Work Text:
Соломинки тянули все по очереди, и Забава, пользуясь тем, что именно на её золотой макушке красовался княжеский венец, каждую Купалу первой была. Вот и сейчас она, плавно качая бёдрами и ловя краем уха привычно восторженные вздохи (от половины разряженной по случаю праздника толпы) и завистливые шепотки (от второй половины), подошла к Русинку и выдернула из его кулака колосок. Глянула на отхваченный под самыми зёрнышками стебель и заставила себя улыбнуться, чтобы не показать своего разочарования.
Традиция есть традиция: богов порадовать, щедрой человеческой любовью одарить, плодородие княжеским полям приманить. Как иначе-то, как не через ласки молодых и горячих парней да девушек, огонь купальских костров жаром переплюнуть? Крутя в пальцах колосок, Забава отошла в сторону, приглядывая к выстроившимся гуськом парням — те, конечно, первыми в очередь на жребий встали.
Забава только нос сморщила — помнила, как в первую, не то вторую свою Купалу она впервые короткую соломинку вытащила и в пару ей достался увалень плечистый из работников заехавшего случайно купца. Тогда на лугу она даже нижнюю рубашку не сняла и парня того к себе ближе, чем на шаг, не подпустила, хотя на то, как он себя ласкает, пялясь на смутные очертания её высокой груди под тонкой рубахой, конечно, поглядывала. И себе под юбку пальцы тоже запустила, разгоняя кровь по жилам на радость Яриле с Ладой.
С тех пор уже лет шесть минуло, а короткие колоски Забаве больше не попадались. В прошлом году они с подружками в стогу у края луга прятались, хихикая и глядя, как Первуша с Русинком, неловко друг на друга посматривали в лунном свете, а в этом, глядишь, и над ней так же смеяться будут, если посмеют, конечно. А отказаться нельзя — боги не поймут. Шепотки ходили, одна девушка сбежала с Купальского луга, не пожелав любиться с малознакомым парнем, а наутро её в реке нашли — мёртвую и белую. Покарали её боги за неуважение. Ярило — хоть и добрый бог, а и он за порядок веками установленный наказать может.
Ну и пусть смеются, подумалось Забаве, — важнее богам дань отдать, а не самим удовольствие или ласку получить. Забава распрямила спину и высокомерно глянула на поредевшую очередь. Всем парням достались длинные колоски, некоторые ещё и с корнями приставшими, и Забава хмыкнула — что ж, с подружками они в бане и не такое творили, а тут всё богам радость…
— Ой, — услышала она за зашелестевшими вдруг шепотками и обернулась к Русинку, который уже опустил руку и со вспотевшей ладони травинки стряхивал прямо на землю. — Да как же так?..
— Ну, Яга… — с каким-то затаённым уважением протянул Русинок и за плечи развернул кудрявую дочку мельника к Забаве. Ещё и поклонился шутовски, засранец, указывая на огрызок колоска в её подрагивающих пальцах. — Повезло тебе.
Яга на него через плечо глянула, ожигая взглядом, но вслух усомниться в своём везении не рискнула. И правильно сделала.
— Ну, пойдём, что ли, — кивнула ей Забава и, бросив измочаленным уже своим колоском в Русинка, за рукав тёплого свитера потянула Ягу за собой.
Девчонку эту Забава, конечно же, знала — первой над ней подшучивала, когда та, прихрамывая на левую ногу, приходила на рынок за тканью или за нитками для вышивки, но на праздниках та особенно не бывала. И вот зачем сейчас припёрлась?
Трава шелестела под ногами, и Забава шла через луг к приметному стожку, специально для Купалы смётанному. За спину она не оглядывалась, зная, что Яга не посмела бы сбежать или остановиться — мельникова семья богов чтила, а сейчас отец Яги ещё и хворать начал. Может, потому и пришла она — у богов помощи просить? Забава тряхнула головой, отгоняя эту мысль, и, обойдя стог так, чтобы их с той стороны луга видно не было, спиной вперёд плюхнулась в душистые травы.
— Свитер сними, — выпутывая из кудрей венец, приказала Забава, и Яга под её взглядом сжалась вся. — О, боги… Ты же знаешь, зачем мы сюда пришли?
— Богов уважить молодой любовью, — негромко отозвалась Яга, теребя край свитера, но сняла его всё-таки, оставшись в тёмной рубахе и такой же юбке, а свитер сложила аккуратно и на стоге пристроила рядом с венцом Забавы. — Вот только…
Забава хихикнула: конечно же, Яга и не целовалась ни разу ни с кем, не любилась ни в шутку, ни в нежности обоюдной, вот и стеснялась сейчас и не знала даже, с чего начать.
Что ж, это было даже любопытно.
Съехав по стогу, Забава вскочила на ноги, подошла к Яге, обходя её по кругу и приглядываясь. Она, конечно, тощей была и хромой, но симпатичной — не будь она такой нелюдимой и робкой, могла бы с друзьями обзавестись и не мялась бы сейчас, как заяц испуганный перед лисицей. Наклонившись, Забава легонько коснулась щекой её кудрявых волос, которую ни в какую косу не заплести. Пахли они травами и свежим хлебом, и сама Яга была тёплой, и от прикосновения Забавы вся вздрогнула. Краска залила её обычно бледные щёки, и Забава, усмехнувшись, потянула шнурок на её рубахе.
Грудь Яги колыхнулась, встрепенулась, когда Забава белой ладонью сжала её, трогая бледный, но затвердевший сосок, а потом и вовсе склонилась, втягивая его в рот. Выпитый до жребия мёд и прыжки через костёр Забаву только раздразнили, и сейчас она усмехнулась, подтолкнув Ягу к стогу, и одним движением юбку ей задрала, гладя по худым бёдрам. А Яга, хоть и кусала раскрасневшиеся губы, вскрикнула едва слышно, когда Забава умело пальцами скользнула ей между ног.
Внизу живота она тоже кудрявой была, и пальцы мигом намокли, пачкая жёсткие волосы сладким этим соком. Глядя в распахнутые в изумлении глаза Яги, Забава двинула пальцами ещё и ещё, наглаживая влажный шёлк её тела и чувствуя ответную дрожь.
Она, кажется, и не знала, что чувствовать — от рук Забавы по всему её телу явно разливался жар, вон как щёки запылали, да колени подрагивать начали, но стеснялась она отчаянно. Всё пыталась прикрыть голую и покрывшуюся уже мурашками грудь и бёдра свести плотнее, но Забава не дала. Удержала её за колено свободной рукой и, отхватив от стога кучу травы, бросила её к ногам Яги, чтобы тут же опуститься на колени перед ней и, нырнув под тёмную юбку, губами прижаться к мокрым завиткам у неё меж бёдер.
Кожа у неё и тут пахла хлебом — добрым, тёплым запахом, и под языком и губами Забавы она задрожала вся, ахнула, выгибаясь, и дрогнувшую ладонь несмело положила Забаве на макушку.
Подгоняя…
— Ты улыбаешься, — тяжело дыша, проговорила она, — я чувствую.
Ещё бы она не чувствовала — губами её Забава ласкала так, как ей самой нравилась. Трогала часто-часто языком набухший и гладкий, похожий на спелую смородину бугорок, пальцами скользила внутри, наглаживая горячие и мокрые стенки, а то и отстранялась слегка, дуя на распалённую от трения и поцелуев кожу, чтобы прохладой жар разогнать. И поглядывала ещё на Ягу, которая, раскинувшись на душистых травах стога, дышала рвано, щеками алела и вскрикивала только негромко, невольно поддавая бёдрами вверх, будто ни на миг от Забавиных губ отрываться не хотела. Сжалась она на пальцах Забавы с тонким, похожим на птичий, вскриком, задрожала вся, а потом обмякла, скатываясь со стога в руки Забавы. Тяжело дыша, ткнулась взмокшим лбом ей в растрепавшуюся и на грудь перекинутую косу, прильнула, обвивая руками, и Забава невольно подхватила её за плечи, чтобы не упала и не ударилась. Кровью-то другим богам жертвы приносят и не в Купальскую ночь…
— Дай-ка, я теперь… — несмело прошептала она и горячими искусанными губами прижалась к подбородку Забавы, собирая собственный след с её кожи, а потом решительно свела брови и Забаву в плечо подтолкнула, раскладывая её прямо на влажной от росы траве, и между её разъехавшихся коленей пристроилась.
После, оправляя юбку подрагивающими от недавней неги пальцами, Забава на Ягу через плечо оглянулась, глядя, как та снова в свой мешковатый и бесформенный свитер влезает, и подмигнула.
— Славно богов потешили, а, Яга? — сказала она и потянулась за венцом, а потом добавила, сама удивляясь тому, что совсем не лукавила: — В следующем году приходи жребий тянуть…