Work Text:
***
По-моему, я знаю, зачем вы пришли ко мне.
БГ, «Деревня»
— Ну, я пошёл.
— Ага. Пока. Счастливо!
— Мгм.
Ибо кивает и захлопывает за собой дверь. Аккуратно.
Чжань вздыхает, разглаживая прозрачные оборки на своём розовом переднике, и сглатывает, глядя на остывающее какао с зефирками. И блинчики с кленовым сиропом. И кексы с шоколадом и карамелью. И…
Да. Он опять напёк непонятно для чего это всё… Точнее, пёк он это для Ибо, но есть будет сам — будет заедать тоску по Ибо, которого снова не будет несколько дней. Потому что…
Чжань подходит к окну, отодвигает кружевную занавеску и с тянущим чувством смотрит, как Ибо седлает свой чёрный байк и выезжает с парковки, минуя не успевшие ещё до конца раскрыться автоматические ворота. И снова вздыхает. И отворачивается от окна.
Так-то у них всё хорошо — даже придраться не к чему. Ибо всегда ласков и мил, всегда нежен и заботлив. Он хвалит Чжаня, даже когда очевидно, что… В общем, хороший он, Ибо.
А Чжань… Ну, он старается. Он знает, что Ибо выматывается, и старается подстроить своё расписание так, чтобы у него была возможность позаботиться об уюте в их доме и о комфорте для Ибо. Ведь Ибо так заботится о нём!
И Ибо, вроде бы, рад — он принимает всё, что Чжань ему даёт, интересуется его проектами и… Фартушек вот подарил. С оборками. И кроликом. Белым и пушистым. Спереди, прямо на… Да. И ушки. Тоже беленькие. Но с розовой серединкой. И пробку с хвостиком. С белым. И…
Чжань касается зефирки и водит её пальцем по кругу в широкой чашке какао. Ему кажется, что и его жизнь — как эта сладкая зефирка — лёгкая и воздушная — и потому не тонет…
Почему же ему самому так хочется утопиться в этой чашке?
***
— Привет.
— Привет-привет! Не ждал тебя так рано.
— Угу.
— Чего, задрал тебя твой заяц?
— Тц.
— Да ладно. Чего. Я так… И так понятно.
— Мм. Принёс?
— Принёс. Но, может, это чересчур?
— Покажи. Ого. Мгм. В самый раз.
Ибо хлещет себя плетью по бедру, затянутому в плотный джинс, и приятная лёгкая боль расходится по телу, как круги по воде. Или как по какао от брошенной в него зефирки.
Ибо сглатывает и хлещет себя ещё раз — сильнее. Так хорошо. Так лучше, чем…
Тяньян качает головой и начинает распаковывать свой саквояж.
Верёвки, крепления, широкие перемычки — всё это так похоже на скалолазное снаряжение, с которого всё и начиналось… Только теперь к нему добавляются предметы, призванные не защитить, а сорвать защиту, не скрыть, я снять покров, не удержать, а уронить и разрушить… Растворить горечь набившей оскомину сладости, добавив сладость горечи. Баланс.
Ибо — мастер баланса. Ну или, по крайней мере, стремится стать таковым.
Он раздевается, аккуратно складывая одежду в пакет — на всякий случай. Вся комната в принципе состоит из легко моющихся поверхностей — не особо уютно, зато предельно функционально.
Большие гладкие маты под лестницами и стенами разных градусов наклона, трещины и зацепы, канаты, столбы и перекладины — всё для тренировок. Но сегодня они здесь не за этим. И не первый раз.
Ибо разминается и разогревается как обычно, но взгляд его прикован к неспешным движениям Тяньяна, которыми он разматывает верёвку, перекидывая её через снаряды и плетя сеть, в которую вскоре поймается Ибо, и в которой он будет сначала висеть как паук в центре паутины, а потом биться как залетевшая в паутину мошка.
Он несколько раз проходится по всем снарядам — здесь не осталось ничего, что он не смог бы пройти даже с закрытыми глазами, и тренировки теперь больше связны с выдержкой и силой, а также с более сложной акробатикой, с дополнительными…
— Готово.
Взгляд напарника блестит в свете электрических ламп — как и уже успевшее покрыться лёгкой испариной тело Ибо. Он хищно следит за его движениями, и конец верёвки с утяжелённым наконечником подрагивает в его руке.
Ибо кивает и ловко спускается почти из-под самого потолка к центру паутины, которая, надо отдать должное Ян-Яну, никогда не повторяет своего узора — и это всегда разные ощущения.
В центре паутины — дыра, обрамлённая верёвками и перекладинами снарядов. Ибо цепляется за перекладины и начинает подтягиваться, ногами пытаясь достать до боковых ступеней и столбов.
В тот момент, когда это почти удаётся, его настигает первый — пробный — удар. Мышцы напрягаются, но движение не прерывается, и он успевает дотянуться до того, как плеть охаживает его по икре с удвоенной силой.
Теперь задача состоит в том, чтобы, подтягиваясь, не отпустить ногами опоры, которые хоть и не держат вес, но позволяют распределить нагрузку. Потому что если…
Удар приходится по внутренней стороне бедра, и на нежной коже тут же расцветает багровая полоса. Ибо сжимает зубы и продолжает подтягиваться дальше.
Следующий удар лижет по внешней стороне бедра и по касательной проходится под ягодицей. Яйца поджимаются, и на кончике уже возбуждённого члена выступает капелька смазки. Ибо тихо стонет.
— Твоя сучка никогда не слышала твоих стонов, м?
Плётка охватывает поясницу, а следующий удар задевает сосок — и Ибо орёт. Боль выжигает замки и засовы, на глазах выступают слёзы, и в голове, наконец, разливается блаженная пустота.
Левая нога соскальзывает, и Тяньян фиксирует её за лодыжку в петле — теперь на неё не опереться, и Ибо приходится перегруппироваться, чтобы снова распределить вес и…
Руку обжигает удар, почти сдирающий кожу, когда плеть обвивается вокруг предплечья и скользит по нему вниз. Ибо снова стонет, закрывая глаза, и чувствует, как ему на член опускается кольцо, а потом боль прошивает плечо, спину и ягодицу, на которую приходится наконечник.
— Она слишком мягкая и нежная для твоего стального хуя.
Резкая боль под ягодицами пробирает дрожью вторую ногу — Тяньян подхватывает и фиксирует её тоже. Теперь Ибо висит только на руках, которые уже дрожат от напряжения.
Следующий удар по ягодицам заставляет Ибо взвыть.
— Я бы выебал тебя так, как ты хочешь, как ты того заслуживаешь — до потери памяти.
Слёзы катятся по щекам, Ибо жмурится, а потом открывает глаза и оборачивается к Тяньяну. Этот взгляд…
Плеть жжёт по рукам — раз, другой, третий — и когда Ибо срывается, Тяньян подхватывает его и фиксирует руки в растяжке.
— Тебя ведь ещё никогда не ебали, да? Крутой парень с девственной… Что?
Ибо выгибается так, что кажется, одна из опор сейчас не выдержит и рухнет — а потом его лицо перерезает ухмылка, переходящая в оскал — и Тяньяну резко становится не до шуток.
Он заменяет мягкую плеть на более жёсткую, которую принёс сегодня, и принимается методично охаживать ею Ибо со всех сторон. Когда Ибо кончает, всё его тело уже горит так, что прикосновения снимающего его с паутины Тяньяна кажутся раскалённым тавром.
Они спускаются к бассейну с прохладной водой, и Тяньян сначала поддерживает его, но Ибо шипит и отталкивается, уплывая на середину и раскидываясь там звездой.
Тяньян перемещается вокруг бассейна, как хищник, подстерегающий добычу. Он то разваливается в шезлонге, то делает себе коктейль, то хрустит орешками — но его взгляд всё время прикован к Ибо.
Ибо ни разу не сказал ему «нет», и в своих снах Тяньян уже сотни раз выебал его — и сам, и с… Но в реале к Ибо просто не подступиться. Он никак это не комментировал — просто смотрел — и этого было более чем достаточно.
Следующие дни они проводят здесь же — лёгкие тренировки перемежаются с длительным пребыванием Ибо в бадье с тёмно-зелёной жидкостью, и вскоре следы на его теле становятся практически не заметны. Пора возвращаться. Накануне расставания он становится особенно тих и угрюм. Сосредоточен.
— Ты же понимаешь, что я могу пороть тебя сколько угодно, но это…
— Я понимаю. Спасибо, Ян-Ян.
Чёрная молния снова уносит Ибо в его розовый рай. Или ад. Как посмотреть.
Сяо Чжань мажет заживляющим бальзамом его запястья и думает, что вряд ли это следы от запутавшейся страховки — но он не спрашивает, потому что Ибо не говорит. И потому, что почему-то странно желанным кажется ему такой же след на собственной шее. Или не странно…
***
— Ммм… Утречко!
Ибо потягивается, его припухшие со сна веки превращают улыбающиеся глаза в совсем узкие щёлки.
— Я на пробежку.
Ибо тянется было к нему, но Чжань не делает и полшага навстречу, затянутый в свой преступно неприступный беговой костюм, и рука Ибо обессиленно падает на постель, а сам он дует губы и со стоном зарывается в подушку, подгребая под себя одеяло. Чжань хмыкает и выходит из спальни, тихо притворяя дверь — потому что Ибо уже снова спит.
А вот Чжань бодр как никогда. Это ж надо, чтобы такая хрень приснилась. Или не хрень. Возможно, в этом есть смысл.
За время пробежки он успевает прокрутить множество сценариев в голове и в итоге, уже подходя к дому, набрать всё необходимое в телефоне.
Выйдя к завтраку, Ибо обнаруживает Чжаня, пялящегося в крохотную чашку. Рядом стоят его привычный утренний смузи и салат, а вот в чашке, похоже, обосновалась чёрная дыра.
— С каких пор ты по утрам пьёшь чёрный кофе?
— Эспрессо.
— Что?
— Тройной.
Ибо фыркает и наливает себе сок, а потом неспешно мелет зёрна своего зелёного кофе.
— Я перенёс два фотошута на сегодня, чтобы освободить выходные — буду позже.
— Помню.
— Мгм.
Ибо вытягивает руку на столе и укладывается на неё головой, поворачиваясь лицом к Чжаню.
— А что я тебя люблю — помнишь?
Одна его щека смешно приплюснута и подпирает нос, отчего слова звучат гнусаво. Чжаню нестерпимо хочется запустить пальцы в его взъерошенные со сна волосы, напоминающие птичье гнездо, и растрепать их ещё больше.
— Помню, гоуцзайцзай.
Ибо дуется, напрашиваясь на очевидный ответ. Но очевидные ответы — это не про Сяо Чжаня — как минимум не дома уж точно.
Ибо собирается, зевая — наверняка будет досыпать в дороге.
Они выходят вместе, Чжань целует его на прощанье в щёку, и Ибо радуется, дуется и угрожает отомстить одновременно. Чжань любит его безмерно.
А вечером, когда бодрый, не смотря на поздний час, Ибо возвращается домой, у Чжаня уже всё готово.
Ибо застывает у входа в гостиную и нерешительно оглядывается на стоящего за его спиной Чжаня, сложившего руки на груди и ухмыляющегося своей многообещающей…
— Проходи.
Ибо рассматривает занимающее полкомнаты снаряжение. Он знает, что Чжань не фанат скалолазания. В горы — это пожалуйста. Высоко, в труднодоступные места — с удовольствием. Но не с крюками и карабинами по отвесным скалам, а на своих двоих по утоптанной тропе — чтобы надёжно. Поэтому…
— Что это… Почему здесь?
Ибо снова оглядывается — и Чжань кивает ему подбородком в сторону диванного столика, на котором…
— Оо. Ты хочешь…?
— А ты не хочешь?
— Я?
— Ты.
— А почему вдруг…
— А почему нет?
— Ну… Я не знаю?
— Это вопрос?
— Чжань-гэ, — Ибо берёт его за руку и тянет к дивану, попутно подхватывая со столика плеть. — Давай ты сам мне всё расскажешь, чего ты хочешь, чтобы мне не пришлось тебя пытать.
— А если именно этого я и хочу?
— А ты да?
— А ты попробуй.
— Гэ, мне кажется…
— Да. Тебе не кажется.
— Мм?
— Мне снился сон.
— Внезапно.
— Да. И там я… В общем… Тебе там хотелось…
— То есть, тебе снился сон, а мне там хотелось?
— Да.
— А ты уверен, что этого хотелось не тебе?
— Нет.
— Нет?
— Нет. Не уверен. Поэтому мы вместе можем попробовать.
— Угу. И что пробовать? В смысле, я догадываюсь, к чему это всё, но в душе не ебу, почему. Просветишь?
Чжань вздыхает. Да, в реальности отдуваться за обе стороны… Или три? В общем, сложнее.
— Мне кажется, что возможно, тебе хочется большей остроты ощущений в наших отношениях.
— Тебе кажется.
Чжань поджимает губы, упрямо мотая головой.
— Мы видимся не так часто, как хотелось бы…
Брови Ибо удивлённо ползут вверх.
— …И поэтому я думал, что отдых — это оптимальное времяпровождение. Ты и так не высыпаешься.
— Гэ, если честно, не высыпаюсь я вообще-то именно вместе с тобой.
— Что?
— Но я не жалуюсь!
— И с кем же ты высыпаешься?
— Ни с кем…
— И кто этот никто? Или эти?
— Гэ. Так, стой. Смотри. Ты прав…
Чжань вспыхивает, но Ибо крепко хватает его за руки — и всё равно едва удерживает на месте.
— Ты прав в том, что я веду активный образ жизни, и мне нужен отдых. Так и есть. И я отдыхаю — иначе бы не смог так выкладываться. Понимаешь? Но с тобой…
Чжань снова дёргается — и Ибо наваливается на него всем собой, потому что иначе удержать уже не представляется возможным.
— С тобой я отдыхаю душой — потому что мне не нужно постоянно следить за камерами и за тем, что они должны и чего не должны снять. Я отдыхаю морально, потому что могу быть с тобой собой — потому что доверяю тебе, доверяю тебе себя. Нас. И поэтому…
Ибо устраивается поудобнее, перехватывает запястья Чжаня одной рукой, а другой отводит волосы с его лица.
— Поэтому именно с тобой мне больше всего хочется чего угодно, только не отдыха.
Ибо поигрывает бровями — и это так смешно с того ракурса, с которого смотрит Чжань из-под него снизу… Он взбрыкивает, переворачивает их, распластывая Ибо по дивану и садясь на его бёдра верхом.
— А что там насчёт того, что не так часто, как тебе хочется?
— Ну… Мне кажется, мы могли бы чаще видеться, если бы ты…
— Если бы я? Ну-ну.
— Поправь меня, если я не прав, но мне кажется, что некоторые вещи в расписании ты мог бы двигать, чтобы у нас было больше времени…
— А если я не хочу?
— Ты не хочешь. Ок. Не вопрос.
— Не вопрос?
— В смысле, если ты не хочешь — то я не настаиваю.
— Не настаиваешь?
— Ну гэ…
Ибо ноет и ёрзает, не делая, однако, попыток выбраться из-под нависающего над ним тела.
— Я хочу видеть тебя чаще — и не только видеть. Но если тебе нужно больше… чего-то другого… — то я могу понять.
— Ах, можешь понять…
— Ну гэ… Ну что я должен сказать? Я не хочу никого, кроме тебя. А тебя я хочу постоянно.
— Но при этом стоит у тебя то на одного скалолаза, то на всю съёмочную группу…
— Да нет же!
— Да как же нет?!
— Ну, то есть… Смотри, я уезжаю на недели, тебя рядом нет, но я постоянно думаю о тебе и… ну… хочу, да. Не тех, кто там, а тебя! Но тебя там нет. А у меня встаёт. И…
— И что?
— И… Ничего! Приходится дрочить. С меня смеются. Про это ходят анекдоты. Я…
— Что?
— Не важно.
— Важно! Я хочу знать.
— Я думал, что бóльшая нагрузка, требующая большей концентрации, больше займёт меня… Но в итоге, кажется, только усилил…
— Что?
— Я не уверен, но вроде как вместо того, чтобы унять тело, я его укрепил — и теперь оно может больше… И хочет тоже. Я не знаю, как именно… Все шутят, что это омолаживающий эффект божественного тебя.
— Меня же там нет.
— Но возвращаюсь-то я оттуда к тебе. И туда — после тебя. И каждый раз будто с бóльшими силами… Хоть и не высыпаюсь с тобой… почти.
— И как это работает?
— Не знаю. Какая разница?
— Угу.
— Но вот теперь мне интересно…
Ибо притягивает правую кисть Чжаня к своим губам и касается его пальцев, проскальзывая по ним языком.
— Ты что-то себе надумал, чего-то хотел… Тебе что-то снилось… Может быть ты мне расскажешь… Мм?
Чжань дуется, стараясь сурово сдвинуть брови и поджать губы, но Ибо всё равно умиляется, хоть и делает всё возможное, чтобы не улыбнуться, посасывая его пальцы, которые подрагивают на губах от нервного напряжения Чжаня.
— Мне снился тот твой напарник… Как его… Который коп… Линь что-то там…
— Линь Цяосун. Играл его Чжан Тяньян.
— Угу.
— И что с ним?
— И с ним… ты.
— Как вещь?
Чжань зыркает зло — и Ибо не удерживается и улыбается.
— Почти. Он дрочит на тебя, когда ты сбегаешь к нему от меня, чтобы он выпорол тебя…
Брови Ибо ползут вверх, рот удивлённо округляется, выпустив пальцы, а потом снова смыкается на них.
— Мм?
— Я там во сне весь такой мягко-сладкий, а тебе, очевидно, нужно совсем другое.
— Мм. Очевидно. Ведь ты совсем не такой, моя жестокая горько-ядовитая змеюка.
Чжань тут же начинает шипеть и бить Ибо по чём ни попадя — а Ибо ржёт уже не сдерживаясь и извиваясь, пытаясь уйти от шлепков, постанывая и ойкая в ответ на наиболее болезненные.
— Всё, всё, сдаюсь! Пощади этого недостойного, о великий и могучий…
— Кто?
— Ты.
— Просто я?
— Нет никого более великого и могущественного, о, мой повелитель!
Ибо, хохоча, скатывается с дивана и ударяется боком о металлическую стойку.
— Тсс, бля…
Чжань тут же оказывается рядом, задирая футболку и ощупывая пострадавший бок.
— Сейчас сделаю компресс, — и тут же бежит на кухню.
Ибо разваливается на полу, лениво рассматривая потолок и всю конструкцию, которую Чжань где-то нашёл и установил… для него. Или нет? Возможно…
— Повернись.
Уксусный компресс приятно холодит кожу. Это всё совершенно не нужно Ибо… Точнее, в этом нет такой уж необходимости, потому что он привык к ушибам. Но это, очевидно, нужно Чжаню — позаботиться, чтобы не образовалась гематома, не появился синяк… Он ведь и вправду никакая не змеюка, а очень заботливый и…
— Что?
— Ничего. Просто… люблю тебя.
— Ну да.
— Да.
— Ладно. Всё, можешь подниматься. Свободен.
— А если я не хочу?
— Подниматься?
— Быть свободен.
— Заковать в наручники? Или бандаж?
— Гэ.
— Что?
— Давай… Давай мы это сделаем для тебя. Я сделаю. Как ты хочешь?
Чжань окидывает взглядом всю конструкцию и вспоминает сон. Там было не так. Всё не так.
— Дело не в этом.
— А в чём?
— Там был… Не ты.
— Ты хочешь… — Ибо прочищает внезапно севшее горло. — Ты хочешь кого-то другого?
— Я… Нет. Ты не понимаешь!
— Мгм.
Ибо поднимается, обходит сидящего на полу Чжаня и усаживается на диван, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.
— Так объясни.
Чжань ещё раз окидывает взглядом всю конструкцию, потом трёт лицо руками и разворачивается к Ибо, скрестив ноги и уложив на них руки ладонями вверх. Он шевелит пальцами, касаясь ими друг друга, и рассматривает их будто вне контекста себя самого.
— Ты ведь не сможешь меня ударить.
— Я? — Ибо берёт в руку плеть и хлопает рукоятью о ладонь. — Почему нет? — Он переводит взгляд на Чжаня, и на его лице отражается сомнение. — Мм, можно попробовать.
Он поднимается и подходит к Чжаню.
— Встанешь?
Чжань медленно встаёт, не отрывая взгляда от лица Ибо. Ибо проводит рукоятью по его бокам, тычет в бедро и хлопает по ягодице.
— Не так.
Чжань снимает майку, откидывая её на диван, потом тянет вниз штаны. И трусы. Ибо сглатывает.
— Гэ…
— Давай так. — Чжань становится между брусьями и хватается за них руками. — Давай.
Ибо примеривается, обходя его и похлопывая себя рукоятью плети по бедру. Чжань возбуждён — но это другое возбуждение — не то, что обычно бывает между ними. Он мелко вздрагивает от каждого резкого звука и косит взглядом, внимательно следя за Ибо. Это страх. И страх — это совершенно не то, что хочет вызывать Ибо.
Чжань замечает, как пристально Ибо за ним наблюдает, и прикрывает веки, сжимая челюсть так, что проступают желваки. А когда он открывает глаза — в них уже плещется покорность.
Это всё не то. Но это то, что есть.
Ибо становится перед ним, вздёргивая подбородок и ухмыляясь, призывая образ безымянного из одноимённого фильма. Чжань опускает взгляд.
— Смотри на меня!
Чжань вздрагивает и поднимает взгляд повлажневших глаз, в которых плещется… надежда? Ибо скрепит зубами. Так не пойдёт. Он тычет рукоятью плети в яйца, приподнимая член, и шепчет на ухо:
— Я накажу тебя.
Член Чжаня дёргается.
— Я накажу тебя жестоко — как ты того заслуживаешь.
Пресс Чжаня напрягается. Ибо ведёт рукоятью по паховой складке к подвздошной кости, потом по рёбрам, огибает подмышку и по напряжённым мышцам — к кисти. Пальцы Чжаня белеют от крепости хватки.
— Ты будешь молить меня о пощаде, — продолжает Ибо, обхватывая запястье Чжаня одним из ремней плётки и фиксируя его на перекладине. — Ты будешь страдать за всё — даже за то, чего ещё не сделал. — Ибо переходит ко второй руке, фиксируя её вторым ремнём, а остальные крепя сверху над головой Чжаня — так, что рукоять остаётся висеть прямо перед его лицом. — Но я не отпущу тебя — никогда — потому что твои грехи безмерны, вся твоя суть греховна — ты всегда будешь виновен.
Ибо отводит рукоять за затылок Чжаня, обходит его, останавливаясь прямо перед ним, и улыбается довольно, потирая руки.
— Ну вот, а теперь пойду, сделаю чайку.
Когда Ибо уходит на кухню, Чжань пытается сдвинуть руки — это получается минимально, потому что запястья зафиксированы хоть и не больно, но крепко. Он мог бы лягаться ногами — они ещё свободны. Пока.
Запрокинув голову, он ловит ртом набалдашник рукояти — за этим занятием его и застаёт Ибо, входя в комнату и чуть не роняя чашку.
— Бля, гэ, — выдыхает он и поскорее ставит чашку на столик у дивана — блюдце жалобно звякает о столешницу.
Чжань смотрит в его широко распахнутые глаза, с влажным чпоком выпускает изо рта рукоять и ухмыляется на одну сторону.
Ибо стоит перед ним с выражением абсолютной беспомощности — и что-то большое и тёмное довольно урчит в глубине Чжаня. Впрочем, не в такой уж и глубине.
Ибо облизывается.
— И чем ты меня теперь пороть будешь? Ремнём? Или линейкой?
— Я б тебя… Я б тебе… Я бы…
Чжань с наслаждением любуется метаниями Ибо. Ибо, замечая это, хмурится, а потом решительно стягивает с себя футболку, снимает бинт, фиксировавший компресс, и шорты, под которыми, как обычно, не оказывается белья. Он подходит вплотную, вжимаясь всем телом и кладя подбородок Чжаню на плечо. Крепкие пальцы скалолаза в такт словам больно сжимают упруго-мягкие ягодицы.
— Я должен быть уверен, что ты понимаешь, за что наказан. Поэтому — говори!
— Что… ай! …говорить?
— В чём твоя вина.
— А…
— Подробно.
Ибо почти рычит ему в ухо — чтобы не выдать, как он готов скулить.
— Я… ай!
— Терпи!
— Я… Мм… Ох! Ай! Я… Я плохо думал о тебе.
— Ещё.
— Я представлял тебя с другими.
— Ещё.
— Я… Я хотел выпороть тебя.
— Ещё!
Чжань теряется в обилии чувств и ощущений. Ибо до боли вжимает его в себя и рычит — он кажется зол — и это страшно — но в то же время правильно. Чжань хотел бы рассыпаться в этих руках — сгореть и осыпаться пеплом в эти мозолистые ладони. Он так устал удерживать себя сам! Слёзы текут по щекам, нос закладывает — Чжань хватает воздух ртом, и из его горла вырывается всхлип.
— Я не хочу, чтобы ты уходил! Я не понимаю, зачем это всё… Мне это не нужно! Всё это не нужно… без тебя. Я… Столько грязи! Ради чего? Я так не могу! Я больше так не могу… Ибооо…
Ибо отстраняется, и мокрая ниточка тянется от лица Чжаня к его плечу — слёзы, сопли, слюни…
Ибо притягивает его обратно к себе, но Чжань дёргается, пытаясь вырываться — его колотит, и Ибо гладит его по спине.
— Шшш, всё хорошо, я никуда не уйду, ты всё делаешь правильно, ты молодец, я с тобой, я всегда буду с тобой.
Слова повторяются по кругу в разных вариациях, и Ибо думает, что надо бы иногда и говорить, а не только ебаться — так ведь и проебать не долго…
Когда Чжань затихает и обмякает в его объятиях, Ибо целует его, обнимая одной рукой, а другой пытаясь распустить путы. На самом деле это простые узлы — Чжань мог бы развязать их сам, потянув за свисающий прямо ему в ладонь конец кожаного хлыста. Ибо ведь рассказывал — и показывал — но, видимо, Чжань то ли тогда не слушал, то ли теперь не помнил, то ли не хотел…
Плеть остаётся висеть на перекладине, когда Ибо на плечи наваливаются освобождённые руки, и он тащит Чжаня сначала в ванную, а потом в спальню.
— Я хочу его.
У Ибо ёкает.
— Кого?
— Дурак. Хочу тот чай, с которого всё началось.
— Он остыл. Давно.
— Хочу.
— Ладно. Я принесу?
Чжань смотрит на него, будто взвешивает все за и против для принятия самого важного решения в жизни. Потом кивает. Молча.
Ибо вздыхает. Им придётся научиться говорить. Словами.
Он выбирается из постели, завернув Чжаня в кокон одеяла, но когда возвращается, тот уже вольготно разлёгся поверх.
— Я тут подумал…
Ибо торопится передать чай, чтобы не расплескать ненароком от очередной гениальной идеи… Чжань благосклонно принимает, кивает и отхлёбывает.
— Так вот, я подумал, что, может, если я всё это спою, то мне не будет так мерзко от самого себя. Ну, типа, знаешь, такое покаяние во всеуслышанье…
— А тебя не…
Чжань щурится, подживая губы — и Ибо тут же замолкает.
— Я устал. У всего этого должен быть смысл. Если тебе не противно — если у тебя есть аргументы за — а они есть, потому что… Но я всё же… В общем, если уж — то не только из-за денег. Да, роли, все дела — но ты же понимаешь. Процент хуйни, которой я занимаюсь, несопоставимо больше, чем у тебя. Это отвратительно само по себе, но если у этого будет хоть какой-то смысл… Хоть какой-то смысл помимо… Я ведь не знал, как это будет… Как это будет ощущаться, когда…
— Гэ, дело не в том, что ты знал или не знал тогда. Дело только в том, что ты — ты сам — ценнее всего. Вообще всего. И я бы выбрал тебя вне зависимости ни от чего. И если ты веришь мне — то тебе придётся поверить в это. И тогда с любой хуйнёй мы разберёмся. Вместе.
— Я тебе не верю.
— Нет? Почему?
— Ты обещал мне, что накажешь. А сам…
— Так если оказалось, что ты не виноват…
— Но я виноват!
— Ты заблуждаешься. Но даже это не вина. Это твой выбор. И даже пока ты выбираешь заблуждаться — я буду с тобой. Потому что это ты.
— Бо-ди, — Чжань отстраняется, чтобы окинуть Ибо взглядом. — Ты себя слышишь?
— Я слышу. И я не сомневаюсь. Мне без тебя точно всё это незачем. Да, я рад, когда ты счастлив, но и когда ты зол… Не важно… То есть, важно, но… Как бы то ни было — без тебя хуже. И… мой стояк в горах тебе это доказывает.
— Вот ты… Всё сведёшь к своему хую.
— К твоему любимому.
— Это да. Давай его сюда — мы с ним сегодня ещё не здоровались.
— Ну гэ…
— Терпи. Прими свою судьбу и не ропщи, раз ты такой… избранник. Но про плеть всё-таки подумай.
Ибо смотрит на склонившегося над ним Чжаня, шепчущего нежности головке его члена, и думает, что он скорее готов отдать плётку в руки кого-то другого, чем ударить сам. Он пытается представить… Но это всё кажется театральной постановкой, ненастоящим…
— А ты, — он прочищает вновь запершившее горло, — ты дал бы себя… Чтобы тебя бил кто-то другой? По-настоящему.
— Что? Нет! Зачем… — Чжань широко лижет головку. — Странный у тебя хозяин.
— Почему?
— Ты хочешь, чтобы меня избил кто-то другой?
— Я вообще не хочу, чтобы тебя кто-то бил. Но если это нужно тебе…
— И выебать дашь? А, ну да…
— Гэ, ты же понимаешь, о чём я.
— Нет.
— Нет?
— Нет. Я не хочу, чтобы меня ебали другие, били, кормили или что угодно ещё. Да, мне приходится иметь дело с множеством рук, трогающих меня — но ты сам знаешь, что это — другое.
— Ладно.
— Ладно?
— Да. Только сначала ты изобьёшь меня, чтобы я понял — и тогда…
— Тогда — что?
— Тогда, наверное, мне станет ясно. Ясно, зачем этого так хочешь ты.
— Ты — не узнаешь. Ты — не я. Тебе это может быть не нужно. Но ты ведь и так… Со всеми этими твоими… Со снаряжением…
— Мм…
Ибо запрокидывает голову и вспоминает, как он висел на раскалённой под палящим солнцем скале без воды, с натёртыми руками и ногами…
— Это — другое. Природа честна с тобой. Ты получаешь то, что выбираешь сам. И, получая это, ты видишь свой выбор, ты ощущаешь его всем собой, проживаешь во времени, а не просто как факт. По сути ты знакомишься с собой. У нас была команда, и никто бы там не дал мне…
— Вот тут я сильно сомневаюсь.
— Никто не допустил бы, чтобы со мной что-то случилось. Но если бы я был один, то многие косяки могли бы… В общем, нужно быть внимательнее. И если ты хочешь… Только нас, наверное, никто так не отпустит… Но это был бы вариант. Просто… Знать, что кто-то может подоспеть на помощь, и знать, что всё зависит только и только от тебя — сильно не одно и то же. А плеть… Ну, это просто боль — не потому, что ты содрал руки, пытаясь залезть куда-то — а просто боль.
— Ты не понимаешь.
— Не понимаю. Но я постараюсь понять. Если тебе это нужно — то я обязательно пойму.
Чжань лениво вылизывет Ибо и думает, что открутить яйца Вэньханю сейчас уже ничего не изменит, а его утверждение, что Ибо ловит кайф от боли, говорит только о том, насколько сильнее Ибо всех тех, кто так или иначе пытался его сломать.
Не в плети дело. И не в плетении сетей. И даже не в тех, кто их плетёт. Дело лишь в тех, кого им не достать — ни сетью, ни плетью, ни словом, ни молчанием. В тех, кто неуязвим, каким бы тонкочувствующим ни был. Дело в тех, кто знает себя.
И тем более в тех, кто, как они с Ибо, знают ещё и друг друга.