Work Text:
冬
Ты можешь поклясться, что отвернулась лишь на секунду.
Вы поехали на поезде от Иокогамы, потому что Кензо все болтал и болтал о кафедральном соборе в Токио, о том, что сгорел и восстал из пепла, и о книжном магазине иностранной литературы рядом: заграничные журналы привозили туда, обернутые коричневой бумагой. Ты составила маршрут, позаботилась о транспорте и даже о том, как долго можно будет Кензо таращиться в витрины универмагов.
Декабрь в Токио сухой и слишком громкий. Холодный воздух морозит тебе горло, толпы людей надвигаются на тебя, как морские волны. Руку на сумку, руку на его запястье, вспомнить расписание — и вдруг его рука пропадает из твоей.
Ты поворачиваешься раз, поворачиваешься два — поворачиваешься слишком медленно, — и вдруг Токио становится чудовищно огромным, его огни слишком яркими, слишком близкими, и Кензо — все.
Вы были на Ясукуни-дори, когда Кензо начал поглядывать на другую сторону улицы — с тех пор, как он завел знакомство с тем священником из воскресных яслей рядом с вашим домом, ты все настороженнее относишься к сюке, ко всем этим поучительным историям, которые Кензо пересказывает дома, о добре, о сострадании, о помощи людям — словно жизнь так просто устроена, — и ты говоришь, что вам пора идти дальше.
Он скорчил лицо, но послушался, все еще держал тебя за руку. А в следующее мгновение — все. Исчез.
Ты расталкиваешь людей, выкрикиваешь его имя, но оно звучит так глухо, так тихо здесь, в этом хаосе, что ты заставляешь себя остановиться, вдохнуть полной грудью, посмотреть вниз, ведь дети такие маленькие, они всегда внизу, Кензо всегда внизу, не на уровне глаз. Бумажные фонарики, пивные ящики, занавески из бусин, сигаретный дым, сладко-кислый запах пролитого пива, ты ненавидишь эти запахи, ты все равно идешь на них.
Ты протискиваешься в узкую дверь, и тут — она одна из них, да, да, — ты видишь пышные светлые волосы, острые углы припудренного лица — Господи, спасибо тебе, — наклонившись, она держит Кензо за руки, чтобы он не убежал вновь, говорит с тем особым спокойствием человека, который привык справляться с непослушными детьми.
Ты хватаешь его, притягиваешь к себе слишком резко. Обнимаешь слишком крепко. Пересчитываешь все его пальчики, словно они могли пропасть тоже — большой, указательный, средний, безымянный, мизинец, — и вновь на другой руке, потому что твой разум не способен понять своего счастья.
Но довольно. Ты вновь обретаешь контроль над собой.
Ты благодаришь ее… эту женщину. Вблизи ты можешь разглядеть прищур ее глаз, линию рта, и эта женщина словно готовится к тому, что сейчас ты устроишь скандал. Но нет.
Она смотрит на Кензо, снова на тебя, и ее беспокойство становится улыбкой.
____
На улице ты тихо предупреждаешь: еще раз такое повторится, и домой ты поедешь без него. Он бледнеет, его рот дрожит.
Если бы Кензо был сыном твоего бывшего мужа, тебе пришлось бы умаслить его перед возвращением домой, перед тем, как бывший муж все же узнает о ваших коротких приключениях, перед тем как он решит, что вам обоим не помешало бы образумиться. С твоим нынешним мужем это тебе приходиться образумеваться, иначе Кензо вырастет, думая, что милосердие ставит его выше других.
春
Утро пахнет жареной рыбой и кофе; в рисе ширасу. Футоны убраны, вчерашний кастелла лежит на тарелке аккуратными кусочками. Газета ждет, когда твой муж займет свое место за столом, когда развернет ее и найдет все, что захочет вписать в свою реальность, а рядом учебник немецкого для Кензо.
В доме не должно быть ни единого пятнышка, ничего неидеального: пыли на низком столе, разбросанной обуви у двери, пепельницы следует мыть прежде, чем твой муж подумает взглянуть на них. Небрежность не приемлется. Ты уже не молодая, не разведенная когда-то мать, ты не девчушка-администратор из его больницы.
Ты смотришь, как они начинают свою субботу: не удосужившись перечитать, твой муж складывает письмо от своего второго сына обратно в конверт, застегивает свою белую рубашку, чтобы затем пойти в ней на конференцию и в больницу — разобраться с бумагами. Смотря в зеркало, Кензо причесывается, укладывает волосы гелем, чтобы пойти на свидание после школы и опять вернуться со странным стальным блеском в глазах.
Девочка из хорошей семьи, из хорошего дома. Ее научили беззвучно наливать чай и извиняться наперед всяким просьбам — лучшая в своем классе в женской школе, уже привыкшая одергивать своего младшего брата.
Когда Кензо возвращается, ты приносишь ему мисо суп и моллюсков асари. Он сидит в уголке, с акустической Ямахой, наигрывает какую-то тихую сити-поп песню — он всегда такой после свиданий. Песня медленная, женский голос в ней низкий, гитарные аккорды незамысловатые; слова такие нежные, что он слушает ее только в наушниках, звучание слишком мягкое, в отличие от западных групп, которые любят его друзья, а ты ненавидишь.
Когда Кензо благодарит тебя за суп, он откладывает гитару и легонько кивает, и на секунду он не меланхоличный подросток, он вновь тот маленький мальчик, который прятался под твоими одеялами котацу. Такая удивительная разница: его «благодарю покорно» касается тебя. Ты боишься, как бы оно не стало пресным, рассеянно брошенным «спасибо» твоего мужа.
____
Твой муж возвращается позже обычного. Тебе все равно на чужой запах на его рубашке, в его волосах — ты улавливаешь мыло и ментол, и на ноту ниже молочно-конфетную сладость — тебе важно, чтобы он думал о себе как об одном-единственном на бумаге.
夏
Ты иногда убираешься в комнате Кензо; это работа домохозяйки.
Снаружи заливаются цикады и дующий с веранды ветер теплый, пахнет горячей пылью и рисовыми стебельками. Ты снимаешь его рубашку со стула, поднимаешь танкобон с бегущим большеглазым мальчиком на обложке, его колени высоко задраны — и прорисованы так хорошо, что ты немного смущаешься — и убираешь обратно на полку к книгам для подготовки к экзаменам и медицинским учебникам.
Ты не находишь ничего, что вызывает беспокойство других матерей. Вместо этого ты находишь книгу, убранную далеко за мангу и медицинские пособия — роман, который оставляет в твоей голове ужасную картину: Кензо, все такой же молодой, все такой же красивый, но сокрушенный, потерявший разум и душу, нож в его животе.
Ты забираешь книгу, оборачиваешь ее в бумагу и посыпаешь солью.
Ты уходишь прогуляться. Ветер меняется, приносит с собой соль и дизель. Книжные чернила оттиском остаются в твоей голове.
Ты проходишь мимо мальчика в резиновой маске, слишком большой для его личика, и вспоминаешь, как однажды Кензо вернулся из школы совершенно расстроенный; защищать мальчика от одноклассников-обидчиков оказалось сложнее, чем от учителя.
Твой муж сказал Кензо: ты поступил верно. Он сказал: это было милосердно. Затем он спокойно спросил: кто видел? Видели ли учителя. Видели ли родители других мальчиков. Затем он сказал: будущие руководители больниц не сидят рядом с детьми, над которыми все смеются, — и с тихим одобрением поправил воротничок Кензо.
У тебя волосы на шее шевелятся, его голос звучит в твоей голове так отчетливо, словно твоего голоса и нет больше.
____
Ты ставишь на полку Кензо немецкую работу об уходе за больными Альцгеймером.
秋
Ужин проходит как обычно, пока по телевизору бежит предупреждение о тайфуне. Твой муж говорит о делах больницы в будущем времени, но с такой спокойной уверенностью, что сразу становится ясно — все уже улажено, — когда Кензо вступит на пост, когда персонал привыкнет к нему. Ты наливаешь ему чай и замечаешь, что его второй сын справился бы лучше — лучше с персоналом, лучше в сглаживании углов. Он не растворится в пациенте, забыв обо всем на свете.
Кензо не спорит. Он слушает. Затем он аккуратно говорит, что ему очень понравилась статья, опубликованная в немецком медицинском журнале и что ее автор — профессор, чью фамилию он произносит с прицельным ударением, и что он уступит больницу старшему брату, а сам уедет учиться в Германию.
Твой муж благодарит тебя за чай и не смотрит на Кензо. Его лицо принимает выражение того приятного безразличия, с которым он слушает подчиненных.
После этого Германия становится не просто мечтой.
____
Ночью твой муж берет тебя за руку и гладит по костяшкам пальцев, и ты чувствуешь его тихое дыхание всем телом.
無
Ты провожаешь Кензо в аэропорт — твой муж отправил вместо себя своих старших сыновей, словно доверенных лиц.
Ты надеешься, что Германия не станет последней точкой в путешествии Кензо. Да, там полно своих сигарами, но и выходов оттуда.
Ты берешь его за руку. Ты пытаешься запомнить каково это, держать его теплую руку в своей, чувствовать, как он сжимает твою ладонь совсем как в детстве. Ты берешь его лицо в свои ладони — большими пальцами гладишь по скулам, по коже под глазами, быстро прижимаешься к переносице, запоминаешь его перед Германией, перед всем, что ждет дальше.
Ты вдыхаешь — следя за собой — и ловишь себя; отпускаешь слишком медленно, моргаешь тоже медленно, руки все еще на лице, пытаешься ногтями проникнуть под кожу.
За секунду до ухода Кензо один из его братьев вкладывает ему в ладонь маленький сверток. Ты видишь отблеск вещицы: потрепанный томик немецко-японского разговорника, тот же, что годами лежал на столе твоего мужа. Кензо обвивает его пальцами
Ты надеешься: это не последний раз, когда ты видишь своего маленького мальчика.