Work Text:
— Сань Лан.
Хуа Чэн приоткрыл глаз, сквозь ресницы глядя на божество, что улыбалось ему, приподнявшись на локте. У божества были добрые глаза и нежная улыбка. У божества были зацелованы губы и в беспорядке волосы. Божество было прекрасно, до дрожи, до слез, до благоговейного трепета. Глядя на него хотелось пасть на колени и возносить молитвы, зажигать тысячи фонарей и целовать следы его ног хоть на нефритовых плитах, хоть на пепле.
— Гэгэ так прекрасен, — Хуа Чэн не хотел мурлыкать, но иначе и не выходило, когда его бог, его единственная любовь во всех трех мирах рядом и улыбается ему, недостойному демону, с такой любовью, — Этот недостойный не верит своему счастью.
— Сань Лан, — повторил Се Лянь уже укоризненно и покачал головой, — тебе не следует так говорить о себе. Мой Сань Лан самый красивый в трех мирах и самый достойный.
От таких слов Хуа Чэну казалось, что он может вновь рассыпаться мириадами серебряных бабочек, но в этот раз от переполняющего его счастья. Любовь золотым светом стекала с ресниц его бога, медом ласковых слов лилась с нежных любимых губ. И этой любви до того много, что в ней можно было утонуть. Хуа Чэн потянулся вверх, туда, где склоненный над ним улыбался бог. Пальцы скользнули по нежной коже, лаская щеку, поднялись выше, заправляя за ухо прядь волос, и нерешительно замерли.
— Гэгэ очень добр, — улыбнулся Хуа Чэн, когда рука Се Ляня накрыла его ладонь и прижала к щеке, — Не знаю заслуживаю ли я такой доброты.
Се Лянь лишь покачал головой на эти слова и склонился ближе. Хуа Чэн довольно прижмурился, ощущая на щеках и подбородке легкие, словно касание крыльев бабочки, касания губ. Его бог осыпал его вниманием, не скупясь на невесомые нежные поцелуи, а после и вовсе накрыл ладонью щеку, задев пальцами шнур повязки, и припал к губам. Сладкого выдоха Хуа Чэн сдержать не смог, притягивая свое божество ближе, отвечая на поцелуй с жадностью умирающего от голода нищего, наконец заполучившего лепешку. А чем он отличался от последнего нищего до того счастливого дня, когда его бог вознесся вновь? Пусть и золота он мог не считать, но без любимого божества никакое золото не приносило счастья, а рядом с божеством и черствая маньтоу казалась величайшей драгоценностью. Он и был нищим, последнейшим нищим, пусть лишенным не богатств и крова, а радости быть рядом со своим единственным богом.
Хуа Чэн скользнул ладонью со щеки на шею, по шее к затылку, запустил пальцы в шелк волос, срывая с любимых губ сладкий выдох. Дыхание его начинало сбиваться, становиться частым и неровным.
— Сань Лан, — прошептал Се Лянь, на миг прервав поцелуй и скользнув пальцами по краю повязки, — Сними.
Холодной волной липкий страх обрушился на Хуа Чэна, заставив невольно распахнуть глаз и дернуться от прикосновения. И следом за страхом пришла удушающая ненависть. Ненависть к себе самому, до того неблагодарному, что смеет бояться прикосновений единственного божества. Хуа Чэн натянул на губы насмешливую улыбку, прищурился, восстанавливая самообладание, и медленно качнул головой.
— Гэгэ увидит уродство и расстроится. Не стоит.
— Сань Лан… — голос Се Ляня и впрям звучал расстроенно, но отнюдь не из-за уродства, — Для меня ты в беспредельном великолепии — это ты. И ты, упавший в грязь — тоже ты. Помнишь? Пожалуйста, позволь…
Хуа Чэн помнил. Конечно, он помнил. Каждое слово своего бога он прятал в самой глубине сердца, чтоб в одинокие минуты доставать их и перебирать, словно сияющие драгоценности. И лишь поэтому кивнул, зажмурившись. Повязка соскользнула с лица, и воздух коснулся кожи там, где должен был быть глаз. Невольно Хуа Чэн сдался, ожидая вздоха отвращения, и…
— Ох… — и вправду выдохнул Се Лянь.
— Я ведь говорил гэгэ, что не нужно…
— Бедный мой Сань Лан, — неожиданно прошептал Се Лянь, заставив Хуа Чэна удивленно замереть. Гэгэ не противен этот вид? Гэгэ не отвернулся в отвращении? — Как же тебе должно было быть больно…
Хуа Чэн и без того не верил своему счастью, не верил, что это все не во сне, не в его смелых мечтах, а наяву. Но в следующий миг губы Се Ляня прижались к уродливому шраму на месте глазницы, осыпая его поцелуями. С губ сорвался рваный выдох, и Хуа Чэн не хотел его сдерживать. А груди поднималось что-то большое и горячее, причиняя то ли невыразимую радость, то ли невыразимую боль.
— Гэгэ не противно это уродство?
— Разве это уродство? — прошептал Се Лянь, и Хуа Чэн, приоткрыв глаз, увидел на его лице искреннее недоумение, — Мой Сань Лан самый прекрасный в любом облике. К тому же Сань Лан пожертвовал собой, не желая вредить простым людям. Разве могу я считать след благородства уродливым?
— Гэгэ любит этот шрам, — Хуа Чэн поднял руку и провел пальцем по бугристой неровной коже на месте глаза, наигранно хмурясь, — только потому что этот верующий потерял его в жертве?
— Конечно нет, — не смог сдержать тихого смеха Се Лянь, — Я люблю моего супруга, моего Сань Лана, а раз так, я не могу не любить этот шрам. Разве можно любить дом, но не любить ворон на его крыше?
Хуа Чэн хотел было что-то сказать, продолжить этот, в сущности, ненужный, но приятный спор, но губ его уже касались губы божества, и спорить не хотелось. Не хотелось говорить ни слова, когда можно было целовать, касаться нежной кожи губами и пальцами, вырывая из груди бога короткие вздохи. Спор можно было и отложить.