Work Text:
Максим мимоходом укладывает ему ладонь на плечо, и Петро вздрагивает, а потом сжимается от стыда. Никакого наказания, конечно, не последует, но Максим, поджав губы, отходит и начинает выставлять на стол тарелки. Петро продолжает машинально помешивать суп. Ощущение, что не вовремя расслабился и облажался, преследует его до самого вечера, хотя ничего особенного больше не происходит.
Так что следующим утром, когда Максим обнимает его за плечи, потрепав по загривку на тренировке с мальчишками, Петро уже готов к этому прикосновению. Даже слабо улыбается в ответ. От него требуется изображать благодарность. Эта благодарность когда-то и правда была, он и до сих пор готов признать, что, наверное, Максим забрал его к себе после смерти родителей безо всякой дурной мысли. Из чистого сочувствия. Это потом всё изменилось и теперь от ласкающей руки хочется невежливо уклониться.
Не так уж много, если подумать, Максим прикасается к нему. Почти никогда, если не считать тех моментов, когда они учат парней драться.
Юрайя сидит на сеннике, болтая ногами, и Петро спиной ощущает её неприязненный взгляд. Девочка, да ещё и сильно младше, уже этим недостаточно хороша для своего отца. Петро обыгрывает её во всем, даже сам того не желая.
Максим ждёт, что на вылазках он будет следить за девочкой. Как за младшей сестрой. Юрайя, вероятно, хотела бы, что он провалился к чертям, но достаточно хорошо соображает, чтобы не выяснять отношения, когда он прикрывает её собой.
Петро не испытывает к ней злости. Только смутные опасения, что однажды она узнает про них с Максимом. Слишком маленький дом, очень тонкие стены, вечно не прикрытая дверь — однажды она войдёт не вовремя и узнает. И произнесет это вслух. Ничего больше она сделать не сможет. Но Петро всё равно кажется, что тогда произойдет нечто ужасное. Что хрупкий неустойчивый мир в этом доме держится только до тех пор, пока они до победного делают вид, что ничего не происходит.
***
Проще всего, когда Максим напивается ещё до полуночи. До того, как Петро успевает улечься в постель. Тогда ещё возможно выкрутиться и не раздеваться.
Максим прижимает его лопатками к стене, дрожащими руками не справляясь с ремнем.
— Я сам, сам, погоди, — Петро с большим трудом отталкивает его от себя — объяснять словами бесполезно, проще ударить локтем под дых, только не перестараться. Максим всё ещё сильнее.
Дверь, не запертая на крючок, пугает его, но вывернуться и дойти закрыть её, уже не получается. Только сползти на пол, держась за бедра Максима.
В этот момент становится немного спокойнее. Внутри нарастает ощущение, что сегодня всё обойдется. Сам Петро прекрасно справляется с ремнем, штанами, бельем, в его же интересах быстрее добраться до члена. Острый телесный запах не вызывает особого отвращения, как и вкус. Что-то скорее привычное, чем окрашенное какими-то новыми чувствами. Все относительно нормально, пока ему не толкаются в горло, не позволяя вдохнуть.
Максим давит ему на загривок, проталкивая член сразу как можно глубже. Заставляет ткнуться лицом в волоски на лобке. Ладонь отпускает волосы и ложится под челюсть — давит большим пальцем, не позволяя сомкнуть зубы. Петро и не собирался, так что издаёт протестующий звук и бьёт кулаком по бедру Максима.
Набравшийся до беспамятства Максим никогда не может внятно и быстро кончить. Не то чтобы Петро хоть раз был с ним трезвым, но почему-то подозревает, что это не должно происходить так долго и муторно.
Болит сведённая челюсть и болят колени. Ноют губы от того, как торопливо Максим трахает его, но всё равно никак не может получить удовольствие. Слюна вязкая и горькая от того, что Максим всё время пытается войти глубже и достать до самой глотки. Хочется прокашляться и из глаз непроизвольно текут слезы.
Петро перехватывает член у основания пальцами, когда Максим на секунду отстраняется. Сжимает в ладони, торопливо дрочит, оставляя во рту только головку. Она гладкая, набухшая и горячая, Петро трогает её языком, мысленно подгоняя — «Пожалуйста, давай же уже наконец кончим». При помощи руки дело наконец идёт быстрее. Максим содрогается, дёргает его за волосы. Семя попадает на язык, на подбородок, на одежду, куда придется. Петро не хочет глотать его, неприятное на вкус, а Максим всё равно не заметит, в каком виде его оставляет.
Он продолжает дрочить член, до последней капли, пока Максим не хлопает ему раздражённо по руке. Только тогда отстраняется и прижимается лопатками к холодной стене.
Хочется прополоскать рот и упасть в кровать — что-то теплое и мягкое — а не сидеть на полу.
Максим невыносимо долго одевается, застёгивает штаны. Так и не справившись с ремнем, выходит из комнаты, звеня на ходу пряжкой. Свет из коридора широкой полосой падает на пол, а вокруг него — темнота. Петро продолжает сидеть на полу в этой темноте.
***
Обычно это передышка на две недели, не больше. Петро никогда не считает дни, чтобы не сосредотачиваться на мысли, что это происходит постоянно.
Но ощущение «скоро это опять случится» работает лучше любого календаря. Пара дней проходит в этом напряжении, а потом его ожидания оправдываются.
Когда Максим вламывается к нему посреди ночи — гораздо хуже. Из постели уже никуда не деться, когда чужие бесцеремонные руки начинают сдирать одежду. Обычно он переворачивается на спину, потому что видеть происходящее кажется не таким пугающим, как только ощущать присутствие другого человека за спиной. Просто Максим. Так же, как и в любой другой день в этом доме. Никого незнакомого.
Ему не хватает сил столкнуть Максима с себя или нормально ударить, но он упирается локтем в чужую грудь, не позволяя навалиться всем весом.
— Подожди, да подожди ты минуту, — просит он. Максим, как обычно, совсем его не слушает, но останавливается, натолкнувшись на локоть.
Несколько секунд, чтобы собрать во рту слюну, подхватить пальцами и хотя бы так смазать себя и член Максима. Он оттягивает кожу, размазывая влагу по головке, и Максим ошибочно реагирует на это как на ласку. Можно было бы найти что-то получше в качестве смазки. Пользоваться этим заранее. Ложиться в постель уже готовым. Это приглушило бы боль, но сама мысль готовиться к этому, а не делать вид, что всё происходит впервые, вызывает нервный озноб.
Максим толкается в него, сперва по слюне, затем глубже, где никакой смазки уже нет. Сперва это достаточно больно, чтобы Петро вскрикнул, забыв, что не следует привлекать внимания. Через пару секунд становится проще, острая боль становится саднящей приглушённой, возможно, она бы совсем прошла, если бы Максим ненадолго остановился, а не кидался на него с такой настойчивостью.
Так он обычно кончает быстрее, чем в рот. Наверное, это более узко, чем во рту. Петро никогда никого о таком не спрашивал.
Дальше от него не требуется только не сопротивляться. Максим не пытается его поцеловать или ласкать, все его внимание сосредоточено на члене, проникающем в тело. Иногда он сдвигает Петро по постели, приподнимает за бедра, дёргает на себя — всё только для того, чтобы протолкнуться до самого основания. Зато трахает совсем мелкими не размашистыми движениями, не причиняя особой боли. Петро держится за его плечи, чтобы не позволить слишком сильно возить себя по простыни, и не делает больше ничего.
Его отведенное в сторону голое колено мёрзнет, касаясь стены.
От Максима пахнет потом и алкоголем — неизбежно, когда он наваливается сверху, лицом к лицу, а не просто позволяет сосать.
Петро позволяет себе только одну короткую ласку — погладить его по взмокшей спине, когда кажется, что тот готов кончить. Поощряющий жест. Поторапливающий. Поскорее избавиться от этого распирающего ощущения. Максим спускает в него, так же толкаясь внутрь до последнего, как Петро старается дрочить ему всегда до момента, когда это станет уже неприятным.
Только затем отстраняется, покачнувшись. Заставляя Петро невольно сжаться, словно выпустить из себя член и остаться раскрытым, хуже, чем оставить этот член внутри.
Максим пытается сползти с него, и Петро сам сдвигается в сторону, подталкивая его тело к стене. Шевелиться неприятно, но больше потому что, мышцы затекли от неподвижности, чем от реальной боли.
Холодно. Максим моментально вырубается поверх одеяла и переворачивать его нет сил. Так что Петро поднимается с постели. По бедру щекотно скатывается капля. Свет из окна едва освещает комнату, выхватывая только размытые серые тени. Не разглядеть, влажное на пальцах — это кровь или в этот раз обошлось. Петро встряхивает рукой, надеясь, что капли попадут на пол, а не на постель. Даже если не кровь. Обтирает пальцы насухо о живот.
Покрывало, на самом деле, пёстрое серо-коричневое, в темноте тоже кажется чёрным, в него можно обернуться, не боясь испачкать, пятна всё равно не бросятся в глаза. Так совсем немного теплее. Петро старается сжаться, чтобы целиком уместиться под слишком короткой тряпкой.
Ещё одна липкая капля скатывается по коже — достаточно мало, чтобы впитаться в покрывало и не пачкать постельное белье.
Петро опускает руку к паху, несколько секунд трогает член, так толком и не поднявшийся, а теперь окончательно опавший, но в итоге просто обнимает себя за плечи, дрожа от холода. В кромешной темноте слышно дыхание Максима. Если пододвинуться ближе, то хотя бы спина перестаёт мёрзнуть.
***
— Надо бы съездить посмотреть на ловушки, — произносит Максим за обедом.
— Хорошо, — согласно кивает Петро.
Будь это действительно ловушки, можно было бы послать Юрайю. Но оба они знают, что это будет поездка к Даше, и Юрайя не должна там объявляться даже вблизи. От матери Максим оберегает девочку особенно трепетно.
Покачиваться на медленно идущей лошади не больно, но дискомфортно. Петро ненадолго поднимается в стременах и едет, привстав, но затем снова опускается в седло. Все его ощущения сосредоточены между достаточно терпимой болью и неудобством, которое ещё не успело перерасти в боль. Лучше всего было бы отлежаться дома, вообще не вставая, зарыться в гору тряпья и спать, пока не полегчает, а потом вымыться. Может быть, коснуться себя там, чтобы проверить, что не всё так уж неприятно, как ощущается кожей. Но уехать от Максима и побыть в одиночестве на законных основаниях тоже доставляет некоторое удовольствие.
Даша не любит его гораздо больше, чем Юрайя. Он каждый раз покорно поднимает ладони, позволяя целиться в себя из ружья, но делает это с непроходящим ощущением, что именно этот раз — последний. Если бы Даша знала, чем он занимается с её бывшим мужем, то точно выстрелила бы.
— Максимов псёныш, опять ты?
Петро кивает. Как будто кто-то ещё, кроме него, бывает у этой женщины. Даже сам Максим не пытается.
Дуло ружья резко переходит с его груди на облачное серое небо. Становится легче.
— Чем там с вами занята моя дочь?
— Как обычно. Читает. Охотится. Всё нормально.
Петро понятия не имеет, о чем должен рассказывать. Максим посылает его отвезти патроны. И какие-то ещё мелочи в отдельных свертках, Петро никогда не интересовался, что в них.
— Вот уж не думаю, что в вашем доме у кого-то может быть что-то нормально, — комментирует Даша с явно ощутимым отвращением. Петро не уверен, относится оно лично к нему или всё же к Максиму.
— Она здорова. Делает всё то же, что обычно, — он пожимает плечами и наконец, поморщившись, снова залазит на лошадь.
Звук затвора за спиной заставляет застыть.
— Выметайся уже, — произносит Даша ему в спину.
***
Максим поливает его загривок едва теплой водой. Обычно даже не касается руками, но в этот раз пригибает голову, надавив кончиками пальцев. Петро дёргается, отворачивается от него и отфыркивается от текущих по лицу капель. Одна холодная струйка скатывается между лопаток — вдоль всей спины до ягодиц.
Петро закрывает лицо ладонями, делая вид, что протирает глаза от воды. Это более приемлемо, чем прикрыть ладонями пах. По умолчанию считается, что они с Максимом не смущаются друг друга обнаженных. Наверное, Петро и правда не назвал бы это именно смущением. Ему просто жутковато находиться наедине с Максимом, даже одетым, голым — тем более.
Чуть легче, когда Максим не обращает на него внимания, и бреется над крошечным битым зеркалом. Тогда можно помыться нормально, торопливо, но нормально, касаясь себя руками везде, где требуется.
Теплую воду экономят для Юрайи, которая будет возиться с длинными волосами. Её Максим оставляет во время мытья одну. Всегда, столько, сколько Петро их помнит.
***
Юрайя кидает на него несколько взглядов исподлобья, и наконец, пользуясь тем, что Максим вышел из комнаты, хмуро произносит:
— Опять шпионишь за мной для него.
— Я же ничего не сказал, — возражает Петро. Это справедливо даже дважды: он ничего не сказал самой Юрайе и не рассказал Максиму, что она стащила очередную книгу.
Это всё равно не помогает, у них совершенно отвратительные отношения.
Сидеть с ней, пока она читает, спокойно. Это какое-то очень иллюзорное чувство защищённости — при дочери Максим не позволит себе ничего, выходящего за рамки обычного. Выгнать её или запереть в комнате, конечно, секундное дело, но Петро не помнит, чтобы до этого когда-то доходило. Поэтому второй час мучается в кресле, не решаясь уйти и переодеться, и постепенно замерзая.
Он почти уверен, что Максим знает о том, что Юрайя ворует книги. Хотя нельзя недооценивать рассеянность Максима. Затасканная обложка из газетной бумаги прикрывает обложку настоящую. Жаль. Можно было бы попросить почитать вслух, но приходится просто сидеть, наблюдая за крошечным огоньком в камине — недостаточно жарким, чтобы ступни не леденели на голом полу.
Одеяло падает ему на колени внезапно, вырывая из ступора.
Поверх него ложится книга — Юрайя не пришла бы заботиться просто так, без повода.
— Принесешь мне новую?
— Принесу, — Петро моментально накрывает томик углом ткани, когда Максим возвращается.
— Ладно. Ты обещал, — она никогда не произносит «спасибо», но «ладно» это уже признак перемирия.
***
— Где у меня было ещё полбутылки виски? — Произносит Максим вслух. Вряд ли ожидая от них двоих ответа, скорее просто оправдывает свои метания по кухне.
Петро с Юрайей молча следят за ним, сидя за столом.
— Нашел.
Юрайя продолжает смотреть, всей позой выражая презрение. Петро отводит взгляд.
От мысли сбежать сжимается желудок. Это легко выполнимо, даже если Максим будет искать его вместе со всеми мальчишками. Они слишком малы, чтобы сделать что-то самостоятельно, и никто из них не держится в седле достаточно хорошо, значит, это просто обуза, которая повиснет на Максиме и его авто.
Даша ведь когда-то смогла сбежать. Интересно, от чего?
К одиннадцати его потряхивает от напряжения. Дрожат руки. Но повернуть ключ в замке Петро успевает до того, как Юрайя подбегает к двери.
— Ты, ублюдок! Что опять происходит?
Разговаривать с ней через дверь он не собирается, так что торопливо выходит на улицу, придерживая рукой запахнутую, но не застегнутую куртку. Обходит дом, оказываясь на заднем дворе, и аккуратно стучит костяшкой в стекло.
— Какого черта? — Юрайя моментально распахивает створку, готовая вывалиться наружу.
— Он пьяный, посиди у себя, — Петро выкладывает ключ перед ней на подоконник. И он моментально оказывается в исцарапанных, как у мальчишки, пальцах.
— А я куда-то собиралась идти? — Злобно шипит на него Юрайя. Ей тоже не очень радостно здесь без друзей, в окружении одних только парней и отца. И некуда сбежать.
— Ладно, — примирительно соглашается Петро.
Не то чтобы он всерьез верил, что Максим может как-то ей навредить, даже напившись до беспамятства, но так спокойнее.
***
Ночью на конюшне тревожно и душно. Воздух наполнен множеством звуков, которые издают лошади, насекомые, мыши.
— Отстань, уйди, утром что-нибудь принесу, — Петро ладонью отводит в сторону морду серой кобылы.
Завернувшись в куртку и забравшись в самый дальний угол, удаётся убедить себя, что здесь можно уснуть. Мёрзнут ноги в мокрых ещё с утра сапогах, на которые не хватает длины полы куртки.
Иссиня-чёрная темнота наползает с улицы. Она не должна растекаться вот так влажным чернильным пятном, ведь лампы продолжают тускло гореть — они никуда не исчезли. Но мир вокруг вопреки разумному постепенно погружается в чёрное. А потом Петро сам не замечает, как засыпает.
***
Он возвращается в дом по утро, замученный холодом.
Где-то на кухне стоял виски. Максим искал его в обед, нашел и забрал в свою спальню? Не забрал. Петро находит вскрытую бутылку. Плещет жидкость в стакан. Золотистого цвета на просвет, и коричнево-черного, если устроить стакан на ладони, не зажигая света на кухне.
Просто замёрз и ничего больше.
Обжигающая волна прокатывается до груди, а потом желудок сжимает спазмом. На секунду Петро кажется, что его стошнит, но постепенно проходит.
Мазь от ожогов в жестяной баночке находится в аптечке. Старая, расслоившаяся на белёсую взвесь и пачкающее всё вокруг масло.
Петро спускает штаны до колен, чтобы не испачкать их, только потом набирает на пальцы маслянистую массу. Нагибается над раковиной, машинально прогибаясь в спине. Пальцы скользят по коже. Влажно, но туго входят внутрь, оставляя смазку снаружи. Пытаясь протолкнуть ее внутрь, он непроизвольно сжимается. Остаётся только толкаться указательным пальцем туда-сюда. Внутри очень горячо. Вероятно, это то, что чувствует каждый раз Максим.
Подтянув штаны, придерживая их руками, Петро идёт в свою спальню.
***
Кончить от происходящего ему удавалось только один раз. Когда это ещё не стало привычным и Максим в один из первых разов поставил его на колени, ткнув лицом в подушку.
Боли было не меньше и не больше, чем в другие разы.
Но только в тот раз ладонь Максима скользнула ему под живот, начав ласкать почти расслабленный член. Было... странно. Не очень приятно, как если самому через силу уговаривать себя подрочить, пока выдалось время в одиночестве. Только теперь не в одиночестве. И с членом, настойчиво раздвигающим стенки кишечника.
Никто до этого не пытался подрочить Петро. В попытке приглушить болезненные ощущения и сосредоточиться на дрочке, он чуть сдвинулся сам, прогнулся, пытаясь найти какое-то положение, где растянутость не будет ощущаться так остро. Максима это то ли выбесило, то ли понравилось, но он в ответ начал толкаться ещё глубже. Дальше Петро уже просто не пытался двигаться, чтобы не сделать хуже.
Но ритмично ласкающая рука сделала свое дело — и он всё равно кончил, выплеснув сперму на пальцы и простынь. Никогда ещё Максим не смотрел на него с таким жутким непониманием. Словно это не он только что сжимал в ладони его член. Словно Петро сделал что-то совершенно непозволительное. Даже для них.
С тех пор всё пошло по накатанной с едва ли присутствующим возбуждением. Почти всегда на спине с раздвинутыми коленями, и без попыток доставить себе удовольствие.
В этот раз он очень предсказуемо обнаруживает Максима в собственной постели. Не нашел, того, что искал, и вырубился на месте. Бессознательное тело легко переворачивается на спину. Алкоголем совсем не пахнет — «потому что я пил сам» заторможенно понимает Петро.
Он расстёгивает брюки Максима очень привычными движениями — видимо, это происходило уже столько раз, что успел научиться. Член, мягкий, ещё вялый, легко помещается во рту, ложится на язык. Петро мягко сосет его, добиваясь, чтоб затвердел и толкнулся в нёбо. Это тоже происходит очень легко и стремительно. Максим, не приходя в себя, закидывает ладонь ему на шею, и Петро возмущённо морщится. Скидывает его руку нервным движением, поднимается выше, перекидывая колено через бёдра Максима.
Если сделать это сегодня, то завтра будет совершенно обычный тихий день. Ещё много спокойных дней, может быть, снова целых две недели. Стоит только немного потерпеть.