Work Text:
— Вот, теперь ты шушилка! — крикнул Ян, хлопнув Ингвэр по плечу, и отбежал в сторону, показывая язык, чтобы она не смогла осалить его в ответ. — Что-то ты сегодня медленная какая-то.
Ингвэр и правда в игре в шушилки обычно бегала резвее всех и редко давала хлопнуть себя по спине, чтобы броситься догонять остальных детей. Реже неё шушилкой становился только Лерий с его длиннющими ногами, на которых он мог с лёгкостью обогнать остальных. Но сегодня всё шло наперекосяк.
Она остановилась, упёрлась в колени ладонями и головой помотала, прогоняя звон в ушах и тяжесть в голове. Замерла, почувствовав, как по бедру под лёгкой юбкой сбегает струйка крови, и раздражённо выругалась. Лунные дни у неё начались только пару месяцев назад. Она знала из книг и папиных разговоров с пациентками, что у взрослых девушек они были более регулярными, и по ним можно было многое вычислить и узнать, но её тело, как папа говорил, ещё не нашло свой ритм и роняло кровь тогда, когда ему, глупому, вздумается.
Ей ещё повезло, что папа ей про эту дурацкую особенность женской природы рассказал ещё давно. Мира как-то поделилась, что ей старшая сестра так перепугалась, когда впервые кровь уронила, что чуть не умерла от ужаса, подумав, что заболела чем-то похлеще мора. А ещё их мать считала, что во время лунных дней нельзя ни в баню ходить, ни в церковь. Папа ей как-то высказал всё, что об этом думает, так Неждана теперь дочерям запрещала с Ингвэр разговаривать, и Мирослава сбегала поиграть в шушилки или прятки только тогда, когда матушки дома не было.
— Я домой, — сказала Ингвэр, поморщившись, хлопнула по спине встревоженно подбежавшего к ней Лерия, буркнула только: — Теперь ты шушилка.
Она развернулась и, придерживая юбку, чтобы не запачкать, пошла в сторону дома. Краем уха она слышала, как Ян шагнул за ней, но Мирослава удержала его за рубашку.
— Скоро вернётся, — пообещала она, угадав и по настроению, и по походке Ингвэр, что с ней случилось, — давайте дальше.
Дома Ингвэр тут же, в сенях, стащила юбку, оставшись в рубахе, и шагнула в прохладу горницы. Папы дома не было, он с утра уехал на общинный луг на покос — и свою часть работы сделать, и подсобить, если кто на острое лезвие косы напорется или под солнцем сомлеет. Почти все взрослые там сейчас были, в деревне остались только старики, дети и совсем молодые матери, так что отец там точно был нужнее, но Ингвэр совсем по-детски хотелось, чтобы он сейчас был рядом. Поворчал бы, заварил крапивы, добавив в неё смородину и мёд, проследил, чтобы Ингвэр выпила всё, а потом отправил бы её полежать в прохладной комнате на втором этаже. И, может быть, ещё и сам поднялся бы посидеть рядом и порассуждать с ней о книге, которую переводил сейчас. Что-то из Константина Африканского, Ингвэр тайком таскала из его стола уже исписанные начисто пергаментные листы, чтобы прочитать их, ещё несшитые, но общую картину по ним без помощи составить не могла пока.
Но вместо этого ей пришлось всё делать самой. Она поставила ширму, перелила в таз прохладной воды из кадушки, что всегда стояла у печки, обтёрлась наскоро и, заглянув в папин кабинет, достала из ящика под столом пояс с заготовленными заранее льняными тряпицами. Папа их, собственноручно простёганные в три-четыре слоя, недавно рожавшим матерям выдавал. Ингвэр тоже на них шить училась, среди стопки этих салфеток и её работа была, так что она не стала подниматься к себе за собственным запасом. Рубаху она тоже застирала прямо на себе, не став даже снимать, и мокрое пятно теперь неприятно липло к бёдрам.
Это раздражало. Раздражала и боль в животе, только-только начавшаяся, и то, что нельзя по хорошей погоде от души побегать с друзьями, и собственная слабость, и даже то, что папы рядом не было.
Да и вообще никого не было.
— Уууууу, гадюка! — выругалась Ингвэр и вдоль холодной стенки печи сползла на пол, подтянув колени к груди.
Ей было больно (под пупок будто раскалённую кочергу воткнули), одиноко, и очень хотелось, чтобы кто-нибудь пожалел и, может быть, как маленькую, на руках отнёс в кровать. Но дядя Фобариз был со всеми взрослыми на покосе, а папа её таким точно никогда не баловал. Надо было бы встать, добраться до кабинета отца и из закрытого на хитрый замочек ящичка достать скатанную в шарик пилюлю от боли. Она знала, что ей только четвертинку от неё отщипнуть можно было, хотя сейчас она была готова и целиком её заглотить, лишь бы перестало так крутить от боли низ живота и ломить виски.
— На холодном больнее, — услышала Ингвэр следом за скрипом двери и вскинула тяжёлую голову от колен. Солнечный свет с улицы обрисовал фигуру Прешвирры, засиял искрами в рыжей косе и тут же пропал, когда она пяткой захлопнула дверь и ещё засов накинула. — Ко мне, видишь ли, прибежал очень расстроенный и встревоженный Лерий, сказал, что ты вдруг отказалась от игры в шушилки, что, в его картине мира, сродни отказу от вечного запаса пастилы, и попросил проверить, как ты.
Она села на корточки рядом с Ингвэр и положила ладонь ей на лоб, проверяя температуру, а потом усмехнулась и доверительно сообщила:
— Они с Яном в окошко заглянули, сказали, что ты у печки клубочком свернулась и плачешь, так что я сразу всё поняла, пойдём-ка.
Силищи у неё теперь, когда она молотом каждый день в кузнице махала, было много, и на ноги она Ингвэр подняла легко, но на лестницу глянула уже с сомнением и толкнула плечом прикрытую дверь гостевой светлицы. Там когда-то, когда Ингвэр была совсем крошкой, жил у них дядя Фобариз до того, как свою избу в лесу поставил. Сейчас она пустовала, хотя порой отец и устраивал там лазарет для совсем тяжёлых больных, за которыми присмотр был нужен постоянный. Ингвэр в ней убиралась и пыль стирала раз в седьмицу, и на застеленную одним из лоскутных одеял кровать ложится было не страшно. Прешивирра помогла ей лечь, накрыла сверху одеялом, подоткнув краешки, и вышла, прикрыв за собой дверь. Она зашуршала чем-то в горнице, стукнули поленья друг о друга, скрежетнул заслон печки, а через некоторое время Прешвирра вернулась в горницу, держа чуть на отлёте полный бурдюк, в котором папа воду брал, когда уезжал куда-то.
— Говорила же, на холодном больнее, — довольно подметила Прешвирра, заметив, как у Ингвэр лицо расслабилось, стоило приложить к животу полный горячей воды бурдюк. — Через пару лучин должно будет попустить немного.
Она снова вышла, но вернулась быстро и, подтащив сколоченную дядей Фобаризом тяжеленную табуретку к кровати, поставила на неё дымящуюся кружку с крапивным отваром. Помогла Ингвэр сесть, ловко придержала кружку, чтобы ей было пить удобнее — навострилась, когда за своим отцом после встречи с медведем присматривала, — и по голове Ингвэр погладила тёплой ладонью, а Ингвэр перехватила её запястье и робко попросила:
— А ты можешь со мной посидеть немного?
Она ждала, что Прешвирра отговорится работой или ещё чем, но та кивнула и села на край кровати, а Ингвэр дотянулась до её руки и сжала её — смущённо, но благодарно.