Work Text:
Амуро оперся на локоть у головы Чара и навис над ним, разглядывая с любопытством будто впервые.
… Нет, не впервые, но сегодняшний опыт был новым – как свежие простыни – для них обоих.
Поначалу в полумраке спальни молчаливо распахнутые, сосредоточенные только на нем глаза Чара сияли почти неоновым светом в отблесках фонарей из незашторенного окна. Звуки улицы едва пробивались снаружи — смазанная какофония из гудения моторов, окриков и смеха, хлопушек и фейерверков. Разноцветные искры плясали по комнате, застывали лужами света на потолке, в полированной бронзе и на подушках. Навязчиво пахло цветами и жжёной бумагой. Амуро задвинул штору – бои в космосе тоже пестрили вспышками, скрежетом и взрывами.
Ему без того хватало ненужных воспоминаний.
Сейчас волосы Чара разметались по подушке. Амуро всё ещё улавливал запах апельсина и ментола — острый, пряный, дразнящий. Горячее лицо будто пылало. Взгляд плыл: Чар смотрел на Амуро, но словно сквозь него, и от этой бессмысленной рассеянности в груди ворочался змеиный клубок.
Бледный шрам над переносицей, отметина его рапиры, которую Чар бесстыдно демонстрировал всем вокруг, повторял линию морщинки и притягивал взгляд: не то мишень, не то разъём для контакта. Амуро он бесил, Амуро целовал его по утрам, Амуро собственноручно обновлял этот шрам, иначе Чар сам превращался в бледную тень. Брови его, обычно выщипанные и тщательно ухоженные для выступлений или трансляций, сгустились. Высокий лоб слегка обсыпало раздражением от конфет, которыми они объедались, играя всю неделю с друзьями в настольные игры. Ресницы слиплись от соли в белые иголки, обычно холодная и ясная синева глаз потемнела и раскалилась, как море перед штормом, а желтоватые тени усталости у висков истончились, истаяли.
Ссадины и кровоподтеки от спаррингов тоже поблекли: он мог не следить за “только там, где не будет видно, мистер Рей” – сказанным злым и усталым голосом, но заменил их на следы поцелуев. На ладонях Чара вновь появились мозоли – они отлетали больше тридцать часов на старых Заку в свой вырванный с боем отпуск, фехтовали, катались на лошадях.
За месяц вся эта клоунская мишура — фальшивый лоск, показная безупречность, военная пафосность — уступила место настоящему Чару, его своенравной природе.
От матери ему досталось всё самое чувственное и нежное, от отца – упрямство. И Амуро хранил под веками и в ладонях эту буйную красоту, которую не смогли вытравить ни армейская служба, ни тяжелые и холодные, как надгробная плита, программы и лозунги о мести, мужественности и пользе насилия.
Чар украдкой вздохнул, словно откликнулся на эту мысль. Его дыхание погладило щеку Амуро, влажное и теплое.
Расслабленные, чуть пересохшие от дыхания губы напрашивались на поцелуй. Амуро нырнул бы языком во влажную темноту рта без раздумий, немедленно, до самого дна.
– Эй, Ча-ар-р. Ты обещал рассказать.
Вообще-то нет. Амуро попросил, а Чар кивнул, но вслух не обещал. Они заранее договорились: про боль и любое заметное неудобство нужно говорить сразу.
Про удовольствие… пусть расскажет сам. В этом Амуро редко ошибался. Чар не просто терпел его капризы и подстраивался.
Амуро наклонился к порозовевшему от стыда уху и шепнул, словно забрасывая удочку:
— Тебе хорошо?
Чар моргнул. Заторможенно и сухо сглотнул: да. Кадык прокатился под влажной кожей и утоп в глубине горла, там, куда не доставали ни пальцы Амуро, ни его член.
Он сглотнул вслед за Чаром.
Сдавленные звуки, которые вырывались из него всё это время, выдохи через нос. Волна, пробегающая по линии плеч, когда Амуро неспешно вкручивал зонд. Дрожь зажмуренных век и пальцев Чара, белеющих на простыне. Мышцы бугрились под кожей, мягкой и полупрозрачной, кое где порченной (две пули Амуро всадил ему в Свитвотере).
От каждого сантиметра внутрь Чар то вытягивался, изгибался, точно кто-то тянул за невидимые нити. То сжимался, почти сворачивался, будто пытался спрятаться от ощущений. Спрятаться от себя – Амуро отчетливо ловил это по их чёртовой связи. Остекленевший и напряженный взгляд, который Чар иногда бросал вниз, будто спрашивая “ещё не всё?” и без слов был понятен, но прекращать не просил.
Амуро отмечал это почти механически, сосредоточенный на том, чтоб всё сделать аккуратно, правильно, не торопясь и не причиняя вреда. На его жест “как ты?” Чар уверенно говорил: продолжай, Амуро.
И Амуро продолжал. Нежное и ранимое влажное устье на головке, сейчас растянутое, гладко и туго принимало в себя трубку из медицинской стали. Скользило глубже и глубже, внутрь. Чар над ним тихо и тяжело постанывал. Он немного менял угол трубки, пока Чар не затвердел. Трахать его этой штукой Амуро мог хоть всю ночь. В следующий раз он возьмет игрушку с электростимуляцией… чтобы Чар бился в экстазе, сорвано кричал и плакал от удовольствия.
Чтоб Амуро знал, нет, не просто знал – что может своими руками не только разрушать и убивать. Быть не только ценным пилотом-ньютайпом, символом и заложником, никак более не нужный и не имеющий сил что-либо изменить. Управлять процессом!
От этих мыслей в глазах потемнело, член дёрнулся, и Амуро крепче сжал ноги. Выдохнул. Провёл ладонью от сгиба локтя Чара, вдоль голубоватого ручейка вен, к ключице. Тронул старый синяк под подбородком – Чар приподнял голову, ловя его большой палец ртом, но Амуро с улыбкой скользнул по линии челюсти к скуле, завел непокорную прядку за его ухо.
– Скажи мне, Ча-ар. Что ты чувствуешь?
– Это… Не знаю, как объяснить...
Чар неловко пошевелился, перевёл взгляд на него, облизнул губы. Амуро невесомо коснулся их поцелуем, подбадривая.
– Давит. Распирает. Иногда кажется, что член лоп… – Чар нахмурился; по его ногам потекли мурашки. – Т-то жарко, то холод. Немного жутко… хорошо.
На спину Амуро поверх майки легли пальцы Чара, клеймя жаром даже сквозь ткань.
– Как будто… Не знаю… ты внутри.
Он прикрыл глаза и повернул голову, прижался щекой к ладони Амуро.
Вместо слов на Амуро обрушился поток.
Сладкий, обжигающий стыд – позволил засунуть в себя игрушку. Позволил Амуро. Это было важно: то, что всё это делает с ним именно Амуро.
Амуро…
Амуро…
Амуро…
Губы саднили, удовольствие отдавалось пульсацией в глубине живота. Собственное дыхание оглушало. Душно. Невообразимо душно. В паху и промежности горело и ныло, требовало разрядки. Яички подобрались. Потяжелевший член казался чужим – слишком чувствительный и так натянут, что нелепая ассоциация со стойкой "смирно" вызвала у Амуро невольную усмешку.
Чар тоже улыбался – рассеянно, почти прозрачно.
На краю сознания трепетала мотыльком память о прикосновении. Амуро окунулся в неё как в воду. Его пальцы у основания члена медленно, лениво гладят, и Чар задерживает дыхание. От зонда внутри щекотно, больно, приятно, от пальцев – мучительно. От их бережности, почти врачебной чуткости. Власти. Они сводят с ума. Трогают обнаженную, налитую до багрянца головку – прохладные, шероховатые, – изучающе ласкают, массируют уздечку. Жаркая звенящая пустота заполняет голову.
Чар изнывал.
Казалось, вибрировал изнутри – от макушки до пят. Сердце колотилось в горле, разбухшее от ощущений и чувств. Он заплакал бы, но…
— Чего ты хочешь? Скажи мне.
Амуро, не сводя с него глаз, покачивал зонд в уретре за липкое от смазки стальное кольцо. Таз и бедра Чара судорожно вздрагивали. Он захлебывался воздухом, жмурился и все сильнее сжимал майку Амуро. Ногти впивались в лопатку, легкая боль пощипывала, как антисептик на свежей царапине.
— Если захочешь, я потом тебя трахну. И дам пописать. Тебе нужно будет помочиться, когда мы закончим. Хочешь?
Колени Чара разъехались еще шире совершенно приглашающе. Напряглись мышцы на внутренней стороне бёдер и ягодиц, вздулась венка на тёмно розовом, маслянистом от смазки стволе. Горячий запах кожи, пота и возбуждения забил носоглотку – Амуро слизнул солоноватую влагу с верхней губы.
Он вылизал бы Чара, всего, с его бесконечно длинными руками и ногами и развитыми грудными мышцами, которые тянет заправить в кружевной лифчик. И Чар…
Считывал это желание по их связи?
Чар обреченно застонал и вздрогнул всем телом. Лицо у него было мокрым от испарины и, возможно, и слёз тоже. Если бы не зонд, возможно, уже сорвался бы.
Рано.
Предплечье, на которое опирался Амуро, затекло и покалывало. Живот каменел до тянущей боли. Это могло подождать. Он отпустил кольцо, невесомо погладил Чара большим пальцем возле паховой складки, успокаивая, и тихо заворковал что-то бессмысленное и ласковое.
Чар смотрел на него мутным взглядом, поверхностно дышал и облизывал губы. Капля пота, оставляя мерцающий след, скатилась по его шее, разбилась об ореол с острым навершием — соски возбуждали во рту Амуро жажду и воспоминания: припухшая кожа и темнеющие отпечатки пальцев, лубрикант с кокосовой отдушкой, выбранный Чаром, головка члена в ямке его ключиц, тонкие бесцветные волоски на языке, белые потеки на ягодицах, запах латекса и кабины Сазаби. Амуро зажмурился, его перетряхнуло как от удара током, продёрнуло спазмом в мошонке. Сквозь гул в ушах донеслось:
— Я хочу…
Не кончить даже. И это тоже, но…
Мысли Чара метались, налетали на Амуро, как сбившиеся с курса птицы. Или фаннелы.
Он хотел внимания Амуро. Хотел нравиться Амуро. Хотел, чтобы тот смотрел на него. Только на него. Хотел до теплого, скользкого комка в горле. Хотел до дрожи под рёбрами. Чар сжал кулаки. Стиснул зубы, чтобы Амуро не понял, что он согласился бы на что угодно.
Лишь бы Амуро.
Амуро.
Амуро.
Амуро.
Это было неправильно. Унизительно.
Но он хотел принадлежать этому чувству: радовать Амуро, дразнить его, восхищать, доставлять удовольствие, злить, утешать, привлекать внимание – быть для него всем.
Заполнить им себя целиком.
Это смущало.
Обескураживало.
Пугало.
Злило.
Но если этого не будет, он просто свихнётся. Не будет ничего. Пустая бессмысленная оболочка, жаждущая всё вокруг разрушить, чтобы заполнить эту пустоту, выплеснуть отчаяние.
Амуро!
Амуро тихо рассмеялся Чару в плечо и вдруг всхлипнул.
Ну вот зачем он так?
Это ведь была всего лишь игра...