Work Text:
На второй месяц после смерти капи… Пипа Госпожа ставит перед ней шахматную доску. Перечеркнутое повязкой лицо выглядит непривычно и даже пугающе, глаз ее лихорадочно блестит, но голос привычно тверд и самую чуточку — насмешлив.
— Сыграем? — не столько спрашивает, сколько приказывает она. Протягивает два сжатых кулака и чуть вызывающе покачивает ими.
Серас недоверчиво хмыкает, легонько ударяет ладонью по левой ее руке, а там — белая фигура. Ну надо же, как повезло…
Виктория спохватывается не сразу. Свое застенчивое: «Вообще-то, я умею только в шашки», — она произносит на восьмом ходу.
Ее белые основательно потеснили черных Госпожи на край поля. Но ведь она не соврала! И не кокетничала, не осторожничала, не набивала себе цену!
А еще она вообще не понимает… вот то, что сейчас на доске — это хорошо для нее? Что ей делать дальше? А как она…
— Я знаю, — спокойно произносит Госпожа. — Но он — умеет.
Госпожа играет, почти не глядя на доску. Все это время она пристально следит за Серас. А потом резко протягивает руку и делает жест, от которого Виктория невольно отшатывается: будто Хозяйка дернула ее за косичку, как противный мальчишка.
Вот только у Виктории нет кос, она бы из своих волос даже одну не заплела. Но почему-то ей…
— Неприятно? — спрашивает Госпожа мягко, так необычно… голос ее будто лучится сочувствием.
Но тут же — становится гораздо строже.
— Тебе нужно хорошенько подумать.
В свой подвал… вернее, в то, что осталось после налета нацистов, Виктория возвращается подавленной. Привычные стены не дают ей успокоения. Она идет так осторожно, словно боится задеть кого-нибудь плечом случайно. Оглядывается на тень на стене: вроде бы ее собственная…
В том-то и дело — только ее. А должна быть и вторая тень, тонкая, дрожащая, почти незаметная… как жар над асфальтом. Как вторая душа — над ее собственной.
Она вздрагивает, вспоминая безжалостно спокойный голос Госпожи. Прикусывает губы до крови: «Алукард ничего не успел рассказать тебе, верно?»
Говорила она так, словно это было в порядке вещей. «Он всегда был скуп на любые подробности», — со вздохом проговорила леди Интегра. Но она-то хотя бы могла приказывать ему, выпытывать что-то, пользуясь своим хозяйским положением. Еще у нее были дневники отца и деда, целая библиотека, если ей верить. А Серас… а что ей оставалось? Двигаться потихоньку внутри самой себя. Нащупывать следы почти вслепую. И еще больше она, конечно, не нащупывала, не замечала вовсе, увы ей…
Хвала Тьме, Небесам — чему угодно хвала! Леди Интегра была очень милосердной Хозяйкой. И знала гораздо больше нее. И так пеклась теперь о Серас…
— Уясни сразу. Я забочусь не о нем.
Вот какая она сильная! Как легко она говорит это — «забочусь», и как удивительно, как приятно слышать это…
— Хоть он и играл в шахматы неплохо, — Серас попыталась представить себе, при каких вообще обстоятельствах эта игра могла произойти, и даже поймала себя на легкой ревности (понять бы к кому). — Но мне важно только твое душевное здоровье.
«У меня ведь и осталась только ты одна», — Серас почти растаяла от ее слов. Но потом…
Потом — Госпожа стала такой, как ей полагалось быть. Почти безжалостной.
— Ты давно с ним не разговаривала, не так ли? Неделя, может, две?
— Ну, — Серас слегка замялась. — Три, наверное. Даже больше…
Капитан Бернадотте… Пип… Госпожа отчего-то упрямо не звала его по имени. Только «он» или иногда даже «это». Будто он не был живым, настоящим!..
Он ведь живой?..
— Это зависит только от тебя, — в голосе ее на секунду мелькнуло нечто вроде сожаления. Видимо, капитан Бернадотте очень хорошо играл в шахматы.
Думай и впредь, что тебе нужно оставить от них — так сказала Хозяйка. Теперь ты отлично играешь в шахматы. Одним глазом тоже будет смотреть легче, а это полезно, уж поверь. Возможно, завтра ты свободно заговоришь по-французски. И чем больше леди Интегра говорила, тем холоднее становилось Серас, а ведь она уже мертва…
— Но как же… — вырвалось у нее.
— Иначе гораздо… сложнее, — сдержанно пояснила Хозяйка. — Печати Кромвеля у твоего Хозяина появились неспроста.
И она коротко, очень сухо рассказала Серас, что Господин на момент своего вынужденного знакомства с Хеллсингами мало походил на что-то разумное… для наметанного глаза, конечно. Привычка крепко держала его тело, но он больше походил на аристократически красивую куклу. Двигался дергано и рвано: еще бы, ведь изнутри его хватали и дергали за «ниточки» сонмы чужих душ.
— С ними можно справиться, — рассказывала Хозяйка так, будто речь шла о каких-то тараканах. — Растворить их в себе. Это будет происходить постепенно. Ты заберешь все полезное, что они смогут дать тебе. И останешься одна.
— Но почему тогда Хозяин…
— Слишком много жрал, — грубовато рубанула леди Интегра. — Не мог впитать все, что поглотил. Позволил им остаться внутри себя свободными — и вот, что получилось.
Она указала на куб асфальта с проявившейся на нем Печатью. На то, что держало целым и невредимым его рассудок… насколько это вообще было возможно.
— Но я не могу запретить тебе делать это. Это в твоей природе, — она вздохнула, словно сетуя на какую-то болезнь желудка или вроде того. — Я готова помочь тебе, но останется он или нет — решать тебе. И это будет трудно.
И она описала, как это будет. Что если Серас в самом деле хочет оставить себе капитана Бернадотте, ей придется искать его, звать его каждый день внутри себя, приманивать его. В ней еще слишком мало душ, чтобы он торчал на виду. Каждую ночь ее сущность будет пытаться поглотить его, слить с собой, растворить бесследно. Каждую ночь ей придется возвращать его… как?
— Как ты себе это представишь, так это и будет, — хмыкнула Хозяйка. — Хочешь, представь это как поиски сокровища. Или, что больше похоже на правду, — найди внутри себя болото.
Да, болото. Самая непролазная, самая темная и голодная часть души, в которой никогда не было света. Опускайся на колени и ползи. Попытайся найти его лицо. Выкапывай его, тащи, поднимай изо все сил. Они могут заканчиваться. Он может молить тебя о покое: не думай, что быть фамильяром так уж легко для покоренной души. Будешь дуть ему в ледяные губы. Возможно, ты найдешь не всего его, а лишь часть — в шахматы он, скорее всего, играть постепенно разучится. А может — забудет, кто он. Может, уже забыл.
— Решать тебе. Если ты очень захочешь, он будет настоящим, — закончила леди Интегра.
— А если я не смогу? — робко уточнила Виктория, на что Госпожа так обожгла ее взглядом, что…
— Если ты не захочешь, у меня будет прекрасный соперник по игре. С тринадцати лет не разминалась в шахматы, — отчеканила она по буквам.
Как будто это было что-то личное. И капитан Бернадотте… ох, бедная Госпожа — вот что успела подумать Серас. «Она скорбит по нему и скучает, жалеет, что не спасла, уверена, что спасла бы…» — с болью подумала Виктория, представляя леди Интегру посреди того ужаса, в который превратился особняк…
Но она — справилась бы. И спасла бы — Виктория в этом не сомневалась, у нее от одной фантазии об этом дух захватывало. И Пип был бы жив. И леди Интегре не пришлось бы хоронить его изуродованный труп, справляться о родственниках, о наследстве, об этом всем… и было бы, с кем играть в шахматы изредка, да?
Но всем этим она готова была пожертвовать! Ради ее, Серас, спокойствия.
Леди Интегра чуть опешила, когда Серас бросилась обнимать ее, такую исхудавшую от горя, такую тоненькую и нежную на вид… она напряглась, а потом — так же легко расслабилась.
— Выбирай, — сказала она мягко. И даже тихонько поцеловала в макушку — одним дыханием обозначила.
— Но я…
— Выбирай, что лучше для тебя, — отрезала Хозяйка. — Но помни, что я присматриваю за тобой.
Сперва будут Печати — если понадобится. А потом? А потом ее семья знает и другие способы. Знает подход к самым опасным тварям. И умеет приручать их.
Целый день после этого Виктория лежит без сна и вспоминает: огромная, жуткая, бесформенная масса. Тысячи лиц и глоток, жаждущая, плотоядная, смертоносная — то, что ее Господин исторг из себя, будто бы с облегчением. То, что питало его, населяло его. То, что могло убить и его самого. Разорвать изнутри. Свести с ума. Как быть ему, одному, наедине с такой огромной, проклинающей его толпой?
Серас задавала себе эти вопросы, спускаясь все глубже и глубже в омут. Будто соскальзывая по спирали, на каждый виток — новый вопрос. И только эхо вместо ответа на него.
Ответ приходит к ней, когда она опускается на колени: в том месте, где должно быть самое дно, где копнешь — и самые страшные воспоминания о смерти родителей…
В том месте появилась новая могила. И Серас начинает рыть.
В конце концов, говорит она самой себе, у господина их были тысячи тысяч. У меня господин Бернадотте — один.
В конце концов, наклоняется она, нежно проводя пальцами по его бледному, прекрасному, спящему лицу… «В конце концов, он отдал мне свою жизнь сам, я ведь не забирала ее».
В конце концов, не так уж ей интересны шахматы. Она больше в шашки.
Это Виктория говорит самой себе, нежно целуя его губы — до тех пор, пока они не отвечают ей.
Я готова рискнуть — так говорит себе Серас.
Нужно следить за собой, быть осторожной. Замечать, когда он снова захочет улечься в могилу, все ей отдать — ах, ведь он уже сделал так однажды, глупый, глупый… Безмерно любимый. Так она думает. По крайней мере — пока.
— В конце концов, у меня есть вы, — сияя нежной улыбкой, сообщает Серас леди Интегре. — Я могу посмотреть, как вы играете…
«Я могу надеяться, что если он захочет убить меня, вы поможете мне», — договаривает она одним взглядом, пока широко улыбающийся Пип воплощается из теней напротив леди Интегры. Предлагает ей партейку, можно на интерес, а можно — на упаковку донорской крови, раз уж у него слегка поменялась валюта теперь.
Лицо Хозяйки неподвижно, но Виктории мерещится, что во взгляде ее по очереди сквозят облегчение и сожаление. Надо полагать, ей тоже неприятно окончательно убивать тех, к кому она привыкла. Но вслух она говорит:
— Я играю черными.
И Серас становится гораздо легче.
Получается, раз первый шаг все равно за ней, у нее есть право на ошибку.
И на то, чтобы потом отыграться — тоже есть. Пусть она и не хочет думать об этом.
Капитан Бернадотте уверенно делает первый шаг.
И Серас понятия не имеет, что он значит.