Chapter Text
«А голову ты дома не забыл?» – закатила бы глаза мама.
Дик зажмурился и беззвучно застонал.
Мария Ивановна была женщиной строгой. Ну а как не станешь такой, когда всю жизнь учила в техникуме оболтусов, таких же, как сам Дик, а то и похуже. Преподавала Мария Ивановна марксистско-ленинскую теорию без малого двадцать лет с перерывами на декретный отпуск и рождение четверых детей и в деле своём разбиралась не хуже иных кандидатов наук.
Дику даже как-то было жаль, что столь ярая коммунистка так и не смогла привить сыну свои убеждения: что интересы коллектива важнее личных, что буржуазных привычек у молодёжи быть не должно, что жизнь нужно прожить по чести и во благо Родины и Партии.
Кое-что, конечно, до Дика мама донесла. Дик теперь был главой семьи, поэтому пришлось стать дисциплинированным, ответственным, смелым и честным, по крайней мере с самим собой. Как с этим поспоришь?
Но вот жить во благо Родины и Партии Дику особо не хотелось. Да и Валя Придд постоянно говорил, что всё это патриотическое воспитание – цитата – одна фикция и голимая пропаганда. Так что Дик даже был доволен тем, что провалил экзамены в ЛГУ.
Ну зачем Дику был нужен этот марксизм-ленинизм? Какое счастье от тридцати пяти томов собраний сочинений Ленина, которые пылились дома на полках и которые никто ни разу не открывал все двадцать лет, потому что мама и так их наизусть знала, а они с сёстрами предпочитали книжки про приключения или про животных?
Никакой радости от этого Ленина, решил Дик. А вот животных он всегда любил, от мала до велика. И котов всех лишайных домой тащил и мазями обмазывал, и голубей с перебитыми крыльями выхаживал, и даже одну красноглазую крысу-альбиноса, которую мучили младшеклассники у мусорки, тайком домой притащил. Мама потом ругалась, но разрешила оставить – под его личную ответственность. Дик пообещал, что из самодельной клетки выпускать её не станет и шторы с книгами грызть не позволит, а дела она будет свои делать только в опилки. Анечка дала крысе имя Лариса и называла своей лучшей подружкой. Он это считал забавным, потому что остальные подружки Анечки тоже были похожи на крысок своими повадками, блестящими глазами и фыркающим смехом, которым всегда провожали идущего домой после школы Дика, облепив скрипучие качели во дворе.
В общем, животные – хорошие, им помогать хочется – так рассудил Дик, когда поступил в ЛАИК – Ленинградский аграрный институт имени Валериана Куйбышева – на ветеринарный и поставил мать перед фактом.
Мама привычно позакатывала глаза, да и махнула рукой.
«Не думала, что мой единственный сын пойдёт в сельхоз… Ох, Женю бы удар хватил. Какое счастье, что не дожил», – бормотала она, собирая Дику в дорогу вещи.
На дворе стоял необычайно тёплый конец августа, окна были открыты настежь, и пахло мокрым асфальтом, переспевшими яблоками – сладко-сладко – и солнцем. Дик собирался в Ленинград, чтобы начать новую жизнь, и чувствовал себя счастливым.
В этой новой жизни Дик и стал Диком, а не Ваней, как было указано в аттестате зрелости и в паспорте.
Дик, когда был ещё Ваней, ничего плохого в своём имени не видел. Ну, обычное, как у всех, подумаешь – его так назвали в честь деды Вани, маминого отца, который умер ещё до рождения Анечки, и Дику было приятно зваться как дедушка, хоть он совсем и не помнил его. Но Валя Придд и его друзья решили, что Ваня – это как-то совсем просто, банально и, ты только не расстраивайся, провинциально.
Скуластый и черноволосый Толя Мей лихо разливал на всех пиво из большой трёхлитровки, а ребята сидели вокруг на колченогих шатких табуретах и одна за одной тянули «Беломорканал», заполняя маленькую общажную кухоньку едким табачным дымом.
Комендант Арамонов закрывал на их выходки глаза, потому что и ему тоже за молчание перепадала трёхлитрушка. Он запирался у себя в каморке и больше не отсвечивал – все знали, что Арамонов алкаш, но алкаш тихий.
«Константин, Эдвард, Альберт, Валентин, Анатоль – и Ваня, нет, это не дело», – Стефан Коленьярцев хлебал своё пиво и задумчиво пялился в окно.
Стефан же был никаким не Стефаном, а Степаном, но об этом все предусмотрительно не напоминали, чтобы не нарваться на гнев Коленьярцева.
Валя Придд стоял в сторонке и вертел в руках книжку с красивой цветной обложкой – там было нарисовано море и огромный белый кит в синих волнах. Книжка была не библиотечная, Дик – тогда ещё Ваня – уже об этом знал. Кажется, Валя даже рассказал, что ему её подарили – то ли папа, то ли брат, который учился в Москве аж в МГИМО. В семье Приддов все были умные, не он один.
«Будешь Дик, – тихо и отчётливо сказал Придд, – Как Моби Дик. Мне кажется, круто».
С Валей все согласились, потому что Валя всегда говорил так, что с ним нельзя было спорить – или молчал. И с тех пор Дик стал Диком.
Ребята его приняли, даже противный Стефан-Степан, постоянно подшучивающий над ним – сначала зло, но с каждым днём всё более расслабленно и беззубо. Этой большой компанией они потом и дружили до самого выпуска.
А ведь это всё Валя, думал Дик. Это Валентину он всем обязан. Без него ничего бы не было: и в компанию его бы не взяли, и Диком бы он не стал. И как Валя в таком обычном Ване, парне из провинции с его плебейским происхождением, что-то разглядел?
Сам Валя уехал из Москвы в Ленинград, решив, что хочет жить эту жизнь самостоятельно без отцовских связей и без пропихивания в МГИМО по блату. Потом им с Диком досталась одна комната в общаге ЛАИК, и они стали не просто соседями, а друзьями. Да ещё какими!
На фоне Вали, «хорошего еврейского мальчика», как любил говорить не по-еврейски рыжий Придд, Дик чувствовал себя совсем нелепо. Высокий и худой, метр девяносто, весь в папу, несуразный, как каланча – все пиджаки ему были коротки, тем более в рукавах. Кисти всегда торчали сиротливо и беззащитно, как бы ни старался Дик поджимать руки и сутулиться. И косточка ещё эта на запястье, дурацкая, заметная на правой руке особенно – потому что не закрытая ремешком часов. Руки у Дика были не тонкие и изящные, как у Вали, который всё детство играл на скрипке – на скрипочке, Дик, помнишь, как хороший еврейский мальчик! – а большие и широкие, крестьянские. Мотыгу бы в таких руках держать – или руль трактора. Правильно, в принципе, он в аграрный поступил, там ему и место. Валя вот пусть в высшие круги ленинградской интеллигенции пробивается, сам, своими силами, из глубин, без папы и мамы. А у Дика путь один – «Красный путь», колхоз, в который его распределили в институте.
Собственно, туда сейчас и направлялся Дик в большом и полупустом междугороднем автобусе.
– Не забыл! – уверенно и твёрдо ответил Дик вслух голосу матери у себя в голове.
Бабка позади него недобро заворчала, выныривая из полудрёмы, в которую и сам Дик был бы рад провалиться под мерный шелест колёс по ровному пока ещё асфальту трассы М-10, если бы так не переживал. И не расстраивался из-за кепки – как ни пытался себя заверить в обратном Дик, кепки было очень жаль. Даже не оттого, что она была красивая и вообще «фирма́», а оттого, что эту кепку на защиту диплома подарил ему Валя Придд.
А теперь кепка осталась в общаге. Ведь специально же её выложил из чемодана, во-первых, чтобы не помялась, во-вторых, чтобы не забыть, чтобы на виду была. Отвлёкся то ли на Коленьярцева, то ли на Мея, заболтался… И так по-глупому забыл. Не сохранил, получается, подарок дорогого человека. Одна надежда на то, что Валя нашёл и припрятал. Дик ему обязательно напишет, ведь они договорились писать друг другу. И спросит про кепку. И повод будет как-нибудь увидеться. Потом, когда Дик освоится, а Валя расскажет, решилось ли у него с работой, не уехал ли он обратно в Москву, в отчий – ненавистный – дом.
Дик вдохнул и пригладил рукой непослушные, топорщащиеся в разные стороны, отвыкшие быть настолько коротко постриженными волосы. Весь свой хайр (патлы эти твои, как говорила мама), так любовно отращиваемый, перед отъездом Дик состриг и теперь был не косящим под стилягу балбесом, а хорошим мальчиком с картинки (не таким хорошим, как Валя, но близко), с правильной – практически уставной – стрижкой и красным дипломом зоотехника, выпускником ЛАИК и молодым специалистом. Только вот зачем-то, видимо, из-за внутреннего чувства противоречия, вырядился в свои парадно-выходные джинсы, а теперь всем сердцем жалел. Ну и кого в колхозе он таким видом поражать собрался? Доярок? Быков? Ох, засмеют, как пить дать засмеют. Даже пиджак, старый и добротный, придающий серьёзности, тут не спасёт. Тем более рукава как будто стали ещё короче, и запястья – голые, бледные, загаром не тронутые – торчат снова…
Автобус, скрипя тормозами, остановился. Прокашлявшись, водитель объявил:
– Колхоз «Красный путь»! Кому там надо было выходить?
– Мне! – крикнул во весь голос Дик, чтобы шофёр ненароком не тронулся, накинул на плечо рюкзак, схватил в руки свой нехитрый скарб – старый отцовский чемодан и холщовую сумку – и бегом устремился по салону к передней двери.