Work Text:
Циклонуса приходится уговаривать.
Фонари Мортилуса украшать не положено. Исторически, со времен Направляющей длани, их всегда оформляли так: с одной стороны древний глиф имени Мортилуса. А с другой… ну… ничего. Смерть не нуждалась в изображении. Смерть была смертью.
Потом Циклонус провёл множество эонов в Мёртвой вселенной (где смерть не была смертью), а на Кибертроне всё изменилось. Фонари Мортилуса, которые некогда делали и расписывали вручную, теперь массово штамповали, а глифы на них стали печатными. И, что важнее, значение символа… ну, не потерялось, но сместилось. Язык изменился. Алфавит времён Циклонуса, во многом основанный на старокибертронском, превратился в более изящные, но менее выразительные глифы новокибертронского. И для тех, кто знал только новые глифы, старокибертронский был совершенно непонятен. Это если не учитывать всё растущую долю населения, которая вообще читать не умела: рабочих и расходуемых, для которых изучение письменности считалось бессмысленной роскошью. К началу войны единственным узнаваемым огрызком старого языка стал глиф, обозначающий Мортилуса, — и то только как красивый символ на фонариках.
А потом какой-то бунтарь вдруг решил, что имени, которое больше не пишут, на языке, на котором больше не умеют читать, недостаточно. И взял в руки кисточку.
— Расписать фонарь мог кто угодно, вот почему идея была в своём роде гениальная, — говорит Тейлгейт, когда они заходят в лифт. — Ревайнд говорит, сначала рисовали в основном страшные вещи, то, что пугало наравне со смертью или было страшнее смерти, такое. Но потом народ начал рисовать то, что, как они надеялись, могло бы защитить. Вроде как, на одной стороне «Мортилус», а на другой рисунок, чтобы Мортилуса отпугнуть. Так что теперь рисунки в основном жуткие, но в хорошем смысле. Как наш чокнутый.
Циклонус невольно фыркает, услышав подобное определение Вирла, и Тейлгейт сужает оптику в улыбке.
— Спасибо, что пошёл со мной, — он тянется взять Циклонуса за руку, Циклонус тут же переплетается с ним пальцами, уже почти инстинктивно. — Знаю, традиции сильно изменились с наших времён… Твоих времён.
— Верно. — Они выходят из лифта и поворачивают к бару Сверва. — Но сами фонари остались.
— А празднества фонарей у вас тоже был?
— Да.
Осознав, что ответ невольно вышел суховатым, Циклонус в знак извинения гладит Тейлгейта по тыльной стороне ладони.
Празднества Золотого века в Хрустальном городе — как же они блистали! Перед фестивалем Мортилуса Нова и его окружение пару недель будто каждый вечер праздновали: фонари свисали с каждого окна, на каждой улице; с неба квартал Прайма казался звёздным полем. Мир утопал в звёздах — сверху, и снизу, и не понять, где горизонт.
Праздник фонарей — отчасти уединенная медитация, отчасти — изысканное светское мероприятие. Нова украшал огнями главный зал и сады, из кристальных фонтанов лился чистый энергон, а меняющие цвет лампы лишь подчёркивали роскошный фиолетовый и переливчатый розовый. На всех столах стояли нерасписанные фонари, рядом лежали краски и тонкие кисти. Гости кто прогуливался у фонтанов или бродил среди кристальных деревьев, кто занимал места за столом и являл мастерство каллиграфии, превращая один-единственный глиф на фонаре в уникальный шедевр из завитков и тонких изгибов.
Циклонус всегда предпочитал сидеть с кистью в руке, погрузившись в нежный звон энергона о кристалл и тихие разговоры. Он и сейчас прекрасно помнил эти вечера: всюду, куда ни кинь взгляд, фонари, рядом тепло Гальватрона, и время от времени тот улыбается этой своей улыбкой, игриво проводит кистью Циклонусу по колену или по затылку, пытаясь отвлечь от работы.
Циклонус старается об этом не думать. Это — напоминание о том, кем все они стали. Или, возможно, всегда были.
И всё же он ловит себя на том, что с нетерпением ждёт тихого созерцания, простоты и покоя росписи своего первого за шесть миллионов лет фонаря Мортилуса.
Он даже не успевает дойти до дверей бара, как ему прямо в шлем летит банка зеленой краски. Циклонус наклоняется, но не успевает увернуться: банка цепляется за рог и переворачивается, оставляя на нём длинные вязкие потёки.
Сайрен даже не оборачивается посмотреть, в кого попал; судя по его лицу, исполненному чистого гнева, его волнует только то, что он промахнулся мимо Вирла. Вирл же показывает ему жест, который, наверное, был бы весьма непристойным, если бы у Вирла всё ещё были пальцы, и в прыжке прячется за столом. Сайрен бросается за ним, сметая по пути недокрашенные фонари, и так громко выкрикивает обвинения, что стоящие рядом морщатся, прикрывая аудиодатчики. Сидящий в углу Ревайнд, кажется, начинает принимать ставки.
«Да. Действительно, — думает Циклонус, когда первая капля краски добирается до лба. — Как-то так и должно быть». Он и сам не понимает, почему ожидал чего-то другого.
Тейлгейт суетится, пытается утянуть его пониже, чтобы достать до испачканного в краске рога полировочной салфеткой, но к ним уже спешит Сверв.
— Добро пожаловать, народ! Садитесь, куда хотите, мест мно… — Его заглушает грохот с другого конца зала, за которым следуют странные, но незабываемые и безошибочно узнаваемые, если вы их хотя бы раз слышали, звуки: Вирл пытается запихнуть фонарь Мортилуса Сайрену в глотку. — Вообще-то, есть у меня один хороший столик, подальше от движа. Что будете? Как обычно или хотите попробовать мои особые коктейли для празднества фонарей?
— Да это самый обычный энджекс в стаканах с подсветкой, — бормочет Риптайд, и Сверв бросает на него очень выразительный взгляд.
Похоже, здесь собралась большая часть команды. За центральным столом Родимус, по локти измазанный в золотой краске, радостно кричит что-то Наутике, которая сидит над своим фонарём, разочарованно надувшись. Через Наутику перегнулась Велосити и осторожно правит поверх рисунок белой краской, явно пытаясь совершить какое-то чудо художественной хирургии, чтобы его спасти. Рядом с ними что-то усердно скетчит карандашом Брейнсторм, на его шее датапад с надписью «мне запрещено трогать краску». Найтбит хмурится, глядя на свой фонарь с портретом Некробота — по мнению Циклонуса, довольно удачным. Пусть это далеко не единственный портрет Некробота на фонарях в зале, но единственный, где тот улыбается. Десять у противоположной стены бара почти замуровал себя в расписанных фонарях. Нижние — разноцветные и яркие: с друзьями, солнышком, красивыми цветами. Похоже, в какой-то момент кто-то рассказал ему о традициях подробнее, потому что фонари в верхней части груды куда более скромные. На них тоже нарисованы цветы, но это голубые цветы Некромира.
— Он много где меня нарисовал. Не уверен, это я его пугаю, или он хочет, чтобы я его защитил, или он не совсем понимает, для чего фонари Мортилуса, но я стараюсь об этом не думать, в общем… вот! — Сверв машет в сторону свободного столика с нерасписанными фонарями. — Фонари, кисти, краска, трафареты…
— Трафареты? — Циклонус замечает кусок бумаги с вырезанным на нём изображением, напоминающим очень упрощённый глиф Мортилуса.
— Эй, я не смог достать готовые фонари с печатью, понятно? На тех планетах, где мы последнее время затоваривались, с кибертронской праздничной атрибутикой, скажем так, негусто. Вот эти сделаны из защитной пленки и клея, в общем… Имя самим придётся писать.
— Да, они… — Циклонус умолкает, начинает снова, более ровным тоном: — Они… славные, Сверв. Мне не требуется, — и тут в голос всё равно проскальзывает нотка ужаса, — трафарет.
Игнорируя любопытный взгляд Сверва, Циклонус садится и берёт кисть. Итак. Ни красный, ни фиолетовый не кажутся подходящими: смерть не разделяет фракций. Он замечает баночку голубой краски. Немного слишком яркой, но оттенка, который ему полюбился.
Сначала полуспираль. Плотный мазочек краски, он должен почти приподниматься над поверхностью, будто его полагается читать пальцами. Потом — мазок справа налево, и в этом движении всё: проведёшь слишком ровно — потеряется всё величие, слишком округло — и глиф превратится в совершенно другое слово. Затем круг над перекладиной и… и в какой-то момент Циклонус понимает, что разговоры за соседними столиками стихли.
Подняв оптику, он замечает, что на него смотрят.
Что-то внутри сжимается, и он уже было встаёт, чтобы уйти, но встречается взглядом с Рангом: оптика сияет, губы приоткрыты, будто тот пытается вспомнить что-то, что буквально вертится на языке. Сидящий рядом Скидс задумчиво кивает, перехватывает кисть иначе, копируя Циклонуса, и просто ждёт со странной надеждой.
А потом Циклонус видит Тейлгейта. Его прекрасная голубая оптика широко раскрыта, как тогда, когда Тейлгейт впервые слышал, как Циклонус поёт, или как когда заметил, что Циклонус украдкой пробрался на свой первый киновечер. И что-то, что в Циклонусе давно погасло, оживает снова, болезненно пульсируя, словно онемевшая конечность, к которой возвращается чувствительность.
— Можешь показать, как?
Тейлгейт забирается к нему на колени, и Циклонус даёт ему кисть, накрывает его руку своей. Откладывает в сторону незаконченный фонарь и направляет кисть на бумагу, которой Сверв заложил столы, чтобы их не заляпали.
— Представь четыре основных линии, а потом можно добавить детали, какие хочешь, — пробормотал он, медленно направляя руку Тейлгейта, выводя каждый изгиб.
Тейлгейт быстро схватывает суть и переходит к экспериментам с дизайном на обрывках (при этом даже не удосуживается слезть с его коленей, от чего Циклонус смущается гораздо меньше, чем должен бы). Циклонус уже заканчивает выводить глиф на своём фонаре, когда слышит кашель.
— Эм, — Сверв прячет оптику, когда Циклонус поднимает голову. — Не мог бы ты… То есть, мне не то чтобы нужно, но… не мог бы ты показать мне, как…
— Тебя, Сверв, на колени не пущу.
Сверв запинается, но замечает, как приподнялся уголок рта Циклонуса — совсем чуть-чуть.
— Тетрогексианский юмор, да?
Циклонус слегка наклоняет голову вперёд.
— Садись.
Сверв усаживается на стул рядом, и Циклонус объясняет, как рисовать глиф — даже иногда тянется поправить кисть или подвинуть руку в более удобное положение. Неуверенная улыбка Сверва становится всё шире по мере того, как глиф обретает форму, и он радостно восклицает, наконец держа законченный рисунок. Циклонус смотрит на него слегка озадаченно.
Кто-то отодвигает стул напротив.
— Я к тебе на колени тоже не полезу, — улыбается Родимус. В одной руке у него фонарь, в другой — вымазанная в золотой краске кисть.
После Родимуса (которого ужасно сложно учить, но стоит ему наконец понять основы, как становится виден его неоспоримый художественный талант), приходит Ранг. Он почти сразу понимает процесс, после чего долго сидит, хмуро рассматривая законченный фонарь. Скидс чертит глифы идеально, лишь подсмотрев, как Циклонус начертил первый. В какой-то момент Циклонус, дающий указания Хромдому, поднимает голову и видит, что почти все в зале внимательно за ним наблюдают, а у Ревайнда мигает огонек камеры.
Циклонус окидывает их невозмутимым взглядом.
— Ладно, — наконец говорит он и встаёт.
Тейлгейт скатывается с его колен, в визоре мелькает беспокойство, но Циклонус лишь находит стол поближе к центру зала и расстилает побольше чистой бумаги, чтобы видели все.
Все заинтересованно собираются вокруг, даже те, кто с Каминуса, где, кажется, есть свой стиль каллиграфии. Даже Сайрен, несколько потрёпанный, с исчерченными глубокими царапинами руками, пошатываясь встаёт и подходит ближе. Вирл просто встаёт у дальней стены, сложив руки и отвернувшись.
Циклонус всё им пошагово объясняет. А затем как бы между прочим говорит:
— Есть другая техника, дающая столь же хороший результат. Кисть надо держать вот так.
Он высоко поднимает кисть, зажав самый кончик между большим и указательным пальцем, как в когтях. О, вот теперь он чувствует на себе взгляд Вирла. Циклонус старательно не смотрит в его сторону.
— Она сложнее, нужно меньше давить на поверхность, но позволяет добиться удивительной точности.
— Скукотища-а! — громко оповещает Вирл. — Сообщите, когда вы, неудачники, закончите ваш урок рукоделия и займётесь чем-нибудь повеселее.
Он проходит к двери и скрывается за ней, не оглядываясь. Но Циклонус замечает, что он прихватил с собой кисть и несколько баночек краски.
— Привет, — Тейлгейт касается его руки, Циклонус опускает взгляд, и лёгкая улыбка, уже тронувшая губы, становится шире.
— Здравствуй.
Тейлгейт поднимает фонарик. На одной стороне — древний глиф имени Мортилуса. А на другой…
Циклонус очень осторожно берёт у него фонарик. На нём — верхняя часть золотого шлема в форме короны; в центре лба — заметная чёрная точка, видимо, обозначающая отверстие. Сверху вниз через рисунок — белая рука с надписью «утилизация отходов», вытянутый палец касается отверстия, и от точки касания расходятся золотые лучи.
Достаточно мгновения понять.
— Техника «палец в голову»?
Тейлгейт сияет.
— Да!
Циклонус пытается вернуть фонарь, но Тейлгейт отмахивается.
— Нет-нет… Это тебе. Чтобы тебя защитить.
И все сомнения Циклонуса в этой новомодной традиции украшать фонари тают.
— Спасибо.
Праздник продолжается — всё такой же шумный, но теперь трафареты отброшены, а боты, гордо и широко улыбаясь, сравнивают получившиеся глифы. Циклонус подбирает свой незаконченный фонарь с глифом голубого цвета.
А затем, извинившись, уходит к Десять.
Близится Ночь Мортилуса, и корабль сияет от света фонарей.
В каюте капитана их целая гирлянда; все расписаны шикарными глифами и различными вариантами одного и того же жуткого лица — розовым, золотым, красным.
Рядом с Некроботом и древними демонами — Оптимус Прайм, Метроплекс, Джазз, изредка даже Проул. У каюты Вирла один-единственный фонарь: изображение Турболиса Йиппи, Который Мило Потрошит Всех Кто Не Нравится Вирлу, немного грубоватое, но глиф Мортилуса — идеален и выписан со всем старанием.
У каюты Тейлгейта с Циклонусом два фонаря. Золотой и белый на рисунке Тейлгейта блестят в тусклом свете. Напротив — фонарь с безупречным голубым глифом и рисунком таким большим, что почти касается глифа с обоих сторон. В центре — маленький фиолетовый Циклонус, грозно обнаживший меч. Рядом — маленький Вирл с самой нелепо-огромной пушкой, которую только можно представить. Крохотный Рэтчет, готовый метнуть в голову злодея гаечный ключ. Ультра Магнус в ярчайших оттенках синего и с впечатляющим суровым взглядом, и малюсенький Родимус с широкой ухмылкой, обе руки которого окутаны пламенем. Там даже Сверв с его «Первым бластером» наизготовку. Десятки членов экипажа, готовые сразиться с любыми силами зла, посмевшими угрожать Тейлгейту.
А вокруг, на обеих сторонах, на каждом свободном участке — цветы.