Work Text:
Воротник белоснежной рубашки еще хранит в себе аромат дорогого парфюма. Ноты бергамота и зеленого чая сливаются с запахом шампанского, пыли от кондиционера и занудных светских разговоров. Оратор на сцене вещает, вкладывая в выступление всю свою отсутствующую харизму, и Иваизуми, безусловно, нет до этого никакого дела. Он рыскает взглядом по залу. Не ищет – знает наверняка, куда смотреть, но сейчас этого делать не стоит. Во всяком случае намеренно. Сейчас позволительна лишь случайность, смазанный взгляд в сторону, едва попавший в обзор силуэт в не менее эффектном костюме.
Когда выступающий заканчивает и исчезает со сцены под редкие хлопки в зале, ведущий объявляет следующего спикера. Микрофон поддается и с небольшой хрипотцой доносит до зала его слова.
— Тоору Ойкава, руководитель подразделения продаж.
Зал рассыпается приветственными аплодисментами, и на контрасте может показаться, что объявили настоящую суперзвезду. Такое происходит каждый раз, когда выступает Ойкава, а все потому, что в нем харизмы хоть отбавляй, так еще и ума с профессионализмом неприлично, оскорбительно много. Ну и… он умеет очаровывать, чего уж таить.
Иваизуми не сводит глаз, когда Ойкава поднимается на сцену. Чуть склонив голову набок, он неосознанно подается вперед – и несколько рядов, заполненных людьми, размываются, становясь не более, чем визуальным шумом перед сценой.
Ойкава начинает выступление со своего фирменного приветствия; легкий взмах руки и незаметное прикосновение к кликеру, чтобы открыть первый слайд – этого достаточно, чтобы все внимание сконцентрировалось на нем, так безропотно, словно центр тяжести зала сместился напрямую к сцене. Ойкава никогда не требовал этого внимания напрямую. Он просто изначально вел себя так, словно оно уже принадлежало ему. Впрочем, так ведь оно и было?
По залу проходятся приглушенные шепотки – кто-то отмечает то, как идеально сидит на нем костюм; кто-то, видимо, действительно увлеченный работой, отмечает актуальность темы доклада. Но есть среди привычных обсуждений и мысли другого рода – те, слушать которые Иваизуми не надоест, кажется, никогда. И вот оно: двое молодых мужчин, сидящих прямо перед ним, обмениваются короткими наблюдениями.
— Этот парень такой уверенный, словно совсем ничего не боится.
— Ну, это же Ойкава-сан. Ты видел его прошлогоднее выступление? Он тогда половину зала заставил пересмотреть свои планы на квартал.
— Да уж, с таким человеком сложно конкурировать.
— Я думаю, есть немало людей, которые мечтают его обойти.
— Ну, один точно есть.
— Это который постоянно подбирает противоположные темы для докладов?
— Он самый. Говорят, они друг друга терпеть не могут.
Иваизуми подносит кулак к губам в попытке сдержать рвущийся наружу смешок. Терпеть не могут. И вправду. Люди видят только то, что хотят видеть: спорящие темы докладов, напряжение между представителями двух лидирующих корпораций, профессиональную вражду на грани с ненавистью друг другу. Люди видят картинку, которую интересно обсудить, видят развлекательное шоу с двумя клоунами в деловых костюмах – идеальных для взрослого мира. Люди видят кого угодно, но не просто Тоору и Хаджиме, которые прошлым вечером спорили о том, какой шрифт лучше подойдет для слайдов презентации, а после отмечали законченные работы раменом.
И так, конечно же, лучше для всех.
Ойкава подходит к выступлению со знанием дела: вещает поставленным голосом, не душит лишними деталями и старается вести диалог с залом, задавая вопросы по ходу повествования. Расслабленный, профессиональный – просто само совершенство, идеальный винтик корпоративного мира. И все же даже на этом алмазе Иваизуми замечает едва ли видный взгляду обывателей скол: между девятым и десятым слайдами, когда Ойкава скрывается за стойкой, чтобы подсмотреть в лист с текстом своего выступления… о, да, на долю секунды Иваизуми успевает заметить на лице Ойкавы все, что ему было нужно: машинально приподнявшиеся уголки губ, рука, взлетевшая поправить и без того идеально уложенные волосы, на мгновение дольше затянувшаяся пауза. Письмо дошло до адресата.
Иваизуми не беспокоится о том, что Ойкава может сбиться с выступления – он знает наверняка, что ничего не способно нарушить стройность его слов. Ойкава смог бы увлечь людей даже выступая с прогнозом погоды на позапрошлый год, что уж говорить о докладе на волнующую всех последние месяцы тему.
Выступление движется к своему логическому завершению. Иваизуми и так знает его уже наизусть, а потому позволяет себе опустить взгляд на собственный планшет в руках. Пальцы сжимают листы, быстро пробегаясь по ним, чтобы повторить последовательность абзацев. На последней странице, ровно после финальных выводов, его взгляд замечает то, чего там быть никак не должно – на него смотрит рукописный текст, явно не предназначенный для озвучивания в микрофон.
«Буду ждать тебя за сценой после выступления. Мы на одной стороне, помнишь?»
И когда он только успел его написать? Еще вечером здесь ничего не было, а все утро они были вместе… Иногда пронырливость Ойкавы сводила Иваизуми с ума. Но он бы, конечно, слукавил, если бы сказал, что ему это не нравится.
Когда Ойкава прощается с ведущим и слушателями, он на мгновение бросает взгляд в зал и даже не пытается быть осторожным – смотрит настолько очевидно, что Иваизуми невольно чувствует, как внутри него что-то переворачивается. Он медленно сглатывает, провожая взглядом высокую фигуру в идеально отглаженном костюме. Ровная осанка и гордо поднятая голова не расслабляются, даже когда он спускается по ступенькам.
— Еще раз поблагодарим за столь интересный доклад нашего гуру продаж. И следом я хочу пригласить на сцену Иваизуми Хаджиме, продуктового директора компании, не нуждающейся в моем скромном представлении.
Ведущий замолкает, бегло осматривая зал и улавливая ожидаемую реакцию, что запустилась незамедлительно – перешептывания, повышенное внимание, легкое напряжение и ожидание того, чем же ответит Иваизуми докладу своего вечного оппонента на этот раз.
— Готов поклясться, что порядок выступлений это чистая случайность, — отшучивается ведущий, пока Иваизуми, откровенно не проявляющий никакой реакции на эти заигрывания с любопытной публикой, уверенно поднимается на сцену и занимает свое место за стойкой.
В этот раз, к удивлению многих, тема его доклада не звучит как очевидный ответ предыдущему спикеру, не звучит как спор – наоборот, это скорее логическое продолжение, попытка посмотреть на ту же проблематику, но под другим углом – через призму его, Иваизуми, опыта. Все идеи, озвученные Ойкавой со стороны продаж, маркетинга и изучения глубинной психологии потребителей, теперь словно проходят огранку, складываясь в единое целое, чтобы показать, как именно эти наблюдения применимы к жизни и к тем проектам, над которыми трудятся люди их сферы.
Слайды сменяют друг друга один за другим. В отличие от Ойкавы, увлекающего людей историями и живой подачей, Иваизуми больше убеждает фактами. Не сухими, но выстроенными в настолько четкую систему, что к концу выступления даже самые сложные закономерности начинают казаться очевидными вещами вроде того, что небо синее.
Где-то в зале две статных женщины переглядываются друг с другом и обмениваются мнениями, чей доклад лучше. Это уже своего рода ежегодная традиция этой конференции – и вместе с тем олицетворение того, как мало людям нужно для того, чтобы запустить сплетни, поверить в них и жить в иллюзиях, в красках представляя, как одни из главных лиц конкурирующих компаний друг друга ненавидят.
Озвучив выводы и опустив взгляд в свой конспект, Иваизуми еще раз касается пальцами небольшого послания, оставленного только для него, а затем, попрощавшись с залом и ведущим, он поправляет манжеты белой рубашки и также гордо и уверенно спускается по ступенькам со сцены. Он не возвращается на свое место, вместо этого предпочитая последовать инструкции – и через мгновение оказывается за дверью зала.
Поглотивший его коридор – светлый и длинный, скрывающий в себе несколько дверей в гримёрные и подсобные помещения. Людей здесь нет – кто, в конце концов, будет шариться по коридорам и подсобкам, когда в зале идут интересные выступления, а в холле накрыты закуски и разлит алкоголь на любой вкус?
— Отлично выступил, — голос окликает его из-за самой ближайшей двери, прежде чем следом показывается сам Ойкава. Галстук его теперь слегка расслаблен, но в остальном он все также неотразим.
— Ты тоже неплохо, — преуменьшение очевидно, и Иваизуми позволяет себе неприкрытый смешок.
— Неплохо? — Ойкава строит обиженное личико, но голос – чистое озорство.
— Неплохо выкрутился, когда потерялся в тексте, — Иваизуми делает шаг вперед. Теперь, остановившись ровно напротив вывески, предупреждающий о соблюдении тишины за кулисами; он встречается взглядом с чужой игривостью, зрачки отражают блеск жёлтых ламп.
— Я не потерялся! Я… это вообще-то всё ты, — Ойкава складывает руки в замок на груди, но тут же распускает его, словно не в силах играть обиженного прямо сейчас. Вместо этого, он подходит ближе и почти что прижимает Иваизуми к стене своим присутствием, — я не ожидал, что ты оставишь мне записку, — смешок такой же тихий, ироничный – по-хорошему, он сам виноват, что не перечитал доклад перед выступлением и не увидел послание раньше.
— Но ты ведь тоже? — оказавшись буквально загнанным в угол, Иваизуми не теряется, вместо этого его рука медленно поднимается, пальцы сжимают край черного галстука. Движение за движением, он методично наматывает его длину на кулак, пока, наконец, не вынуждает Ойкаву податься вперед. Так близко, что теперь он может разглядеть отпечатавшийся на его скуле узор от перстня.
— Просто я знал, что ты прочитаешь текст заранее, — отвечает так, словно ничего не происходит и опирается ладонями в стену по обе стороны от человека напротив – в первую очередь, разумеется, чтобы удержаться на ногах, — и мне было важно, чтобы ты не забывал.
Игривость в голосе Ойкавы сменяется чем-то пугающе близким к серьёзности. Он выдыхает медленно, и тепло оседает на щеке Иваизуми.
Иваизуми тянется за чужим дыханием. Он чувствует, как что-то знакомое растекается по его груди. Оно бестелесное и в то же время явственно ощутимое – взяв исток прямиком из сердца, омывает солнечное сплетение, щекоча, захлестывает нижнюю часть живота, на мгновение превращаясь в нечто почти что раскаленное, пока наконец не находит покой, кажется, во всем его теле разом, заставляя сфокусироваться только на этом: на человеке перед ним, на том, как его жар окутывает с обеих сторон; на его голосе, который все еще действует на него дурманяще и пьянит сильнее тех сомнительных коктейлей, что подают на входе. Удивительно, что за столько лет в нем не выработалась и капля иммунитета к этим чарам.
— Как будто я мог забыть, — слоги оседают один за другим, заменяя собой призрачные сантиметры, разделяющие их лица. И когда кончик его носа едва прикасается к носу Ойкавы, Иваизуми замирает, совсем не собираясь торопиться, — ты же знаешь, что во всей этой корпоративной мясорубке ты мой единственный союзник. Ты. Всегда ты, — он кладет свободную ладонь на щеку Ойкавы, медленно скользя по нежной коже. Такие откровения и неприкрытая сентиментальность для Иваизуми редкость, но всегда глубоко честная – в первую очередь перед самим собой.
— Дурак, — Ойкава смеется, и отголоски его смеха оседают на коже. Сердце Иваизуми сбивается с привычного ритма – ровно настолько, чтобы здравый смысл и осторожность на мгновение перестали иметь значение. Пальцы его руки медленно подбираются за воротник рубашки Ойкавы и слегка оттягивают белоснежную ткань, обнажая полотно шеи и фиолетовый узор, расцветающий здесь еще с прошлой ночи. Иваизуми улыбается – самодовольно и немного хищно.
— Если бы они знали, что ты прячешь под этим прилежным образом, — он не просто дразнит, он гордится своей работой. Кончики пальцев – теплые и слегка шероховатые, прикасаются к отметине, ласково очерчивая ее границы, и вслед за его движениями на коже выступают заметные мурашки. Иваизуми совсем не скрывает своего удовлетворения от их маленькой тайны.
А Ойкава тает. Совершенно невозможно держаться, когда Иваизуми такой. Прикрыть глаза на мгновение становится достаточным для того, чтобы мысли застлало вязким маревом воспоминаний – сладких, все еще ощутимых как яву: руки, направляющие его уверенно, сминающие достаточно, чтобы показать силу и оставить следы, но не достаточно, чтобы причинить настоящую боль. Жадный язык, отчаянно зализывающий свежий укус, и сам Ойкава, требующий, почти что умоляющий о большем. Ночью это казалось благословением, сейчас же – чистейшей пыткой.
— Нас могут застукать, — с видимой неохотой напоминает он, но сам уже откидывает голову назад, подставляя шею под прикосновения пальцев. Губы его теперь разомкнуты и отчаянно ловят сухой воздух, пока сам Ойкава пытается найти опору в своих совершенно ватных ногах.
— Не делай вид, что тебе это не нравится, — слова соскальзывают с ленивой хрипотцой, его дыхание вновь обжигает губы и тут же исчезает. Свободная рука ложится на поясницу, сминая ткань белой рубашки, когда Иваизуми прилагает небольшое усилие, чтобы не позволить Ойкаве отстраниться.
Как назло – из зала доносятся густые, громкие аплодисменты. Они звучат, как обратный отсчет: первый блок выступлений закончился, еще немного – и двери распахнутся, выпуская в коридоры десятки людей.
— Сейчас точно кто-нибудь выйдет, — с ощутимым разочарованием в голосе вздыхает Ойкава, чувствуя, как руки, еще мгновение назад держащие его крепкой хваткой, расслабляются, позволяя ему отстраниться.
Сам Иваизуми выпрямляется следом и отточенным движением поправляет свой пиджак. Его брови теперь слегка сведены к переносице, а взгляд сосредоточен. Из них двоих он всегда чуть лучше умел возвращаться в реальность. Или, возможно, лишь притворяться, что вернулся.
— Я пойду в холл, а ты подожди пару минут и после возвращайся в зал, — предлагает Иваизуми уже привычный план, проверенный годами совместных мероприятий и украденных минут. Спрятав руки в карманы, он разворачивается в сторону выхода.
— Тебе ужасно идет роль загадочного стратега, знаешь? Ты в ней особенно горячий, — то, как умело Ойкава растягивает слова ровно с той интонацией, что всегда была запрещенным приемом, не поддается никакому здравому смыслу.
— Тоору.
Иваизуми замирает у двери, и его внутренняя борьба становится настолько очевидной, что чужой учащенный пульс раздается в ушах мелодией поражения. Он разворачивается и сокращает дистанцию так быстро, что Ойкава не успевает заметить, как оказывается прижатым к стене. Губы находят чужие и никто из них больше не пытается быть осторожным. Поцелуй нетерпеливый, жадный, граничащий с отчаянным желанием послать к чёрту запреты и показать его всему миру. На мгновение в коридоре больше не слышно ни разговоров за стеной, ни гудения ламп над ними – лишь сбитое дыхание двух людей, которые никак не могут насытиться друг другом. Лишь шорох ткани и задушенные поцелуями вздохи, слишком честные для тех, кто весь день притворялся чужими. Иваизуми останавливается первым, не отказав себе в удовольствии прикусить губу Ойкавы напоследок – и этого хватает, чтобы вызвать у него жалобный всхлип.
— Жестоко, — жалуется Ойкава, но его глаза затуманены и блестят от болезненного желания.
— У тебя есть время придумать план мести, — Иваизуми скалится по-волчьи и наскоро поправляет воротник и галстук Ойкавы так, чтобы он выглядел сдержанно и прилично, — всё, вперед. Не забудь подождать пару минут, — не удержавшись, Иваизуми задерживается еще на мгновение и оставляет целомудренный поцелуй на лбу Ойкавы, прежде чем наконец исчезнуть за дверью холла.
Ойкава, как и обещал, выдерживает небольшую паузу – кажется, она нужна не столько для того, чтобы Иваизуми исчез и ни у кого не возникло подозрений, а сколько для него самого, чтобы отдышаться и хотя бы немного остыть.
План мести? К вечеру он будет не один.