Work Text:
Чоджи думает: цвет очков Тогаме — это киндзики, запрещённый цвет, императорский сумаховый. Может, благодаря им Тогаме так спокойно смотрит на мир и так много видит в нём, может, они волшебные?
Вокруг Чоджи рассыпается в осколки мир, ничего не радует, не веселит, «Шишиторен» превращается в звериную стаю, и сам он в ней — вожак, самый злой, самый лютый, самый упрямый. Хватать когтями, рвать зубами, стать сильнее, чтобы… Чоджи не рассуждает, что потом. Рассуждать — дело Тогаме.
Каме-чан умный, Каме-чан справится. У него волшебные очки. Он сам волшебный.
Однажды, когда совсем нестерпимо, Чоджи приходит к Тогаме в гости, остаётся ночевать — футоны расстелены рядом, слышно дыхание, от этого странно сбивается сердце, — и с утра пробует примерить жёлтые очки. В мире включается светофильтр, как в инстаграме, и ничего больше не происходит. Нет никакого волшебства. Нет никакого счастья. Только волчья грызня, ничего больше. Семнадцать — достаточно взрослый возраст, чтобы понять такое.
Так считает Чоджи, так считает до драки с Умэмией, когда впивается зубами в горло и хочет выпить кровь: может быть, так ему станет понятен секрет лидера «Бофурин», может, так он поделится удачей и всем, что у него есть, но в крови тоже нет волшебства, от неё во рту железно-солоно, а затем, уже от своей, ещё солонее…
Чтобы вправить мозги, надо постучать по голове. В принципе, логично. Вот Чоджи постучали, и вот в мире сместилось какое-то крепление, рухнула пыльная стена, и он в ужасе понял, куда скатился, куда утащил за собой «Шишиторен». И Тогаме. И Тогаме!
Они сидят на крыше кинотеатра, есть уже некуда, в стаканах только растаявший лёд, но уйти не получается. Нужно поговорить обо всём, что было, признать ошибки, извиниться. Самая жестокая схватка гораздо проще, чем это — но нужно. Очень нужно.
— Тебе было тяжело, Каме-чан, — бубнит Чоджи. — Я просто… Я… Ты герой, что терпел это.
— Ради тебя мог и больше, — отвечает Тогаме, его медленные слова, как обычно, ощутимо повисают в воздухе, как размашистые листья сумаха, и такие же ядовитые.
— Я так виноват. Я дурак. Ужасный дурак, Каме-чан!
— Быва-а-ает, — тянет Тогаме ещё медленнее. Кудрявый завиток спадает на лоб. На подбородке темнеет щетина. Он стал таким взрослым, Тогаме. С ним и хочется разного взрослого: разговоров, прикосновений. Но сумеет ли Томияма?..
Он смотрит, смотрит не отрываясь, внутри скручивается знакомая невыносимая пружина, не позволяющая сидеть на месте и молчать, скоро-скоро-скоро придётся подскакивать, чтобы не тикал в груди часовой механизм, но есть ещё длинные секунды, огромные секунды, чтобы смотреть.
— Очки, — вспоминает вдруг Тогаме. — В них есть кое-какая магия.
— Нет, — обиженно возражает Чоджи, — я проверял.
— Надо не так. Когда ты проверял, никакое волшебство не работало.
Тогаме снимает очки и сам цепляет их на нос Чоджи. Жёлтый светофильтр опять раскрашивает небо и крыши; нет, не просто жёлтый, а императорский сумаховый, и Тогаме ещё красивее в этом фильтре, похож на старинные гравюры, на монаха-самурая Исогая Такецуру, а часовой механизм в груди тикает, тикает, тикает!
Нельзя больше терпеть это, и Чоджи подаётся вперёд, губами — в губы, и целует Тогаме, а Тогаме целует его. Как же это хорошо. Рот Тогаме сладкий, плечи такие твёрдые, кудрявые волосы щекочут лицо, восторг и возбуждение переполняют всё тело. Чоджи отрывается с трудом, тяжело дышит, говорит:
— Я так давно, что я уже не могу; ты думаешь, мы можем, Каме-чан? Ты думаешь, я могу?
— Не ду-умаю, — смеётся Тогаме. — Знаю. Всё будет хорошо.
Мир такой жёлтый в этих очках, вроде и пасмурно, а солнце светит, отличный эффект. Чоджи тянется поправить их, но на носу ничего нет. Очки упали, пока они целовались, и лежат в стороне.
А солнце так и осталось. Цвет счастья. Запретный и незапретный.
Магия, — догадывается Чоджи, — существует, просто не в очках.
