Work Text:
С Антоном что-то не так.
Подомацкий, конечно, не говорит об этом другу — у Димки и так забот хватает, не говорить же ему — слушай, твой сын какой-то не такой. Тем более и описать сложно, в чём проблема — ну хочет сын защитника стать вратарём, не Подомацкому критиковать.
Но что-то не так.
На первый взгляд — ребёнок как ребёнок. Крохотные коньки, щитки, маска — всё как положено; Подомацкий подвозит его как-то на тренировку, сам выгружает баул, Антон благодарит — и в глазах его вдруг мелькает... что-то. Подомацкого передёргивает; Антон моргает, улыбается — карие глаза теплеют, кажутся почти человеческими.
Почти.
Они дружат семьями, конечно; Подомацкий сидит с Димкой, обсуждает знакомых.
— Тогда он его и съел... — говорит он, и Антон поворачивает голову от своей мозаики.
— Съел? — спрашивает он — не своим голосом. По спине пробегает холодок.
— Если вратарь из запасного становится первым номером, то говорят, что он второго съел, — тут же поясняет Димка, тянется потрепать сына по волосам. Антон наклоняет голову, подставляется; не сводит взгляда с Подомацкого.
— Понятно, — говорит он; потом словно рябь пробегает по воде, и он обращается к маме уже обычным своим детским голосом, спрашивает что-то про ужин; Подомацкий смаргивает наваждение.
Что-то с Антоном не так.
Возрастные этапы развития он проходил как положено — в нормальное время научился стоять, ходить, говорить; во вратарскую униформу вцепился — рано. Вцепился и не выпустил; как будто одержим был этой идеей, сказал однажды Димка, и Подомацкий невесело хохотнул.
Ну да. Одержим.
Николаич — замечает, да не то. Талантливый парнишка, говорит он; будет толк. Подомацкий не спорит — не спрашивать же, видит ли Николаич то же самое, что видит сам Подомацкий; кто знает, вдруг это он дурак. Напридумывал себе.
Собственные карьерные метания отвлекают, к счастью. Подомацкий бьётся в двери Суперлиги, но колени его не дают полноценно вернуться — он торгуется с собой, но в итоге решает всё же закончить. Пора, пора; всё намекает, что пора. И возвращается он, разумеется, в Ярославль — там нужен тренер вратарей; тренировать предстоит Антона.
Антон вырос — Подомацкий видел фото, конечно, но лично как-то всё не встречались; круглолицый, похожий на обоих родителей сразу; похожий в целом на обычного подростка.
При Димке он и правда совершенно обычный — сын, не вратарь; на тренировках же...
Николаич говорил о таланте; талант действительно есть. А ещё есть что-то тёмное за решёткой шлема, что из просто одарённого мальчишки делает... Подомацкий радуется, что он не полевой. Не хотел бы он выходить играть против Антона и его... его друга.
Со стороны и не заметно, должно быть, если не присматриваться, только вот Подомацкий видит, замечает. Реакции чересчур быстрые, если Антон не успевает себя поймать; взгляд расфокусирован, но он сканирует пространство, слышит то, чего не должен бы слышать; он надевает шлем, и защита для шеи опускается на грудь, как раззявленная челюсть.
Антон — кажется, пока не догадывается, что его раскрыли; всё чаще на тренировках он выпускает друга погулять. Подомацкий знает уже — когда у Антона делается такое лицо, говорить с ним о чем-то, кроме игры, не стоит; он не запомнит, потому что слушает вовсе не Антон.
Друг его — жадничает. Антон не попадает в состав на игру, узнаёт, что это решение Подомацкого; в тренерской он — у кого угодно другого Подомацкий назвал бы это истерикой, но друг Антона в истерики не впадает. Он давит, ледяным голосом, пустым взглядом; Подомацкий вздыхает, закрывает дверь тренерской на ключ.
— Позови хозяина, — говорит он устало; друг Антона смотрит на него карими глазами — глазами Димкина сына, и снова по воде пробегает волной мелкая рябь; карие глаза моргают, и на Подомацкого смотрит Антон.
С Антоном можно уже разговаривать. Подомацкий разъясняет ещё раз, что с тренером спорить не стоит; ротация, неигровые причины, у них есть резон ставить на игру Сидорова; Антону нужно отдыхать. И пусть другу своему передаст.
— Но я хочу играть, — упрямо говорит Антон.
— Ты или он? — Подомацкий хмурится; Антон смотрит исподлобья, но это всё ещё Антон, не друг его.
— Оба. Я хочу играть. Он должен играть. Мы... сосуществуем.
Это спорно.
— Не уверен, что это так можно назвать, — Подомацкий хмурится. — В любом случае, уясни. Тренерские решения не обсуждаются. Ни твоё положение, ни твой талант, ни твой... друг не дают тебе никаких привилегий. Держи его под контролем, или у нас будут проблемы.
Антон принимает его слова во внимание. На следующий год они берут кубок, потом Антона начинают отправлять в командировки по системе; друг его сидит тихо, не вылезает. А вот потом...
Антона отправляют в Тольятти, и оттуда Подомацкий слышит тревожные новости. Иванников не выдерживает конкуренции, слышит он; друг Антона проголодался, продолжает Подомацкий про себя.
Летом Антон возвращается — повзрослевший; он приходит на тренировку, пред-предсезонка, просто покататься, и там Подомацкий не выдерживает.
— Как там твой друг? — спрашивает он; Антон наклоняет голову, опирается на клюшку. Друг всё так же рыщет за маской; он тоже повзрослел, замечает вдруг Подомацкий. Хм.
— Это и ваш друг тоже, — говорит Антон своим голосом; глаза у него чужие — но тоже знакомые, ужасно знакомые.
— Таких друзей у меня нет, — тут же возражает Подомацкий, но сам вдруг сомневается; Антон чуть улыбается, поправляет шлем, берёт поудобнее клюшку.
Снова обмен; за Ярославль Антон так и не успевает сыграть, его посылают далеко, далеко, на край географии. И там — у Владивостока хорошая вратарская бригада, пишут эксперты; Подомацкому тревожно становится за Серебрякова. Тот, впрочем, оказывается сообразительным — спасает себя, уезжает в Нижний; Димка едет в выезд на Дальний Восток, привозит оттуда Подомацкому привет от Антона — и от их общего друга; Димка не понимает, конечно, о каком друге речь.
— Всё ваши вратарские штучки, — говорит он; Подомацкий решает не пояснять.
Общий друг; холодок по спине. Подомацкий думал, вспоминал; могло ли так случиться, что это он... что это он познакомил Антона с тем другом, хоть и не хотел? Хоть и сам не знал. Он перебирает фотоальбомы — почти находит ответ; даты сходятся. Подомацкий смотрит на фотографию, видит на ней себя, держащего шлем; он помнит, что игра тогда шла особенно легко... Не поэтому ли.
Становится ещё больше не по себе.
На лето Антон вновь приезжает — друг его сыто улыбается, свернувшись за маской; Трушков, видимо, оказался неплохой закуской. Финн отскочил легко — одного хватило?
Они это не обсуждают; Подомацкий тренирует и Антона, и друга его, напоминает снова, что нужно держать себя в руках; Антон смотрит на него слишком внимательно. Его друг прислушивается к мнению Подомацкого — видит в нём наставника, видит в нём — проводника, говорит Антон; хотелось бы играть поближе, было бы проще.
Новосибирск ближе Владивостока; меню там разнообразнее. Красиков становится первой жертвой; Сяттери другу Антона как будто не по зубам, или же они смогли как-то договориться. Следующий, впрочем...
Нет, он держится; Подомацкий сам приходит в команду, смотрит на расклад. Денис хороший парень, способный; пока он играет роль бэкапа, друга всё устраивает. Ротация, неигровые причины; с приездом Подомацкого Антон расцветает, и первый сезон проходит прекрасно; вот на второй сезон...
Подомацкий видит этот голод за маской.
— Мы же договаривались, — напоминает он; чужой голос отвечает ему губами Антона.
— Мне нужно играть, — просит, умоляет друг; он голоден, он хочет новую жертву — Антон держит его в узде. Денис его друг, пусть не самый близкий, но Антон не хочет — не желает ему — он приходит к Подомацкому сам, советуется, дёргается, чтобы не выпускать...
Когда приходит советоваться Денис, Подомацкий вынужден быть с ним честен.
— Уезжай, — говорит он. — Ради себя же.
Денис смотрит на него — и не задаёт больше вопросов, отписывается из Нижнего, что приступил к тренировкам; Подомацкий выдыхает успокоенно, ждёт начала сезона.
Финнов этот их друг надкусил да и выплюнул; канадец приходится ему по вкусу. Антон устаёт, но это та усталость, что придаёт сил; Подомацкий видит за решеткой шлема глаза Антона и выдыхает.
Нужен всё равно бэкап — малыша Кокаулина Подомацкий от него бережёт; руководство покупает вратаря из Казани, Мишу Бердина, бросает его на растерзание.
Или?
Подомацкий с ним не работал, не знает, чего ждать; статистика статистикой, личный контакт — это другое. Думает, предупредить ли Бердина о друге Антона; оказывается, что и не нужно.
Первый их разговор — наедине, совершенно обычный — знакомство, самоанализ; на лёд они выходят, когда Антон уже там, и он подъезжает ближе, снимает шлем — наклоняет голову; за карими глазами прячется его друг, выжидает, готовится высунуть раздвоенный язык и попробовать добычу.
— Вы знакомы, я надеюсь, подружитесь, — неловко говорит Подомацкий; Бердин широко улыбается — неестественно широко.
— Знакомы, — говорит он не своим голосом. — Мы с ним... мы очень давние друзья.