Work Text:
Резкий шум двигателей шаттла заставляет Леонарда поднять голову и прищуриться. Он не держит дома оружия — кто в двадцать третьем веке держит, пусть и в Джорджии — но на долю секунды жалеет, что у него нет хотя бы фазера. Какого бы дьявола ни принесло сажать космический шаттл вне специально отведённой площадки, лучше бы ему не делать это на герберы Леонарда МакКоя, иначе, бог ему судья, никакая врачебная клятва не остановит его от нанесения тяжких телесных повреждений.
Фазера у него, может быть, и нет, но когда шаттл всё-таки опускается совсем рядом с его почтовым ящиком, Леонард тянется за прислонёнными к стене граблями, перехватывает их как копьё — смех, и только, но лучше, чем ничего. Гостей он не ждёт, а незваные гости редко бывают к добру.
— Не стреляйте, я сдаюсь! — доносится до него крик, и Леонард не верит своим ушам. Копьё-грабли забыты, и в те секунды, что ему требуются, чтобы спрыгнуть с крыльца и добраться до ворот, в голове доктора пролетает миллион худших сценариев. Он ранен, корабль погиб, он умирает, через минуту шаттл догонит десант клингонов, и уже они оба будут мертвы, Земле грозит опасность, и он здесь, чтобы предупредить его…
Павел выпрыгивает из шаттла, живой и здоровый, улыбается во весь рот, и Леонард возводит глаза к небу, делая несколько глубоких вдохов прежде чем отреагировать на раскрытые руки и заключить своего партнёра в медвежьи объятья.
— Чёрт возьми, Павел, ты смерти моей хочешь? — его голос звучит грубее, чем он собирался, но Чехов не перестаёт улыбаться и крепко обнимает его в ответ.
— Сюрприз?
— Сюрприз, не то слово. У вас же ещё полгода не было Земли в маршрутном листе?
— И сейчас нет, в переговорах с Кардассией-Прайм возникла проблема, мы ассистировали в эвакуации. Всё в порядке, — добавляет он со смехом, и Леонард закатывает глаза.
— У меня старое и больное сердце, мне нельзя о таком слушать от своего партнёра.
— Ты то же самое говоришь, если тебе не рассказывать. Плохие новости тоже есть, у меня совсем мало времени. Остановка в самом деле незапланированная.
— Сколько?
Павел вдруг выглядит страшно виноватым, и Леонард готовится к совсем небольшому числу, но даже так ответ немного выбивает у него почву из-под ног.
— Минут тридцать? Сорок? Мы вообще-то не должны были даже настолько задерживаться, и не садились, стоим на орбитальной станции, но раз уж мы здесь, решили пополнить запасы, а я…
— Воспользовался служебным положением в личных целях, чтобы спуститься на поверхность?
— Вроде того.
Он небрежно пожимает плечами в знакомом, но не своём жесте, и Леонард фыркает.
— Набрался у Джима дурных привычек.
— Мы виделись! — тут же сияет Павел от упоминания имени их капитана. — Несколько месяцев назад, в Гамма-квадранте был огромный проект, мы двигали орбиту луны Ай-О-1, Энтерпрайз тоже там была. Все ждут, когда ты вернёшься. Доктор М’Бенга особенно просил передать, что твой цирк, ты им и занимайся, а то он раньше времени уйдёт на пенсию.
— Пусть получает удовольствие.
Павел у него в саду выглядит как мираж. Окружённый жёлтым — так получилось, он не особенно это планировал, но его сад заполнен герберами, подсолнухами, гелиопсисами и теперь Павлом Чеховым в его жёлтой форменной рубашке с тремя капитанскими полосками на рукаве. Мираж, который рассеется через сорок минут и оставит Леонарда на Земле. Ещё как минимум на год — до совершеннолетия Джоанны, которой нужен опекун в непосредственной близости, пусть его удивительная шестнадцатилетняя дочь и нуждается в супервизии в последнюю очередь.
— Как Джо? — словно читает его мысли Павел, и Леонард недовольно поджимает губы.
— Страшно расстроится, что не застала тебя. У неё соревнования. На Орионе, из всех возможных мест.
— И ты, конечно, сходишь с ума от беспокойства?
— В прошлом году были на Вулкане, что час от часу не легче, но эти гоблины хотя бы не опасные.
— Орион безопасен для туристов, тем более они в составе делегации, — резонно возражает Павел. — А потом, она уже взрослая. Я был на год старше, когда начал службу на Энтерпрайз.
— Ты вундеркинд, ошибка выжившего, — отмахивается Леонард, всё ещё насупившись. — И родители твои такие же ненормальные.
— А твоя дочь, значит, посредственность и заурядность? — подмигивает Чехов, и доктор тянет его ближе к себе, зарывается носом в копну кудрей.
Они виделись в последний раз почти год назад, на Йорктауне — три долгих и одновременно ужасно коротких дня, в которые они гуляли по променадам, заходили в каждый ресторан, на который указывала Джоанна, и в спешке тянули друг друга за одежду, как только она хлопала дверью с заявлением, что у неё на Йорктауне есть собственные планы. Леонард обычно успевал пробубнить вслед что-то о чтобы-в-десять-дома, но едва дверь закрывалась за ней, его ладони уже были у Павла на бёдрах.
Он несколько раз шутил, что у них с Джоанной хорошие отношения только потому, что в его присутствии гиперопека Леонарда процентов на сорок притухает.
— А это ещё что? — вдруг спрашивает доктор, натыкаясь взглядом на выглядывающий из-под воротника форменки недозаживлённый регенератором шрам, и тут же тянется отодвинуть рукой ткань. Заживлял какой-то идиот, остался рубец. Теперь придётся делать второй раз, чтобы убрать уже его, а Павел забудет, конечно, так и останется ходить. — Давно?
— Недопонимание с отрядом ромуланцев, — уклончиво отвечает Павел. Поразительно, насколько он похож на Джима в такие моменты — вот уж в самом деле, учился у лучших, жаль только, что в основном дурному. Он старше, чем был Кирк, когда получил собственное командование, но ненамного. Двадцать семь — разве возраст, мгновение. Леонард отпраздновал свой сороковой день рождения в прошлом году, разменял пятый десяток. Они с Джо сходили на игру и наелись пиццы до тошноты, так что когда Павел вышел на связь, сначала запереживал, что они оба больны, таким несчастным голосом именинник ответил на вызов.
Каждый раз что-то меняется — с их жизнями это неизбежно, с редкостью даже звонков, не говоря о встречах, в какой-то момент он узнавать его перестанет. Даже когда они оба ещё служили на Энтерпрайз, могли не видеть друг друга неделями. Ещё хуже теперь, после того как бывшая жена Леонарда в очередной раз нарушила его жизненные планы и погибла в авиакатастрофе. В авиакатастрофе! Как будто на Земле в 23 веке падают самолёты, это абсурд. Во всех новостях обсуждали целую неделю — подозревали терроризм, саботаж, вмешательство ромуланцев, но ни одна теория не подтвердилась. Отказали двигатели, ничем не объяснить, слепая неудача, трагическая случайность, оставившая Джоанну МакКой без матери, с единственным близким родственником в глубоком космосе в пятилетней миссии.
Потеря матери, спортивная карьера, будущее окончание школы и вступительные экзамены в Марсианский институт свалились на четырнадцатилетнюю девочку одновременно. Леонард запросил увольнение со службы по семейным обстоятельствам.
Время было кошмарное, но они с Павлом хотя бы были вместе на Энтерпрайз. Спок исчез в очередной раз, и Павел — уже коммандер Павел Чехов — заменил его в качестве старшего научного офицера, переведясь с Надёжного. На Кирке вечно не было лица от беспокойства, Леонард каждый день созванивался с Землёй, взяв на себя похороны своей чёртовой бывшей жены, не заведшей себе, кажется, никаких друзей, которые могли бы заняться этим вопросом. Когда он сказал Чехову, что отправляется на Землю на неопределённый срок, тот только кивнул и рассказал, что уже согласился взять командование на USS Челленджер. Как только Энтерпрайз получит назад своего первого офицера, он примет пост. С какой-то стороны это было хорошо — ни одному из них не приходилось принимать решение оставить второго. Ситуация всё решила сама, и Леонард отправился на Землю с подобравшим его USS Ямамото, а Чехов через полгода получил третью полоску на рукаве и сел в капитанское кресло.
Двадцать семь — не возраст, но десять лет во флоте — совсем другое времяисчисление. Павел Чехов рядом с ним уже совсем не тот человек, мальчишкой улыбавшийся ему на мостике, смущённо сводящий плечи вперёд. Леонард не может не любоваться им каждый раз, когда видит — высокий, статный капитан Павел Чехов. Он потянулся вверх в девятнадцать, раздался в плечах в двадцать один. Черты из вызывающих умиление оформились в красивое тонкое лицо, а широко распахнутые серые глаза приобрели стальной оттенок, свойственный только людям, побывавшим по обе стороны жизни и смерти, людям, терявшим сослуживцев, хоронивших друзей. Когда-то тогда Леонард и попался.
— Зайдёшь в дом? — бормочет Леонард ему на ухо, так и не разжимая рук. — На полчаса?
— Мне больше нравится снаружи, — так же негромко отзывается Павел. — Я не устаю от космоса, но иногда приятно побыть на воздухе. Если честно, я боюсь, что не смогу уйти, если зайду. У тебя красивый сад. Я уже сидел в шаттле, когда подумал, что тебя может и дома не быть. И я стоял бы тут как придурок под дверью. Соседи бы полицию вызвали.
— С какой стати? Это и твой дом тоже, — возражает Леонард с возмущением. Почему-то ему важно, чтобы Павел знал об этом. Нет, не знал, чувствовал это. Что этот небольшой старый дом на окраине Атланты, штат Джорджия принадлежит ему в той же степени, в какой он принадлежит Леонарду и Джо.
— Мой дом там, где ты, — только улыбается в ответ Павел. — Остальное уже косметические мелочи.
— И всё-таки, капитан Чехов.
Ладонь Леонарда пробирается ему под форму, и на мгновение он будто снова на борту Энтерпрайз. Земную одежду не шьют из этой ткани. Он проводит кончиками пальцев над пупком, где когда-то сам залечивал глубокий порез — даже зная, на ощупь не почувствуешь, что что-то было, профессиональная гордость удовлетворённо кивает.
— Соседи будут шептаться, доктор МакКой, — Павел улыбается ему в губы, и Леонард целует его, жадно, требовательно, стараясь задержать утекающее сквозь пальцы время. Сорок минут. Тридцать? Двадцать восемь?
— Я так скучал по тебе.
— Спорим, что я скучал больше?
— Я не азартный.
— Ты научил меня играть в покер, а не наоборот.
— Это ни о чём не говорит.
Они не отрываются и на сантиметр друг от друга, одновременно не замолкая и не прекращая целоваться. Леонард хочет услышать всё, что произошло — что случилось с ромуланским отрядом, что он ел вчера на ужин, как принимает его команда, он такой молодой, боже, какой он ещё молодой, Джим был ребёнком в капитанском кресле, Павел едва его старше, какая у него медицинская команда, чем отличается Челленджер от Энтерпрайз, что самое захватывающее он видел за последний год. Двадцати пяти минут недостаточно, чтобы узнать и десятой части.
Они вместе — так или иначе, на одном корабле и нет — практически семь лет, а он всё ещё не знает о Чехове и половины всего, чего хочет знать. Двадцать три чёртовых минуты, и он исчезнет, рассеется у него в руках.
Сорок минут ему подарено, должно быть, за долгое терпение и вредность работы. Больше, чем дано многим другим на флоте — увидеть свою семью во время дальней миссии хотя бы на эти сорок минут.
Он не думал о слове семья добрый десяток лет — какая у него семья, у него горький развод, у него любимая, но отстранённая дочь, у него Павел Чехов — его сослуживец, его любовник, его друг, его чёрт знает кто, его семья.
Однажды он уже говорил эти слова другому человеку, много лет назад. Вставал на одно колено — жаль, тогда в него никто не выстрелил, вышло бы не так больно в долгую. Обещал себе никогда и никому больше не говорить, потому что цена таких слов слишком высока, а он, хоть и азартный, но, как оказалось, плохой игрок.
Ладони доктора обнимают лицо Павла, он всматривается в его смеющиеся глаза и слышит из собственного рта те же слова, в которые давно перестал верить.
— Павел, ты хочешь выйти за меня замуж?
Чехов всё ещё улыбается, но его брови удивлённо взлетают вверх, и Леонарда захлёстывает тревога, он совсем ещё мальчишка, куда ты, старый пёс, лезешь одной ногой из могилы, зачем ты ему сдался…
— Ты серьёзно? — уточняет Чехов, перехватывая его запястье.
Сердце доктора несётся куда-то вниз, он смотрит не на Чехова, а на жёлтый куст вербейника у него за спиной.
— Смертельно.
Вместо ответа Павел бросает взгляд на часы у него на руке, за которыми и тянулся, и качает головой.
— Мы не успеем. Мне нужно быть на борту через полчаса, минут пятнадцать подниматься, а до Вегаса мы быстрее получаса не доберёмся, даже если…
Леонард с усилием отводит взгляд, в вихре собственных мыслей услышав всё-таки чужие слова, смотрит, как в голове Павла начинают разгоняться подсчёты, и обеими ладонями заставляет его снова поднять взгляд на себя, судорожно ищет в нём ответ. В сорок с лишним лет уже не должны колени подкашиваться.
— Это «да»?
— Может быть по-другому?
— Скажи «да» или «нет».
— Это у вас на Юге так положено?
— Павел!
— Да, — смеётся Чехов, и Леонард вдруг чувствует себя таким лёгким, что ему и шаттл не понадобится, чтобы оказаться на орбите. Он прижимает кисть Чехова к своим губам и тоже смеётся, сам не зная, что смешного, и качает головой.
— Так у нас не положено. Положено с кольцом, и на одно колено встать. И одеться во что-то приличное.
— Я переживу.
— Ещё я должен тебя предупредить, что я разведённый отец-одиночка со скверным характером.
— Правда? Вот чёрт, — он слушал бы этот смех всю оставшуюся жизнь, ничуть не изменился за эти десять лет.
— Так ржать, когда тебе делают предложение, тоже не положено.
— Простите, — Павел коротко бьёт себя по губам и изображает серьёзное лицо. — Я не местный, манерам не обучен. А в книге об этикете предложения брака есть что-то о том, что за согласием следует поцелуй?
Вместо ответа Леонард целует его снова прямо в смеющийся рот. Над таким только и остаётся, что смеяться. Романтик хренов, даже кольца не приготовил.
— Значит, через полгода в Вегасе? — ладони Павла скользят ему в задние карманы брюк, и теперь очередь Леонарда удивляться.
— Почему в Вегасе?
— Кажется правильным, принимая во внимание обстоятельства.
— В Вегасе, так в Вегасе.
Он никак не может перестать смеяться. В Вегасе и клоунских костюмах. Леонард уже пробовал с пиджаком, свадебным фотографом, закапыванием бурбона и монограммами на салфетках. У них даже чёртова магнолия цвела на свадьбе, и никакие хорошие предзнаменования не оградили их брак от последовавшей катастрофы. Лучше в Вегасе.
Он тянет Павла за нос.
— Джо поступит учиться, и я подам прошение зачислиться на Челленджер. Хоть медбратом.
— Тебя не возьмут медбратом, ты слишком квалифицирован.
— Значит, старшим врачом.
— У меня уже есть старший врач.
— Ещё немного, и я подумаю, что ты не хочешь видеть меня на своём корабле, капитан.
— С супругами, говорят, ужасно работать.
— А ты много про супружество знаешь?
Они сгибаются от смеха едва не пополам, и Леонард целует его в шею, удерживает за плечи.
— Я тебя люблю, — сквозь выступившие в уголках глаз слёзы выдыхает Павел, с трудом выпрямляясь.
— Спорим, я тебя больше? — откликается Леонард, осторожно вытирая его слезу. Десять лет назад он и вспомнить не мог, как можно смеяться, чтобы до боли в животе, до сводящих скул. Пока не появился Павел Чехов.
— Капитан, погрузка завершена, — доносится незнакомый голос из коммуникатора капитана Чехова, и он серьёзнеет за один выдох.
— Спасибо, Джеффрис. Я возвращаюсь. Двадцать минут, максимум.
Он убирает коммуникатор и смотрит на Леонарда блестящими от смеха и слёз серыми глазами, в которых виден весь космос.
— Я вернусь через полгода.
— Я подготовлюсь получше.
— Передавай привет Джо.
— Обязательно. Береги себя.
— Обязательно.
Они целуются снова, и Павел с трудом выпускает его руку и подмигивает.
— Грабли не забудь.
— Чего?
— Грабли. Вдруг ещё кто-то вломится, а ты не готов.
Леонард не смеётся.
— Через полгода?
— Через полгода.
— Обещаешь?
— Так точно, сэр.
— Капитан, — напоминает коммуникатор. — Вас ожидают.
— Я уже в пути, Джеффрис, — отвечает Павел и поднимается в шаттл. — Не глушите двигатели.