Work Text:
Дорога знакома с детства — брусчатка, трещинами над корнями асфальт. Кварталы пешком, а мимо плывут дворы: люди, клумбы, гаражи, машины. Граница внутри блока невысоких зданий. В нижних этажах магазины, конторы и вход на рынок. Один вход на рынок, но рядом другой — конечно, через контору. Прогулки на ту сторону — туризм? — это паспорт, подпись, копия свода правил, которые не читаешь. Никто не читает. Правила не обсуждают, последствия тоже, значит, нарушить трудно.
Выход из бюрократии прямо туда, к соседям. Банально: бежевая конторская дверь. С той стороны у неё другой цвет, сложный, вроде белого, но его трудно уловить. Место по логике то же, где рынок (книги, сувениры, барахло, овощи-фрукты с дач; в детстве тоже был прилавок и продажа яблок). Однако место другое. Город и улицы; на первый взгляд как у нас, а может, в другой части света, но не совсем. Не совпадают линии, сбиты пропорции и углы; глаз летит по изгибам, скользит по краям и сбивается с толку: путь в никуда. Будто ещё измерение — измерения? — ты не видишь, глазу нашего мира оно недоступно. Предметы, вещи немного другие, и это меняет смысл.
Самое понятное здесь — шапка-зонтик. Немало местных носят такую как бы шапочку для плавания: плотно прилегает к голове, из темени вверх растёт стволик и раскрывается в зонт. Есть повыше, пониже, побольше, поменьше и вовсе маленькие зонтишки, с блюдце. Различаются фасоны: ствол над теменем, над затылком или чуть выше лба; прямой ствол или косой. Зонты встречаются круглые, грибовидные, как тарелки, но бывают и привычной формы.
Если это, конечно, зонты, а не, например, антенны. Или гриб-паразит растёт. Или громоотвод, или — ещё что-нибудь. Головные прототакситы.
Однако другие вещи. Чем дальше идёшь по улицам — а улицы ли это? то, что должно быть проезжей частью, местами узковато даже для велосипедов — чем дальше удаляешься в потусторонний город, от понятных измерений, тем страннее. Мелочи в как бы знакомых вещах и схемах лишают их смысла. Витрина, и на ней футляр для скрипки — вовсе не футляр: внутри переборки, туда ничего не положишь — не ляжет. Стеклянные сосуды в аккуратных дырах, выемках, расколоты-разрезаны с какой-то целью. Или без. И это место всё же не витрина — не такая: склон пирамиды полого уходит наверх и внутрь, в темень, в тени под потолком. Шлем на подставке, рождающий мысль о вазе; тьма в форме факельного гнезда на стену древнего замка, а к ней прирос чёрный — цветок? выключатель? Что вы, предметы — оборудование лаборатории или же современное искусство? У выложенных странностей нет ценников. Нет стекла. Это не магазин? Раздача? Выставка? Галерея?
Пытаясь понять, отследить, уложить эти формы в шаблон, ломаешь следы, понимание и шаблоны. Неприменимо.
Местные не агрессивны, вот что хорошо. Это город, хоть и иной, но достаточно современный и безопасный. Город: шаблон годится. И не ломается на сей раз, не трещит. Интересно, а если сказать им, что ты здесь чужой, из соседней вселенной? Во снах такое не рекомендуется. А здесь? Видят ли местные туристов? Если видят, то какими?
Вот это меня точно видит. Небольшое, на тонких высоких лапках, тощее, голое в серой коже и будто бы слюдяные чешуйки блестят, корешки волос. Смотрит живым и животным взглядом из подслеповатых ямок клиновидной мордочки, замечает ответный взгляд человека, скрипит — мяучит? — и трётся о ногу.
Животное. Нечто понятное; кошка?
Аналог кошки. Изгибается вокруг ноги, почти касаясь, неуловимо, и задняя лапка (подушечки круглой горстью) мягко наступает на ботинок. Кто ты? Что ты?
Ты зверь, бездомный ты зверь. А это город, пусть иной; ты здесь обитаешь, уличная, голодная; дом бы! поесть бы! Трёшься о ногу человека.
Щелчок в душе, в голове: сошлось.
Запрета выносить (вносить) объекты вроде нет; правила, впрочем, не читают. Всё у нас превращается в тыкву — теряет что-то. Банальный мусор. (Некое измерение уходит?) Но живое...
Что, если её перенести?
В руках она тёплое и упругое тельце. Без чешуи: живая замшевая кожа. Аналог кошки-сфинкса. Была, гостила однажды такая... Теперь будет эта.
Тельце с тонкими сильными лапками, как пружина, укладывается за пазуху, скрипкой в родной футляр. Головка прячется глубже, чтобы не видно, стремится чуть ли не внутрь меня; укрываю её полой. Снаружи будто и нет.
Домой выхожу вне правил, без обыска, без вопросов и подозрений. Кварталы пешком до двора, подъезда, двери в квартиру ставят зрение и мозг на место: перегрузка усилиями освоить чуждое, вместить невместимое сглаживается и отступает. Вытеснив странное, на его место возвращается родное.
Края реальности ещё мерцают.
Одежда висит на мне, как всегда. Под полой её, в глубине взгляд встречает гостья — трогательное слепенькое лицо во внеземной расселине моих рёбер, тёплое тельце греет сердце, обретя постель на диафрагме. Нет дискомфорта, удивления и страха. Изящные её лапки лежат изнутри на коже, ласково колются коготками, жмут левой-правой, месят тесто, пекут любовь. Любовь одна, и здесь, и в другой вселенной. Неприкаянное существо, бездомное и ничьё, обрело человека и дом.