Осенняя ремиссия

by TNechist

Summary:

Правила выживания в депрессии по версии Минхо: принимать таблетки, ненавидеть себя по графику и не смотреть в зеркало. Правила выживания по версии Хёнджина: вломиться к другу, заказать билеты к морю и игнорировать все протесты.

Минхо не ожидал ничего особенного от этой поездки и собирался просто целую неделю валяться у бассейна. Но осенний курортный городок и громкий серфер с солнечной улыбкой решили всё за него.

Chapter 1: Депрессия

Депрессивное состояние засасывало, как черная дыра. В ней исчезала вся радость, как будто за плечами все время стоял невидимый дементор и жадно пожирал все хоть сколько-нибудь приятные эмоции.

Минхо не смотрел на себя в зеркало уже месяц, но ему и не надо было. Он и так прекрасно представлял, что это зеркало ему покажет: посеревшую кожу, спутанные нечесаные волосы и осунувшееся лицо. Синяки под глазами выглядели так, будто он не спал целый год, хотя последнее время наоборот, признаться, спал практически каждый день часов по двенадцать.

Ничего не хотелось. Запаса сил хватало только на то, чтобы утром встать с кровати, почистить зубы и влить в себя чашку дерьмового растворимого кофе. Минхо пытался мыслить позитивно и хвалил себя даже за такие мелочи. Первое правило депрессии: если ресурса хватает на то, чтобы принимать душ каждый день, то не все еще потеряно, а если он умудряется еще и худо-бедно работать, то жизнь пока не так уж невыносима.

Он знал, что с приближением осени нужно идти к врачу и получать очередной рецепт на антидепрессанты, но в этот раз случайно упустил момент: то занят был, то слег с простудой. А потом очнулся в середине сентября, не желая вылезать из-под одеяла и всерьез прикидывая в уме, насколько приемлемо будет через месяц оказаться на улице и драться за кусок хлеба с голубями, лишь бы не вставать сейчас с кровати.

До врача Минхо уже буквально дополз из последних сил, клятвенно обещая самому себе, что такого больше не повторится и в следующий раз он зайдет за рецептом сильно заранее. Доктор — взрослая уставшая женщина с нервным тиком — его не помнила, а потому не стала ругать, что он мало того, что опоздал на месяц, так еще и пропустил последний прием, что она ему назначила весной.

Итак, Минхо был ответственным за собственное здоровье взрослым и разумным человеком. Он прекрасно понимал, что он болен и не отказывался принимать лекарства, просто так вышло.

Доктор выписала вдобавок к антидепрессантам еще целый список препаратов и с наилучшими пожеланиями отправила лечиться. И Минхо, работавший из дома и выполняющий необходимый минимум задач, чтобы его не уволили, благополучно слег с апатией и хандрой, которые так удачно синхронизировались с осенней хмарью за окном.

— Не грусти, — сказала ему мама по телефону, неловко пытаясь поддержать.

Минхо и не грустил.

Ему просто всё остопиздело и больше всего на свете он мечтал, чтобы все от него отъебались.

Просто нужно было немного времени. Чтобы отдохнуть от внешнего мира, чтобы лекарства начали действовать, чтобы мозг адаптировался к новой реальности, в которой учился вновь привычные и простые вещи превращать в серотонин.

Он постоянно хотел спать. Есть не хотелось, потому что вся еда была одинаковая по вкусу и текстуре, а потом просто оседала камнем в желудке. Он ел, только чтобы его собственный организм тоже от него отъебался и не беспокоил чувством голода.

При этом он все равно за недели затянувшегося депрессивного эпизода умудрился набрать лишние килограммы, потому что в поисках гормона счастья налегал на сладкое. Это сладкое отложилось в памяти секундным удовольствием, зато на животе и ляжках — мягкими уродливыми выпуклостями. Даже мешковатая одежда не помогала ненавидеть себя чуть меньше.

Главная мечта Минхо на сегодняшней день заключалась в том, чтобы он сам от себя отъебался настолько, чтобы больше никогда не иметь с собой дел.

Раньше, когда болезнь еще не имела на него такого влияния, Минхо думал, что депрессия — это когда ты целыми днями сидишь на подоконнике и плачешь, глядя на дождь, потому что тебя бросил парень.

Сейчас, когда разговор по телефону дольше двух минут утомлял похуже восхождения на гору, Минхо, может, и хотел бы заплакать. Внутри комом ворочалось неясное чувство — сгусток тоски, неоправданных ожиданий, чувства предательства, жалости и одиночества, помноженный на пустоту. А слез так и не было. Потому что его депрессия — это когда было никак. А это даже хуже, чем плохо.

«Тебе надо влюбиться», — написал ему Хёнджин, когда в очередной раз проверял, не сгнил ли еще Минхо в своей квартире, откуда выходил раз в неделю, чтобы вынести мусор и попытаться пройти пешком хотя бы километр в парке рядом с домом.

Хёнджин был его близким другом, но даже это не уберегло его от того, чтобы быть посланным нахуй. Если бы Минхо мог влюбиться, он бы уже давно это сделал. Как будто это задача, сравнимая с походом в магазин за молоком. Здравствуйте, дайте, пожалуйста, бутылочку безлактозного, пачку чипсов и с верхней полки достаньте того красавчика, который любит котов, долгие объятия и зеленые флаги.

Влюбляться было не только решительно не в кого, но еще и страшно. Кажется, отголоски прошлых отношений в какой-то степени повлияли на его текущее состояние. Бесконечная рефлексия крутилась по одному заевшему и заебавшему кругу. Она бросала его от сожалений и непонимания к жалости и отвращению.

Всё это и добровольное одиночество, в которое он сам себя загнал, усугубляло состояние. Он бы пролежал еще неизвестно сколько времени, если бы это зависело только от него. Серьезно, в депрессивные эпизоды Минхо был чемпионом по лежанию.

Но в какой-то момент на пороге без предупреждения появился Хёнджин. Постучал тяжелым ботинком в дверь и на весь подъезд заорал, что знает, что Минхо дома. Пришлось из последних сил натягивать штаны и открывать.

— Чего разорался? — хмуро и недовольно спросил Минхо, не горя желанием получить ответ.

Хёнджин беспардонно оттеснил его и пригласил себя сам. Еще и брезгливо поморщился, падла, при виде немытой головы Минхо и явно нуждающейся в стирке футболке с пятнами кофе, соусов и чего-то еще.

— Скорая помощь в виде божественных пиздюлей, — пафосно изрек Хёнджин, останавливаясь в середине коридора и разводя руки в стороны, как Тони Старк в пустыне. — Приехал вытаскивать тебя из этого дерьма.

Минхо уже устал от него. Хотелось сказать, что это не дерьмо, это его жизнь, но желания вступать в тупые дискуссии с мистером драмтеатр было ровно ноль целых, хрен десятых.

— Я пью таблетки и скоро они должны подействовать, — равнодушно отрезал Минхо.

Он правда пил таблетки уже неделю, и по идее, в ближайшие дни должно было начаться хоть что-то.

Пока не началось.

Он бы предложил Хёнджину чаю, присесть или сходить нахуй, но ему бесконечно сильно хотелось прилечь и с головой накрыться одеялом. Желательно, чтобы там как можно скорее закончился кислород и он задохнулся.

— Таблетки — это хорошо, — ответил Хёнджин таким голосом, что Минхо сразу понял: сейчас он создаст ему целый ворох проблем. — Пакуй их и свои самые секси пляжные трусы. Мы едем к морю, потому что какого хрена — сезон уже почти закончился, а мы еще там не были.

Минхо хотел фыркнуть, хотел закатить глаза, мол, какое море в октябре, но на улице правда было не по-октябрьски тепло, а он действительно нуждался в смене обстановки и ком-то типа Хёнджина, чтобы расшевелил его хоть немного. Потому что если остаться — он знал, будет хуже. А хуже уже было некуда.

Хёнджин сам себя пригласил на кухню и сам же налил себе кофе, умудряясь где-то откопать пакетик со сливками и даже какой-то сироп. Минхо иногда был в восторге от того, как его друг может из говна и палок сделать конфетный завод: латте-арт в форме идеального колоска с капельками сиропа выглядел как самое красивое, что было сейчас в этой квартире.

— Какого хрена? — буркнул Минхо, глядя, как Хёнджин с кружкой забрался на барный стул и восседал теперь на нем, как огромная длинноногая птица на жердочке. — Какое к черту море?

— Ну то самое, которое мокрое и соленое. Я уже забронил нам отель и взял билеты, — он махнул телефоном с фотками стандартного, но весьма приличного номера. — Собирайся, поезд через три часа, а нам еще мою тачку где-то оставить надо.

Минхо взвесил все за и против — последних оказалось несравнимо меньше, а пичкать самого себя отговорками было не в его стиле. Он несколько раз моргнул и выдохнул долго, с силой, как будто выпускал воздух из шарика.

— Ладно.

Он зашел в небольшую гардеробную и будто впервые увидел ее за последнюю пару месяцев. Кучи грязной одежды валялись на полу, остатки стираного белья комом лежали на полках. Из-за своего состояния он даже не замечал, насколько у него дома срач. Вероятно, имело смысл хотя бы раскошелиться на клининг.

Минхо вытащил из-под нижней полки пыльный чемодан и задумчиво уткнулся взглядом в его пустующие недра. Он мог бы до краев наполнить его своими обидами, уязвленностями и откладываниями на завтра всего того, что нужно было сделать еще неделю назад.

Он смотрел и смотрел в пустой чемодан, не понимая, что ему может понадобиться на море. Что вообще нужно ему? Он мог бы поехать вот прямо так, в домашних штанах и драном свитере — ему так кристаллически похуй, что аж стыдно.

Чемодан хотелось наполнить всем тем дерьмом, что скопилось у него внутри. Положить ровными стопками усталость, безразличие и жалость к себе, закинуть в кармашек на крышке розовые очки и как следует пристегнуть ремнями тяжелый груз предательства. А потом застегнуть молнию и уехать с телефоном, кардхолдером и ключами от квартиры. И не возвращаться, пока клининг не отчитается, что дома теперь чисто, а чемодан с его ебаными мыслями увезли в неизвестном направлении и утопили в первом попавшемся пруду, надежно привязав к камню.

Хёнджин прервал его медитацию над всё еще пустым чемоданом и бесцеремонно начал рыться на полках. Оттуда бесформенными комками полетели три белые футболки, мятное худи, желтые шорты с дурацкими зелеными цветами, бежевая кепка, бесстыдно облепляющие бедра джинсы, кожаные брюки, белоснежная рубашка и когда-то его любимый костюм от Gucci — рубашка и шорты глубокого винного цвета. Подумать только, когда-то у него было что-то любимое. Еще и не черного цвета.

— Трусики и носочки сам собери, — насмешливо кинул Хёнджин и ушел рыться в его обуви. — Не хочу смотреть на твое бельишко, даже если оно отдельно от тебя.

Минхо послушно выполнил задачу и кое-как сложил вещи, которые для него выбрали. Настроения носить что-то ярче серого или выстирано-черного, честно говоря, не было совсем.

Хёнджин совершил набег на коробку с аксессуарами и скинул в увесистую косметичку часть уходовой косметики. Про декоративную сказал не париться — у него с собой и так имелась чуть ли не половина ассортимента Olive Young.

Минхо был без понятия, на сколько они едут, но такого шквала шмоток ему бы хватило на пару месяцев, учитывая, что он постоянно забывал менять одежду.

— Теперь иди в душ, — безапелляционно заявил Хёнджин, когда несколько пар боксеров и чистых носков были распиханы по свободным местам. — Я с твоими сальными лохмами никуда не поеду.

Минхо хотел огрызнуться в духе «но ты же сам позвонил», но вместо этого просто закатил глаза. Да, он устал от Хёнджина в первые же пять секунд после его появления, но правда была в том, что от самого себя он устал гораздо сильнее и раньше.

Его душ — почти чистый кипяток с мягкой мыльной пеной с цветочным запахом.

Кожа краснела и пыхала жаром, но так он хоть что-то чувствовал. Обжигающие струи лупили по плечам и скатывались ниже, остывая по пути. Наверное, это тоже что-то на нездоровом, но зато он буквально ощущал, как горячая вода смывает хотя бы часть его апатии.

Он пожалел волосы, которые только недавно восстановились после последнего окрашивания, поэтому переключил на едва теплый режим, чтобы промыть естественно темные пряди. Больше никакого платинового блонда и фиолетового цвета в его смену. По крайней мере, по прихоти человека, который потом оставит его с жженой соломой на голове и отбитым стейком с левой стороны грудины.

Минхо вышел из ванной чуть посвежевшим и даже румяным после контрастного душа. Хенджин швырнул в него на удивление не мятые джинсы, футболку и простую зипку болотного цвета.

— Вещи собрал, секси плавки твои тоже откопал. Пакуй таблетки, ноут и зарядки, и выдвигаемся.

Пока он одевался и скидывал в рюкзак последнее необходимое, Хёнджин носился по квартире, проверяя, выключены ли все приборы из розеток и закрыты ли окна. Минхо невольно подумал, что даже если его дом сгорит или тут заведется стая диких енотов, ему не станет менее плевать.

✦✦✦

Через полчаса они уже паркуют машину Хёнджина на платной стоянке недалеко от вокзала и катят свои чемоданы. Хёнджин — весело и энергично, Минхо — выжимая из себя последние капли сил.

— Давай же, будет круто, — подбадривает друг, сияющий эмоциями и попивающий холодный латте. — Море, бассейн, вкусная еда, красивые закаты, тусовки до утра, дешевый алкоголь…

Хёнджин вдруг осекается, когда ловит на себе красноречивый взгляд. Видимо, вспоминает про таблетки. Но находится довольно быстро и продолжил.

— Безалкогольное пиво, кстати, еще дешевле. А еще сейчас в моде безалкогольное вино и шампанское. Почти то же самое на вкус, только потом не умираешь с утра и не попадаешь в неловкие ситуации во время пьянки.

Минхо вдруг испытывает тонкое, едва живое желание усмехнуться: зачем называть это пивом или вином, если они безалкогольные? Звучит как обман от идиотов для идиотов.

Даже желание зло усмехнуться — уже большой сдвиг. Он и забыл, когда смеялся последний раз. Кажется, это было еще в прошлой жизни, когда всё было хорошо и ему не приходилось каждое утро судорожно вспоминать, выпил ли он уже таблетку.

Хёнджин радостно щебечет что-то о планах на отпуск, и Минхо решает не расстраивать его раньше времени напоминанием, что собирается всё время проваляться в номере или максимум у бассейна.

Солнце в городе едва греет, и даже не верится, что всего несколько часов на поезде, и они окажутся там, где еще не угасло лето, а море не успело слишком остыть. На перроне шумно и суетно, вагоны прибывают и отходят с пронзительным свистом. Люди спешат, обнимаются на прощание, беззлобно переругиваются и быстро курят перед дорогой.

Осознание, что вокруг мир продолжал жить своей жизнью всё это время, ударяет в висок. Подумать только, Минхо пролежал в своей комнате со спертым воздухом огромное количество дней, а люди вокруг бежали, любили и жили.

В их вагоне чисто и светло, пахнет моющим средством и грядущими новыми впечатлениями. Где-то рядом с ними орет ребенок, пока родители выясняют, кто из них забыл какую-то ужасно важную ерунду. Слева через проход пожилая пара раскладывает на откидном столике сканворды и достает не слишком аппетитную еду. Минхо почти уверен, что они могли бы поесть перед выходом, но, наверное, есть в поезде домашнюю еду — это какой-то особый вид романтики, доступный на более прокачанном уровне.

Хёнджин похож на гиперактивного ретривера и успевает познакомиться с соседями впереди еще даже до того, как поезд тронулся. Минхо чувствует, как вал непривычных звуков и запахов захлестывает его с головой, поэтому достает наушники и отворачивается к окну.

За идеально чистым стеклом проносится вокзал, затем гаражи, многоэтажки и река за городом. Потом — долгие поля, леса и дороги. Пейзаж сливается в одну разноперую полосу, которая будто бы никогда не закончится. Минхо так сильно устал, но его мозг, возбужденный впечатлениями, отказывается отключаться и погружаться в сон.

Когда солнце готовится нырнуть за горизонт, Хёнджин расталкивает его, и они перекусывают купленной у проводницы пресной шоколадкой с дерьмовым кофе, заплатив за это, как за два полноценных обеда.

Они трясутся в поезде еще несколько часов. Наушники садятся, а к розетке Минхо не идет, потому что боится разбудить уснувшего на коленях у матери ребенка. Они сидят прямо рядом с хабом для подзарядки, и он чувствует, что откинется, если снова услышит детские крики.

Поезд приезжает ранней ночью. Все вскакивают с мест и начинают судорожно собираться еще за пятнадцать минут до прибытия, а потом долго и тупо толпятся в тамбуре. Они с Хёнджином и пожилой парой слева даже не чешутся: их остановка конечная, и поезд явно не уйдет в депо с ними на борту.

Вокзал встречает их теплым воздухом и тем ароматом, который разносит ветер только в приморских городах ранней осенью. В зипкекофта на молнии не холодно, но днем явно будет жарко: от идеально вымощенной плитки еще немного пышет знойным жаром.

Минхо чувствует себя в какой-то вакуумной прострации, но дышит глубоко и со вкусом, жадно желая распробовать все новые запахи: отдаленный морской бриз, свежая зелень, цветущие деревья, наггетсы на жирном масле из ближайшей забегаловки.

Хёнджин ведет их к такси — размашисто, словно не тащит чемодан, а выгуливает его. Он двигается бодро, как будто знает, куда идти, хотя на самом деле просто не хочет стоять. Минхо плетется сзади, не жалуясь, просто чувствуя, как обувь чуть оттягивает затекшие ноги. Он не то чтобы устал физически, но сильно отвык так долго двигаться и функционировать за пределами кровати.

Город вокруг них не шумит, а скорее мурлычет, как сонная кошка. Машины редкие, воздух — влажный, обволакивающий, как после ванны.

Такси везет их по нетуристическим улицам с облупленными заборами, закрытыми магазинами и кафе с гирляндами, которые горят даже ночью.

Теплый воздух мягко прилипает к коже, свет от какой-то витрины отражается в лобовом стекле машины, и лицо Хёнджина на пару секунд становится похожим на открытку: немного размытое, с легким оранжевым свечением. Красивое и идеальное, как будто нарисованное нейросетью.

Минхо вдруг с легкой горечью думает, что он на фоне Хёнджина — та нелепая некрасивая подружка, которую берут в клуб, чтобы выглядеть на ее фоне более выигрышно. Он знает, что Хёнджин о нем так не думает, но от отражения в зеркале заднего вида все равно хочется спрятаться в чемодан, который стучит в багажнике.

Гостиница оказывается маленькой и до щемящего уютной — без излишеств, но и без нареканий. Плитка в холле блестит, как будто ее только что отмыли, на стойке — искусственные цветы, которые вряд ли кого-то обманут, но выглядят все равно аккуратно и не вульгарно дешево. Администратор говорит слишком громко для позднего часа, Хёнджин слишком бодро кивает, чемоданы слишком шуршат по полу, лифт едет слишком медленно.

Всё это кажется проходящим мимо. Как реклама бегущей строкой посреди сериала в четыре утра или тетушка с наличкой перед тобой на кассе, когда у тебя в руках — бутылка воды и банковская карта.

Номер — светлый, простыня белее, чем можно было ожидать. Окно открыто, и теплый ночной ветер с улицы слегка играется с матовыми белыми занавесками.

Минхо не помнит, как разулся. Просто оказывается на кровати — лицом в подушку, носом в наволочку с запахом порошка и кондиционера. Голова тяжелая, тело будто заполнили песком, который неповоротливо пересыпается из одной части в другую.

Последнее, что он слышит — как Хёнджин ходит по номеру, вжикает молнией чемодана, вешает что-то в шкаф. Кровать удобная и совсем не похожа на ту, дома, где он провел довольно отвратительный период своей жизни.

Он отключается как-то совсем незаметно для себя: вот он лежит и слушает бормотание Хёнджина, а потом раз — и ничего.

✦✦✦

Впервые за долгое время утро начинается действительно утром, а не в обед, когда он проспал все дедлайны. На дворе суббота, на часах — девять утра. Занавески распахнуты, и утреннее солнце приятно целует Минхо в щеки.

Хёнджин бегает по номеру с пучком на голове и ноет, что еще немного, и они опоздают на завтрак. Он выглядит смешно в своих дизайнерских брюках, с голым торсом и патчами под глазами. Минхо вдруг думает, что даже не раздражен, что его разбудили стенания друга.

Его сборы занимают ровно четыре минуты, потому что в отличие от Хёнджина ему хватает умыться, почистить зубы и одеться в первое, что выпало из чемодана.

— Расчешись хоть, — бросает друг ему вслед, пока заканчивает собираться, будто на модный показ.

Минхо фыркает и демонстративно растрепывает рукой волосы. Ему не перед кем тут выпендриваться.

В ресторане при отеле Хёнджин ультимативно впихивает в него овсянку и блинчики, и сливочно-ягодный вкус джема вдруг расцветает на языке чем-то новым. Минхо удивляется, что его рецепторы еще способны к жизни.

Всего через сорок минут они оказываются на пляже. Людей немного — октябрь уже не сезон отпусков, — но от этого даже приятней.

От их лежака несет солнцезащитным кремом и кофе, который разлил на себя Минхо. Приходится снять испачканную футболку и остаться в пляжных шортах нелепого оттенка. Ветер треплет нечесаную макушку, а солнце приятно греет, но не печет, как летом. Несколько чаек невдалеке устроили эпичное побоище за какой-то кусок мусора.

Солнце касается кожи мягко, песок под пальцами теплый и чуть влажный. Минхо перебирает его ногами лениво, как будто щупает приятную ткань. Он не особо любит пляжи, но здесь всё будто так, как должно быть.

В какой-то момент ветер приносит смех. Резкий, с хрипотцой, и почему-то звонкий, как стеклянная бутылка, которая скачет по ступеньками, но не разбивается. За ним — еще один, гортанный, перекатывающийся. Кто-то кого-то догоняет по песку, кто-то падает, кто-то матерится экспрессивно, но без настоящей злости.

Их трое: все яркие и похожие друг на друга, но не так, будто безликие. Наоборот, каждый настолько индивидуален, что втроем они как неправильный баланс цвета на фото. Двое громкие, один — будто мобильный стабилизатор.

Они появляются на границе видимости и тут же занимают место, как будто всегда были частью пейзажа. Один из них с гитарой, второй тащит доски для серфинга, третий стелет большой плед и достает полотенца, одновременно прикрикивая на первых двух, чтобы не распоясывались.

Минхо не пытается их разглядывать, но взгляд всё равно цепляется. Один из шумных — тот, что пониже — хватает второго за ногу, заставляя упасть на песок. Они сцепляются в один ком хохота и шутливых дружеских тумаков. Третий, что поспокойней, смотрит на них с выражением вселенской усталости — как будто сил больше нет это терпеть, но знает, что ничего не может с ними поделать.

Чужой хохот такой искренний и заразительный, что Минхо даже немного подается вперед, будто хочет поймать остатки эмоционального всплеска.

Один из парней вдруг смотрит в их сторону, и Минхо отворачивает голову, но все равно краем глаза наблюдает сквозь темные очки.

Они совсем рядом, и ветер приносит аромат химозного кокоса и чего-то мятного — видимо, чей-то солнцезащитный крем или масло для загара. Песок шуршит под пятками, когда он смещает ноги, и кажется, что кожа стала чуть более чувствительной.

Хёнджин что-то говорит, но Минхо не сразу отвечает. Он всё еще слегка наклонен в ту сторону, где смех закончился, а плед опустел.

Серферы закончили дурачиться и отправились в воду с досками наперевес.

— Пошли в море, — говорит Хёнджин, отряхивая песок с худых коленок. — Иначе запечемся до хрустящей корочки.

Минхо не шевелится и морщится из-под очков. Хёнджин как всегда драматизирует: солнце не такое уж и палящее.

— Я не умею плавать, если ты забыл, — наконец сообщает он.

— Да тут по колено! — восклицает Хёнджин. — Я тебя что, на дайвинг зову? Там детская глубина, ты справишься.

— Я и на суше-то не всегда справляюсь, — язвительно бурчит Минхо, но всё же медленно поднимается и снимает очки и футболку.

Хёнджин сияет, будто только что победил в легендарной битве с боссом.

— Вот, другое дело. На солнышке поджарился — теперь можно и в соль окунуться.

— Ты звучишь как туристический буклет с местной гастрономией.

— Я звучу как твой бесплатный психотерапевт, — самодовольно отзывается Хёнджин и уходит вперед, не оглядываясь.

Вода сначала кажется холодной, потом — терпимой. Море гладкое, волнующееся, глянцево-блестящее на солнце.

Минхо заходит по щиколотку, потом по колено.

Хёнджин уже машет ему с глубины, брызгается и кричит что-то неразборчивое. Минхо не отвечает, просто заходит еще чуть дальше, чувствуя, как вода слегка поднимает ткань его шортов.

На волне за Хёнджином вдруг мелькает доска — одна из тех, что тащили серферы. Кто-то резво заходит на волну — мокрый, шумный, с каплями, стекающими с плеч — и падает в воду. Минхо даже не успевает понять, кто именно.

Он делает шаг назад и возвращается на песок, не дожидаясь Хёнджина.

Сердце без особой на то причины стучит чуть громче, чем должно. Минхо вдруг ловит себя на мысли, что это приятно — чувствовать чувства вместо опостылевшего бесцветного и бесформенного ничего.

Хёнджин вылезает из воды спустя добрые минут пятнадцать. Минхо уже успел высохнуть и сходить за газировкой. Градус красоты Хёнджина чуть сбавляется тем, что он похож на мокрого хорька, а длинные черные волосы хаотично облепляют его лицо. Наконец-то на него можно смотреть и не умирать от восторга. Минхо искренне фыркает себе под нос, когда друг игнорирует лежак и встает рядом, протянув руки к солнцу.

— Бесплатный витамин D, — говорит он со знанием дела. — Кто я такой, чтобы отказываться?

Минхо ворчит что-то о том, как полчаса назад тот же Хёнджин вылил на себя почти полтюбика крема от солнца.

— Это другое, — важно говорит он, всё так же неподвижно стоя под солнцем, будто сектант, читающий молитвы. — Лицо и шею надо мазать вообще всегда, чтобы к тридцати не стать похожим на изюм.

Минхо чувствует, что улыбается. Слабо, вымученно, тратя при этом сотни килокалорий энергии, но все равно искренне.

На долю секунды он даже преисполняется благодарностью к Хёнджину за то, что всё организовал и вытащил. Правда, это чувство быстро улетучивается, когда Хван выжимает свои хоречьи волосы прямо на его раскаленный живот.

✦✦✦

Вечером он даже не успевает прилечь и вспомнить про свою апатию, как его тащат в бар, предварительно швырнув в лицо джинсы и рубашку.

Удивительно, но в этом городе, видимо, два с половиной заведения, раз уж он второй раз за день пересекается с тем серфером с пляжа — одним из двоих шумных.

Минхо замечает его случайно. Просто сидит на террасе бара, ждет Хёнджина с их напитками и борется с желанием бросить всё и вернуться в номер.

Он вваливается в тусклую картинку, как случайный солнечный зайчик, заглянувший в подвал. Громкий, загорелый, светящийся изнутри, весь в потертом оверсайзе и с бокалом «Голубой лагуны». Он здоровается то с одним, то с другим — ощущение, что его тут знают если не все, то завсегдатаи уж точно.

Парень разворачивает стул, уходит куда-то за барную стойку и возвращается с гитарой, бросает на кого-то взгляд и смеется такой красивой улыбкой, что хочется зажмуриться или надеть солнцезащитные очки. Как будто внутри этого парня работает лампа накаливания на вечном двигателе.

Минхо думает, что он красивый. Смуглая кожа, легкая щетина, широкие плечи, выглядывающий из-под растянутого худи росчерк ключиц, края татуировки, виднеющиеся на правой.

Он садится на высокий барный стул и начинает талантливо бренчать на гитаре, подпевая вполголоса. Постепенно вокруг него формируется кружок разномастных слушателей: кто-то поет, кто-то танцует, кто-то просто стоит с бокалом и кивает в такт.

Минхо просто надеется, что не пялится слишком уж пристально.

Хёнджин возвращается с напитками довольно не скоро: наверняка опять флиртовал с барменом или познакомился с кем-то в очереди. Минхо отпивает свое безалкогольное пиво и даже думает, что оно имеет право на существование, хоть и оставляет послевкусие какого-то обмана.

— Иди познакомься, — говорит Хван, едва заметно кивая в сторону парня с гитарой. — Может, это как раз то, что тебе сейчас надо.

Минхо едва не закашливается, когда пиво идет не в то горло.

— Что? С чего бы мне знакомиться с кем-то?

— Потому что твои глаза приклеились к нему в тот момент, как он сюда зашел, — буднично сообщает Хёнджин и делает глоток из своего стакана, в котором, судя по цвету и запаху, смешали половину содержимого бара.

Минхо резко отводит взгляд от красавчика, который смеется с какой-то девушкой.

— Я просто смотрю.

— Ага. Типа для науки?

— Я не знаю, просто на него почему-то хочется смотреть, — бурчит Минхо, но без особого яда.

Хёнджин фыркает. Через пару минут он показывает ему экран телефона с фото Минхо, сделанным исподтишка. Лицо в профиль, губы влажно приоткрыты, взгляд — как будто смотрит на человека, в которого влюблен половину жизни.

— Удали, — просит он, внезапно смутившись.

— Только если познакомишься. Или хотя бы подойдешь.

Минхо закатывает глаза и делает еще один глоток.

— У него, может, кто-то есть, — пробует он последнюю отговорку. — Или он вообще не по парням.

— И что? Ты в отпуске, тебя тут никто не знает. И ты же просто перекинешься парой слов, а не потащишь его в койку за волосы.

Парень с гитарой тем временем пытается улыбкой откреститься от полупьяных заявок. Кто-то требует, чтобы он сыграл что-нибудь из Green Day, кто-то — чтобы спел на испанском. Он отвечает, смеясь, что не знает испанский, но попробует сымпровизировать.

Толпа хохочет и аплодирует, подбадривая.

Минхо улыбается краем губ с его харизмы.

— Просто подойди и скажи, что он хорошо играет, — не унимается Хёнджин. — Ну, давай. Это же не любовь на всю жизнь. Просто вечер в баре, приятный разговор. Может, даже поцелуй, если повезет.

— Я не из таких, — бурчит Минхо.

— Из каких? — Хёнджин вздергивает бровь. — Из красивых и уверенных в себе? Из депрессивных романтиков с трагическим взглядом одинокого побитого щенка?

Минхо кидает в него салфеткой. Хёнджин знает, что его возмущение несерьезно, иначе эта салфетка оказалась бы у него в глотке.

— Отвали. Я просто устал.

— Предлагаю устать по-другому. От флирта с красавчиком в баре, например. Или от ощущения, что ты снова кому-то нравишься.

Минхо еще раз смотрит на харизматичного музыканта. Тот теперь уже просто разговаривает с кем-то, периодически улыбается своей сияющей улыбкой и сдувает со лба прядь волос, которая тут же возвращается ровно на то же место. Гитару держит небрежно, но уверенно, будто она — продолжение его руки.

— Хорошо, — тихо говорит Минхо.

— Вот это мой мальчик, — пафосно стирает несуществующую слезу Хван. — Я, если что, буду вон там, флиртовать с барменом. Или с его напарником. Посмотрим, кто быстрее сдастся.

Минхо поднимается. Сердце бьется чуть быстрее, ноги похожи на ватные лапы огромного плюшевого гуся, который когда-то валялся на его кровати.

Он прочищает горло и доходит до зоны видимости красавчика с гитарой.

— Эм… ты хорошо спел, — говорит он. — Особенно для человека, который не знает испанский.

Парень поворачивается и улыбается. Когда он так близко, кажется, что его внутренняя лампочка на бесконечном моторчике способна осветить даже Минхо с его депрессивным внутренним подвалом.

— Спасибо. А ты, значит, тот самый внимательный наблюдатель с террасы?

Минхо неловко зависает на секунду. Черт.

— Э… может быть. Смотря что ты видел.

Парень смеется, и Минхо пытается спасти ситуацию как может, а потому предлагает купить ему выпить. Тот перестает хихикать и округляет свои милые пухлые губы, которые в таком состоянии выглядят как маленькое розовое сердечко.

— Вообще это бар моего друга и весь алкоголь для меня тут бесплатный, — говорит он, несколько раз глупо моргнув, — но меня давно никто не угощал, поэтому не буду отказываться. Я, кстати, Хан Джисон.

Минхо ловит себя на том, что тихо смеется. Вау. Он буквально минуту общается с парнем-батарейкой и уже смеется впервые за очень долгое время.

— Хорошо, Хан Джисон. Я Ли Минхо. Какое пиво ты пьешь?

— Шутишь? Я только что пел на испанском, которого не знаю. Я пью всё.

Минхо усмехается в нос и идет делать заказ. Пока бармен наливает пиво, флиртующий с ним Хёнджин успевает показать Минхо большой палец.

Он только закатывает глаза и возвращается к Джисону с двумя бокалами. Тот уже занял небольшой столик на двоих в уютном уголке подальше от толпы, которая, потеряв своего барда, пьяно и весело танцует под музыку из колонок.

— Ну, за… — Минхо замолкает, не зная, за что чокаться.

— За незапланированные разговоры, — подсказывает Джисон. — И за внимательных наблюдателей на террасах.

Они чокаются. Пиво холодное, с горчинкой, но без хмельного привкуса — себе Минхо снова взял безалкогольное. Джисон пьет жадно и быстро, как будто жаркий день не отпустил даже прохладным вечером.

— А ты всегда так притягиваешь людей? — спрашивает Минхо, указывая подбородком в сторону остатков толпы слушателей.

— Ну, даже не знаю. — Джисон почесывает висок. — Я просто делаю то, что мне кажется веселым.

— А я обычно всех отталкиваю. Как морской еж.

— Но если правильно с ним обращаться, то внутри он — настоящий деликатес. Так что ли? — улыбается Хан, и в этой улыбке только искренняя заинтересованность.

Минхо прячет свою улыбку в глотке, а потом они быстро проваливаются в разговор и сразу же находят общие интересы. Оба любят инди нулевых, у обоих в детстве был диск с саундтреками из Spirited Away, оба терпеть не могут шумные клубы, где музыка бьет по ушам и глушит мысли.

— А еще я люблю винил и кассетные плееры, — признается Джисон. — Через них когда слушаешь, у музыки как будто есть душа, ее можно пощупать.

Минхо понимает, о чем он.

— Я тоже люблю бумажные книги больше цифровых. Хёнджин говорит, что я просто старый.

Джисон снова смеется. Рядом с этим парнем комфортно, и им не нужно объяснять и вдаваться в детали, всё и так считывается.

— Пойдем на пляж? — вдруг предлагает Джисон. — У меня там есть любимое место. О нем мало кто знает, и там обычно спокойно.

Минхо мысленно удивляется. То есть, они уже дошли до той стадии, когда можно переходить в уединенные места?

— И многим ты его уже показывал? — спрашивает он нарочито равнодушно.

— Только самым красивым. Ну, еще Чан с Чанбином там были, но это потому что мы постоянно с ними гоняем на досках.

Минхо почти не колеблется, хотя и пропускает комплимент мимо ушей. Только отставляет недопитый бокал, поправляет рубашку и кивает.

— Ну, тогда веди.

Он, как ответственный взрослый, скинул сообщение Хёнджину, чтобы друг не потерял его и не перевернул из-за беспокойства весь курортный городок. В груди чуть быстрее обычного бьется сердце: то ли в ожидании приключения, то ли от полузабытого чувства, что он кому-то снова понравился настолько, чтобы пригласить его на ночную прогулку у моря.

Джисон уверенно ведет его по узким улочкам вниз, куда-то к морю, мимо пахнущих барбекю забегаловок, гуляющих компаний, магазинов с дешевыми сувенирами и вопиюще пошлых фотозон, которые обязательно есть в любом прибрежном городе.

Они болтают обо всякой ерунде, но Минхо наслаждается этим разговором. От Джисона он узнал, что по выходным на центральном пляже проводят дискотеки, и его туда приглашают в качестве диджея. Несмотря на то, что сезон уже практически закончился, народ все еще приезжал, чтобы ухватить последние кусочки тепла. Минхо вынужден признать, что он как раз относится к этой категории.

Еще Джисон, загадочно ухмыляясь, говорит, что приметил их с Хёнджином еще тогда на пляже.

— Ты так пристально за нами наблюдал и был таким красивым, что у меня не было ни шанса тебя не заметить, — признается он, вгоняя Минхо в краску.

Когда они доходят до укромного пляжа, алкоголь уже почти выветривается из головы Джисона, но это не делает его менее общительным. Напротив, он инициирует разговор, перебирая самые простые темы, которые не могли создать между ними неловкости.

— Так ты здесь на весь сезон? — спрашивает Минхо, когда соединяет ниточки историй Хана, которые охватывали период с начала лета.

— На самом деле я так влюбился в это место, что купил тут дом, — немного смущенно признается Джисон. — Просто приехал и решил уезжать в столицу только по рабочим вопросам.

Минхо на секунду задумывается, сколько стоит недвижимость на побережье и кем работает его новый знакомый, что смог позволить себе спонтанно купить целый дом. Его затея угостить богатея пивом в простеньком баре стала казаться несколько жалкой.

Вообще Джисон не похож на очень богатого человека, который приехал покататься с друзьями на серфах, но так увлекся, что аж купил жилье. С виду он обычный парень: молодой, немного гиперактивный и очень шумный. Никакого флёра золотой молодежи, которая прожигает жизнь и деньги родителей на алкоголь и прочие нездоровые штуки.

Минхо, конечно, видит его второй раз в жизни. Если задуматься, Хан выглядит стильно: модная прическа, красивая одежда, телефон последней модели. Но ни кричащих брендов, ни специфических принтов — просто черные вещи и, может, чуть более качественные, чем у других, очки и кроссовки.

— Кем надо работать, чтобы бросить всё и поселиться у моря? — наконец, спрашивает Минхо.

Его интересуют не деньги: он успел пообщаться с людьми, богатыми прямо до неприличия, и не был очарован ни одним из них. Счастье действительно не в деньгах, хотя они и имеют довольно большую долю в составе этого самого счастья. Но Минхо никогда не охотился за сказочным богатством, ему было достаточно заработка выше среднего, чтобы ни в чем не нуждаться и позволять себе небольшие капризы, а виллы, кабриолеты, частные самолеты и роскошь на грани расточительности были ему не слишком близки по духу. В его вопросе скорее кроется подтекст градуса свободы.

Джисон пожимает плечами и набирает в грудь воздуха, будто готовясь к долгому рассказу.

— Я пишу тексты для песен. Может, видел на пляже Чанни-хёна и Чанбин-хёна? У нас с ними вроде как продюсерский юнит под названием 3Racha. Есть большая вероятность, что ты слышал несколько наших песен по радио, — заканчивает он немного самодовольно.

Минхо кивает, но решает умолчать, что последнее время он предпочитал то радио, которое сутками играло у него в голове. Там не было задорных попсовых песенок, зато с утра до ночи внутренний голос, очень похожий на голос его бывшего, на репите крутил одну и ту же песню. Смысл ее заключался в том, какой он никчемный, но в силу творческого потенциала он умудрялся думать об этом постоянно разными словами. На его памяти, он даже ни разу не повторился в формулировках.

Джисону, впрочем, он говорить об этом не собирается. Во-первых, потому что не видит смысла, во-вторых — не хочет портить о себе впечатление, если вдруг у него получилось создать хоть что-то хорошее.

Вообще-то всё это имеет смысл. Загорелый красавчик, не нуждающийся в деньгах, а значит, не вынужденный вкалывать с утра до ночи на тяжелой нелюбимой работе, яркий богатенький серфер с широкой сияющей улыбкой, вьющимися от соли волосами и беззаботным будущим. Как будто только что вышел из классического фильма про австралийских серферов, которые заботятся только о том, какой коктейль взять вечером на баре. Вся эта ненавязчивая легкость очень идет Джисону, и Минхо тянется к ней всем своим естеством, даже не осознавая, что именно он хочет получить от этого контакта.

— А чем ты занимаешься? — спрашивает Джисон, пытаясь рассмотреть его в неясном лунном свете, что отражается сияющей дорожкой от спокойного ночного моря. — Рискну предположить, что ты модель или, там, блогер-инфлюенсер.

Минхо фыркает и сам удивляется, как громко и эмоционально это вышло.

— Я скорее придумываю стратегии продвижения для блогеров и моделей, — отвечает он. — Знаешь, тот самый человек на стыке маркетинга, SMM и еще кучи разных сфер, которые родители называют «кончай маяться дурью и найди нормальную работу», а боссы считают, что ты один обязан делать работу, которая в нормальной компании распределяется на целую команду.

Джисон в ответ неловко смеется, потерев шею. Минхо чувствует, что готов убивать за эту красивую белозубую улыбку.

Внутри при виде нее как будто становится чуть проще и легче: тяжелый булыжник никуда не исчезает, но словно стремительно теряет массу. Джисон простой, открытый, до щемящего эмоциональный, при этом не поверхностный и очень интригующий. Таких людей не встретишь вот так просто: искать их не имеет смысла, а при случайной встрече можно и не распознать с первого взгляда и по наивности упустить. Минхо рад, что не упустил. Возможно, он даже купит завтра Хёнджину кофе за то, что тот его заставил познакомиться.

— У тебя очень красивые запястья и кисти, знаешь, — невпопад говорит Джисон и осторожно, будто боясь спугнуть, обхватывает его ладонь и тянет к себе. — Такие изящные и, не знаю, аристократичные.

Минхо не краснеет, но близок к этому. Внезапный и весьма необычный комплимент поднимает внутри какую-то странную смесь неловкости и приятного тепла.

— Жаль, что эти аристократичные кисти хорошо могут разве что на клавиши нажимать, — хмыкает он.

Джисон хмурится и качает головой.

— Красивое не обязательно должно быть функциональным. Никто же не требует от фарфоровой вазы какой-нибудь древней японской династии, чтобы она заводила будильник или насвистывала треки Тейлор Свифт.

Минхо все-таки слегка краснеет, хотя не готов в этом признаться даже самому себе. В конце концов, он прекрасно знает, что обесценивать комплименты как минимум невежливо, как максимум — за километр воняет неуверенностью в себе.

— Ладно, я просто не знаю, как правильно реагировать на твои слова, — признается он в итоге, поправляя волосы в попытке скрыть алеющие кончики ушей.

Хан наконец мягко отпускает его руку и непринужденно пожимает плечами.

— Как тебе хочется, так и реагируй, — говорит он, всё так же улыбаясь. — В моих словах нет ничего обязывающего.

Минхо пытается прислушаться к себе, ожидая услышать внутри только пустоту и апатию. Но поверх тянущего ко дну булыжника распускается вьющимся плющом непреодолимая симпатия, согревающая солнечное сплетение. Это позабытое чувство, но такое приятное — Минхо хочет зачерпнуть его в ладони и спрятать в карман подальше от чужих глаз.

— Кажется, мне нравится, — просто говорит он, но тут же продолжает, пытаясь объясниться. — Не в смысле самолюбования, а скорее мне нравится, что тебе нравится что-то во мне.

Джисон останавливается и снова мягко берет его за руку: на этот раз, чтобы замедлить, а не измерить его запястье обхватом теплых пальцев.

— Хей, — негромко говорит он. — Прошу внести в протокол, что мне в тебе нравятся не только твои ладони.

Минхо в шаге от гипоксии — и, черт возьми, ему это льстит.

— А что еще? — шепчет он, невольно облизывая губы.

Джисон следит за движением языка, и Минхо, как зачарованный, видит, как дергается чужой кадык, впадинки вокруг которого формировались в довольно явное сердечко. Хан Джисон милый в абсолютно каждой своей мелочи.

Минхо ожидает услышать что-то относительно привычное: про внешность, про фигуру или плотные бедра, обтянутые тесными штанами. Он такое часто слышал раньше и даже привык к некоторым фразам: настолько они были однотипными. Но и тут Джисон его удивляет.

— С тобой не надо тянуть одеяло на себя, его как будто хватает на двоих. Тебя хочется слушать, и от того, что ты говоришь немного и тихо, хочется слушать еще больше. Ты странный и смешной — в самом лучшем из смыслов, — но ты не стараешься таким быть, это получается у тебя естественно, и поэтому это еще более привлекательно. Ты, знаешь, как очень интересный сериал, но только не от Netflix, когда вот они, все серии сразу, перед тобой. А, например, от HBO: эпизод заканчивается на самом интригующем, и ты вынужден ждать неделю, чтобы узнать, что там будет дальше.

Минхо вдруг ощущает странную резь в районе переносицы и с удивлением понимает, что еще немного, и на глаза навернутся слезы. Удивительно, как всего за несколько часов знакомства этот парень смог сделать о нем такие выводы, когда человеку, с которым он был в отношениях, не хватило трех лет, чтобы даже приблизиться к такому.

— Ого, — неловко усмехается он, пряча за улыбкой то, что слова затронули самые потаенные уголки его сердца. — Кажется, мне такое никто еще не говорил.

— Их упущение, — просто пожимает плечами Джисон. — Думаю, если узнать тебя получше, смогу посвящать тебе как минимум по песне в неделю. И я сейчас не шучу, ты удивительный. Мне давно не было так интересно просто болтать с кем-то.

Это так приятно: получать комплименты от человека, с которым он только что познакомился и который так сильно ему нравился. В их общении нет пошлости и какого-то подтекста, но при этом Минхо чувствует эту химию между ними, а легкий ненавязчивый флирт ее только подогревает.

— Завтра вечером мы с парнями выступаем на набережной, — говорит Джисон, когда они уже возвращаются к бару, изрядно продрогнув из-за ночной погоды. — Хочешь прийти? Если ты, конечно, не занят.

Минхо, который последние полчаса раздумывал, как бы непринужденно попросить у него номер телефона, сияет от того, что вопрос решился сам собой.

— О нет, Хёнджин давно усвоил правило: никаких экскурсий и активного отдыха, иначе я не еду. Конечно, я свободен и с радостью приду вас поддержать.

— Супер, — улыбается Джисон своей красивой улыбкой. — Бери друга с собой, мы потом собираемся заглянуть в рыбный ресторанчик, там отличные сашими и терраса с видом на море.

Они успели обменяться номерами прежде, чем Минхо замечает пьяно хохочущего на улице Хёнджина. Друг явно в его отсутствие не скучал и не терял зря времени. Видимо, с барменом так и не сложилось, и он сидит на внешнем подоконнике, умирая со смеху с истории невысокого, но мускулистого парня — второго шумного серфера из компании Джисона.

— Ну всё, Хван Хёнджин, — строго объявляет Минхо, игнорируя жалостливое лицо и мольбы «еще пять минуточек». — Я собираюсь в номер, и не сдвинусь с места, когда лягу в кровать. Если не хочешь уснуть где-нибудь на шезлонге у бассейна, собирай свои длинные ноги и пойдем.

— Я могу проводить его, — приосанившись, чтобы выглядеть выше и внушительнее, заявляет его тоже довольно подпитый спутник, и Минхо демонстративно изгибает бровь.

— Ни за что, — категорично отрезает он, стараясь звучать строго, но не отталкивающе: как с детьми, которые канючат мультики, когда уже час как пора спать. — Ты тоже выпил и вы знакомы буквально один вечер. Я не доверю своего пьяного друга незнакомцу, пусть и с сексуальными мускулами.

Джисон рядом нескромно хрюкает от смеха.

— Сказал тот, кто ушел с незнакомцем в безлюдное место через полчаса после знакомства, — негромко комментирует он.

Минхо показательно, но без особой стервозности закатывает глаза.

— Это другое.

— Ну да, — саркастически хмыкает Джисон, но не развивает мысль, вместо этого обратившись к другу. — Ладно, Чанбин-а. По крайней мере, самый красивый парень в баре считает твои мускулы сексуальными.

Минхо, занимаясь отковыриванием липнущего с объятиями Хёнджина от подоконника, решает не уточнять, что скрытые простой футболкой с длинным рукавом мускулы Джисона ему кажутся еще более горячими.

Может, как-нибудь в другой раз — на сегодня эмоций и впечатлений было и так достаточно.

(Конечно, на этом вечер не закончился, потому что Хёнджина по пути в их номер стало тошнить, и потому им пришлось осквернять пустой каменный вазон из-под цветов. Минхо мысленно проклял своего друга, а тот клятвенно пообещал, что с этой секунды он берет аскезу на алкоголь. Минхо прекрасно знал, что это обещание превратится в мыльный пузырь, стоит Хёнджину справиться с похмельем. Но это уже совсем другая история. )

✦✦✦

Утро начинается не с кофе, но все равно весело. Страдающий Хёнджин порывается писать завещание и ноет так надоедливо, что Минхо сбегает от него за кофе, оставив на тумбочке у кровати таблетки и стакан воды.

— Давай, брось меня, друг, — драматично скулит тот, запутываясь в простыне, как эпилептичный хорек.

Минхо безэмоционально хмыкает и закрывает за собой дверь в номер.

Октябрьское утро располагает к прогулке: прохладно и пасмурно, но свежо. Минхо нравится такая погода. Можно спрятаться за огромной толстовкой, согреваться горячим американо и не беспокоиться о том, что погода заставляет потеть, даже если ты не двигаешься. Люди, которые любят жару, вызывают в нем бескрайнее недоумение.

Он решает не идти в ресторан при отеле, а отправляется в кофейню, которую присмотрел вчера днем. Там на улице, несмотря на осеннюю погоду, все еще упорно выставляли шезлонги, а в воздухе развевались разноцветные ленты, образуя пеструю гирлянду.

Внутри светло и пахнет вкусным кофе. Мелкие лампочки гирлянд мягким светом рассеивают пасмурность за окном, а из-за обилия растений в горшках создается впечатление, что ты телепортируешься в тропическое лето, стоит переступить порог.

Минхо нравится, как здесь все обставлено. Он ненавидит бездушные сетевые кофейни, вылизанные до скрипящего минимализма с дизайнерскими диванами. То ли дело уютный хаос из винтажной несочетающейся мебели, пестрых ковров, разномастных подушек и стопок потрепанных книг на полках.

Судя по всему, эта кофейня приглянулась не только Минхо. В небольшом закутке возле окна, окруженный огромными кадками с растениями, сидит Хан Джисон, вперившись в ноутбук и отгородившись от внешнего мира огромными наушниками.

Он так сильно подходит окружающей атмосфере, как будто сам — часть интерьера. Сосредоточенный и красивый до невозможности, он что-то яростно печатает, а потом стирает, агрессивно и шумно нажимая несколько раз на бэкспейс. Минхо на секунду зависает, решая, нужно ли ему поздороваться или не стоит беспокоить человека, который явно погружен в процесс.

Внутренние метания решаются сами собой. Пока он делает заказ, Джисон сам замечает его и, сняв наушники, зовет через всю кофейню.

— Хэй, хён!

Он привстает из-за столика, чтобы помахать ему, и Минхо чувствует, как легкий румянец касается щек. Джисон такой открытый и непосредственный, что на секунду стало стыдно за то, что он думал с ним не здороваться, пусть и из лучших побуждений.

Оплатив заказ, он подходит к столику Джисона.

— Привет, Хан-и. Ты занят? — спрашивает он, касаясь спинки стула напротив.

Джисон с энтузиазмом мотает головой и прикрывает крышку ноутбука, как бы показывая, что все его внимание сосредоточено на собеседнике. В груди Минхо разливается топленое тепло при виде смешных стикеров с дурацкими фразочками и милыми нарисованными квокками, украшающих крышку последней модели макбука.

— Нет, просто пишу кое-что для себя, — отмахивается он.

— Вот как. Что пишешь? Или это секрет? — хитро ухмыляется Минхо, присаживаясь наконец за стол.

Джисон вдруг очень мило смущается и отводит взгляд.

— Ерунда, просто песня, которую я никому никогда не покажу. Хочу написать ее поскорее, пока мысли не выветрились.

Минхо не стал настаивать. Он много общался с творческими людьми, чтобы знать, когда пересекает грань и начинает лезть во что-то слишком личное.

Пока они болтают, бариста приносит заказ: два кофе навынос и тарелочку с шоколадным чизкейком. Он не успел сориентировать бариста, и его огромный американо без сахара, молока и сиропов приземляется прямо перед Джисоном, в то время как Минхо достается то ужасное пойло с кучей сладкого, которое Хёнджин гордо называл «кофе».

Джисон неловко улыбается и переставляет пластиковый стаканчик ближе к Минхо.

— Оу, прошу прощения, — краснеет бариста. — Молодой человек заказывал то же самое ранее, я подумал, вы решили угостить своего… друга?

Брови бариста хмурятся. Он явно хотел назвать Джисона как-то иначе. От предположения, как именно, Минхо бросает в нервный жар.

— Мой друг сейчас в номере и он предпочитает сахарную кому, — усмехается Минхо, кивая на стаканчик для Хёнджина. — Как бы то ни было, Джисон, как насчет того, чтобы я угостил тебя еще одним американо размером с ведро?

Хан звонко смеется, но качает головой, заинтересованно при этом разглядывая чизкейк.

— Боюсь, я не готов к остановке сердца сегодня, — улыбается он. — А оно явно не выдержит такого количества кофеина.

Минхо кивает, а затем тянется к блюдцу с десертом. Он аккуратно разламывает вилкой кусочек чизкейка и двигает тарелку на середину стола, большей половиной ближе к Джисону. Особый вид удовольствия он испытывает, когда в глазах напротив воображаемые вопросительные знаки сменяются на сердечки.

— Это…

Джисон не договаривает, переводя взгляд с десерта на Минхо и обратно, будто кто-то из них должен ему ответить на незаданный вопрос, но он не уверен, кто именно. С него хочется умиляться и согреваться в тепле его сверхвыразительных эмоций, как будто Джисон не человек вовсе, а мультяшка или школьница из аниме.

— Угощайся, — еще раз кивает Минхо. — Я сейчас попрошу еще одну вилку.

Сидеть вот так ранним утром, делить на двоих один чизкейк и хихикать с их друзей, которые оба вчера перебрали и заставили их выслушивать пьяные бредни про нового знакомого, как-то по-особенному уютно и тепло. Минхо чувствует это тепло внутри: оно сначала было размером с горошинку, что случайно запала куда-то посреди груди, потом начало медленно пульсировать, расширяться и нарастать, пока не превращается в огромный световой шар, который грозится затопить сиянием все его тело, а потом вырваться на свободу и взмыть в небо.

Возможно, конечно, это просто приближение инсульта.

Минхо никогда такого не чувствовал рядом с людьми. А если и чувствовал, то скорее всего в другой жизни, где эмоции не были чем-то атрофированным, как рудимент — орган, которым так долго не пользовались, что он со временем исчез за ненадобностью, оставив после себя что-то маленькое, скукоженное и причиняющее только неудобства.

В уголке губ Джисона осталась капля шоколада, и Минхо чувствует себя героем самой клишированной в мире дорамы, потому что желание стереть ее большим пальцем только немного уступает страху, что Джисон посчитает его чересчур навязчивым.

— У тебя тут осталось немного, — мягко замечает он, касаясь своего рта в том месте, где Хан испачкался.

Тот изображает слишком уж картинный шок, а потом просто высовывает кончик языка и слизывает злосчастную капельку.

Минхо пробирает потоком самых разных эмоций до самых костей.

На секунду Джисон становится похож на нашкодившего ребенка, который дорвался до заначки с чипсами, но явно ни о чем не жалеет.

— Всё?

Минхо кивает.

— Жаль. Обожаю эти неловкие сцены из аниме, где один убирает рисинку с щеки другого, — сообщает Джисон, смешно надув щеки. — Я далек от мира косплея, но повторить такую сцену был бы не против.

Минхо несильно толкает его ногой под столом.

— Ты маленький манипулятор.

— Не такой уж и маленький, — хитро ухмыляется он и уточняет, когда Минхо вздергивает брови, — я про мышцы, хён. Вообще-то я качаюсь три дня в неделю!

В доказательство Джисон сгибает руку в локте, но ничего не видно из-за огромной толстовки, которая висит, будто он решил надеть на себя походную палатку.

— Я поверю тебе на слово, — надменно фыркает Минхо и тут же получает слабый шлепок по плечу.

Удивительно, как легко им общаться несмотря на то, что познакомились они всего день назад, даже полных суток еще не прошло. Разговор тёк плавно, темы петляли и вились, как ручеек, сменяя друг друга и перетекая из одной в другую. Казалось бы, они могут говорить о чем угодно — в их словах не было неловкости и недопонимания, оба отлично поддерживают диалог, будто их нейромедиаторы настроились друг на друга, и оттого теперь они находятся на одной волне.

Полчаса за разговорами пролетают незаметно.

— Не хочешь прогуляться по набережной? — предлагает вдруг Джисон, глядя, как он начал собираться.

Минхо прикусывает губу от досады.

— Я бы с удовольствием, но Хёнджин всё еще ждет свой кофе, и я не переживу, если он опять начнет ныть, что я бросил его умирать.

Хан пару секунд задумчиво скребет подбородок со свежей щетиной, а потом решительно берет ноутбук.

— Отлично. Давай сначала немного поработаем доставщиками, а потом пойдем на пирс. Хочу показать тебе кое-что.

И они так и делают. Джисон ждет его в лобби отеля, пока Минхо с недовольным видом вручает страдающему Хёнджину кофе. Потом он с еще более недовольным видом язвит в ответ на хитрую ухмылку, когда друг узнал, с кем снова уходит Минхо.

— Ах, с Джисо-о-о-о-ном, — тянет довольную лыбу Хван, и сразу хочется забрать у него кофе или как минимум соврать, что он в него плюнул.

Учуяв сплетни, Хёнджин вмиг теряет весь свой умирающий вид. Минхо давно говорит, что театральное училище многое потеряло, не выследив его друга и не убедив подаваться в актеры. Такой природный талант пропадает.

— Если опять скажешь, что я бросил твою похмельную задницу в номере, за кофе будешь ходить сам даже при смерти, — отрезал Минхо.

В ответ раздается совершенно мерзкое гоблинское хихиканье.

— Иди, мой юный друг! — с наигранным пафосом изрекает тот, громко отхлебывая свою кофейную жижу на безлактозном молоке священной розовой козы.

— Я старше тебя, — хмыкает Минхо, бросая взгляд в зеркало, чтобы без удовольствия убедиться, что он все еще выглядит по-утреннему отвратительно.

Последнее не скрывается от внимательного хорёчьего взгляда. Одна идеально выщипанная бровь саркастично изгибается.

— В конце концов, может, тебе как раз это сейчас и нужно, — говорит он уже без ужимок и смеха.

— Прогулка к пирсу под дождем? — уточняет Минхо.

Саркастичная бровь опять возвращается.

— Горячий красавчик и его твердый член, — произносит Хёнджин таким тоном, будто общается со слабоумным.

Минхо бы поспорил, кто еще тут слабоумный. Но как-нибудь потом — сейчас он занят тем, что сражается с собственным организмом, чтобы тот не сжег его уши и лицо от смущения.

— Ничего такого не планируется, — бурчит он, отворачиваясь.

— А очень зря, — назидательно хлюпает сквозь трубочку для кофе Хёнджин. — Запланируй. Вдруг у него волшебный член, который исцелит тебя пусть не от депрессии, то хотя бы от хронического недотраха. Если бы я был доктором, то прописал бы тебе подышать морским воздухом, а потом заняться умеренной физической нагрузкой, поскакав на этом хорошем члене.

— Какое счастье, что ты не доктор, — хмыкает Минхо, зашнуровывая кроссовки.

Если он не выйдет из номера (читать как не сбежит от беспардонного драматичного хорька) сейчас же, то кто-то из них точно выйдет в окно, и Минхо не так уж важно, кто именно.

— Эй, Минхо, — кричит вслед Хёнджин, и в его голосе звучит уже не насмешка, а просто теплая улыбка. — В курортных романах нет ничего плохого. Вы просто весело проводите время и заранее знаете, что не будет никаких обязательств. Не упусти свой шанс почувствовать себя особенным для кого-то симпатичного.

Минхо ничего не отвечает, но соглашается. В пожелании Хёнджина не было этих слов, но они очень прозрачно читаются: «для кого-то симпатичного и не похожего на твоего тупого бывшего». Даже если бы он договорил, Минхо бы не стал огрызаться. Бывший и правда был тупой и неприятный, и вспоминать про него хочется меньше всего. Особенно перед встречей с Джисоном.

— Хорошего свидания! — кричит Хёнджин напоследок, уже в закрывающуюся дверь.

Минхо снова вспыхивает.

Это не свидание!

Не свидание же, правда?

✦✦✦

Еще один прикол клинической депрессии — она не проходит от одних только таблеток. Работает обычно всё в комплексе — фармакология, работа над собой, психотерапия и активный образ жизни. Как бы ни были неправы люди, которые по незнанию советуют пойти потрогать траву или завести хобби, доля истины в их словах есть.

Минхо благодарен Хёнджину. Депрессия с ним не первый год, и он уже прекрасно усвоил, что лежать в кровати всё свободное время и ждать, когда подействуют таблетки, — номер очень дохлый.

Он, конечно, ныл, уставал до обессиливания и жаловался, что хочет домой, но даже пять минут у моря делали с его мозгом что-то волшебное. Может быть, к этому причастен еще один антидепрессант, который не был прописан врачом.

Хан Джисон — воплощение всего, что Минхо когда-то загадывал в новогоднюю ночь и представлял, задувая свечи на именинном торте. Веселый, любопытный, мягкий, умный, смешливый, с отличным чувством юмора и ненапряжный. С ним — хоть через забор на огороженную территорию, хоть в разведку, хоть на бал. Удивительно, как спокойно и защищенно чувствует себя рядом с ним Минхо, учитывая, что сам Джисон не воплощение мужества: он сначала до крика испугался комка водорослей, а потом капризно попросил понести его, потому что устал.

Вообще, Джисон напоминает принцессу. Раскачанную и с шикарной мускулистой задницей, конечно, но всё равно принцессу. Он дует губы, когда Минхо с ним спорит, и наивно хлопает ресницами, когда хочет чего-то добиться. Хан весь соткан из противоречий, которые так гармонично уживаются в нем, что не раздражают, а наоборот: хочется вычленить и рассортировать их по полочкам, составить, будто в игре «три в ряд» и, пройдя уровень, приступить к следующему — и так до бесконечности.

Их прогулка длится и длится, и длится. Джисон сначала приводит его на пирс, где брызги соленого моря облизывают им щеки. Потом показывает, как собирать мидии с волнореза и с какой стороны они крупнее и вкуснее. Минхо обещает приготовить их по своему фирменному рецепту, если Хан однажды решит понырять за моллюсками в загадочных чернильных раковинах.

— Я не умею плавать, — признается Минхо, когда Джисон предлагает сделать это вместе.

В ответ Хан ужасается и обещает, что он теперь просто обязан научить его. Минхо не в восторге от воды в целом, но если это означает, что он сможет официально трогать и виснуть на полуголом мокром Джисоне, то он заочно согласен даже намокнуть в дурацком холодном море.

Затем целый час они сидят в кофейне, которую едва нашли. Сезон уже неумолимо заканчивается, и все прибрежные заведения закрываются на зимний период.

— Странные, — хмыкает Минхо. — Мне казалось, многие люди приезжают к морю и в холода. Просто прогуляться и побыть наедине с собой.

— Местные бизнесмены не готовы нести убытки ради трех романтиков в день, — улыбается Джисон, ставя перед ним кружку горячего какао с пряностями. — В сезон тут сумасшедше много отдыхающих, и потому в остальное время обычный поток стандартной городской кофейни не особо устраивает владельцев. Им выгодней закрыться до весны, чем платить аренду и зарплаты персоналу, а еще ведь нужно оплачивать счета и следить за закупками. В общем, с этим остается только смириться.

Минхо отхлебывает какао и облизывает верхнюю губу, на которой осталась пенка. Ему так сильно нравится Джисон — он умный, с ним интересно обсуждать всё на свете, а еще он думает в какую-то другую сторону, но при этом всё равно излагает мысли максимально логично. Это притягивает и завораживает, с ним хочется болтать без остановки.

Таких людей не встретишь, если искать целенаправленно. Можно перерыть все сайты знакомств, падать с головой в каждого нового встречного и общаться с сотнями людей в поисках того самого, но так и не встретить того, кто завладеет твоим разумом с разбегу без смс и регистрации.

А можно просто приехать к морю, куда ты не собирался и куда тебя притащили чуть ли не за шкварник, и совершенно случайно увидеть человека, который примагничивает твое внимание с первой секунды и оказывается в итоге половинкой твоей души. И это при том условии, что Минхо всегда немного высокомерно говорил, что его душа и сердце и так изначально целые, так что ему не нужно никого искать.

Да и вообще Джисон не то чтобы ощущается второй половинкой… Скорее без него Минхо чувствует себя как бургер без верхней булочки: всё еще вкусный и съедобный, но как будто немножко неполноценный.

Это немного пугает, но еще и волнует в самом из приятных смыслов.

Джисон знает кучу разных фактов про морских обитателей и шутит как инопланетянин в пубертате, но Минхо это в нем и привлекает. Ну, в смысле, если опустить его завораживающую улыбку, огромные плечи и стройные подтянутые бедра, которые Минхо довелось увидеть мельком на пляже в их первую встречу взглядами.

Но Минхо уже достаточно пожил на этом свете и повидал слишком много красавчиков, все очарование от которых лопалось, как мыльный пузырь, стоило им только открыть рот. С Джисоном такого эффекта не произошло. Наоборот, с его дурацкими шутками и репликами в духе «хён, а ты знал, что у морских коньков потомство вынашивают самцы? » он кажется еще более обаятельным и милым.

После хмурого утра выглядывает солнце и согревает курортный городок. Минхо даже соглашается на предложение намочить ноги в море, хотя его и хватает на пару секунд, после которых он смешно, словно хромой пингвин, убегает на песок с жалобами, что слишком холодно. Джисон, подкативший свои широкие джинсы до середины бедер, отважно заходит по колено и хохочет с него так громко, что пугает стаю чаек, которые пытались поживиться остатками чьего-то обеда.

— А Хёнджин не обидится, что ты весь день провел со мной? — спрашивает Джисон, когда они вдоволь набрызгались и совместными усилиями отряхнули налипший на обоих песок.

Минхо фыркает, представив, как Хёнджин на него обижается.

— Если он выжил с похмелья, то поехал на какую-нибудь экскурсию или побежал скупать все сувениры в радиусе километра. Мы с ним еще пять лет назад договорились, что подходы к отдыху у нас с ним сильно разные.

— То есть ты бы все равно с ним не поехал?

— Нет, спасибо. Мое представление об отдыхе ограничивается шезлонгом у бассейна.

Хан на мгновение призадумывается, как будто пытается решить, отвечать на это что-то или нет.

— Бассейна у меня дома нет, — в итоге говорит он. — Зато есть классное джакузи, в котором слишком скучно зависать одному, поэтому с переезда опробовал его только один раз.

— Мм, — неопределенно тянет Минхо. Не похоже, что Джисон просто решил похвастаться, но и быть навязчивым без прямого приглашения тоже не хотелось. Хан, впрочем, избавляет его от раздумий.

— Если хочешь, можем устроить тебе выездной ленивый отдых — с джакузи, пузырьками и безалкогольным шампанским.

— Какой смысл в шампанском, если оно безалкогольное? — усмехается Минхо, но не всерьез, а скорее просто для виду и чтобы продолжить разговор.

— Это же атмосфера! Пузырьки в джакузи, пузырьки в шампанском… А для тебя я изгоню весь алкоголь из чего угодно, — так же несерьезно отвечает Джисон. — Но я не шучу, хён. Приходи! Может, сегодня после выступления? Хотя нет, после выступления мы идем есть сашими, и Чан меня убьет, если я сольюсь. Может, тогда завтра? Как насчет полудня?

Еще чуть-чуть, и Минхо бы точно снесло потоком безостановочной речи тараторящего Джисона. Но как и всё до этого, это так умиляет, что он только и может, что часто-часто хлопать глазами.

Отстраненная мысль, что нужно бы найти плавки в упакованном Хёнджином чемодане, сменяется тоскливым самонапоминанием, что до вечера стоит еще немного поработать. Так что на этой ноте они тепло прощаются, пообещав встретиться вечером на выступлении.

В отель Минхо идет в какой-то ванильной прострации. Первая половина дня прошла так живо и ярко, что количество приятных воспоминаний и впечатлений превзошло то, сколько их было за несколько последних месяцев. Он чувствует одновременно усталость и бодрость — странная смесь. Да, эмоции выматывали, но вместе с тем как будто вытянули его из затхлой пещеры, которую он соорудил вокруг себя сам. Выйти из этой пещеры ощущается примерно как оказаться на вершине огромной башни в ветреный, но солнечный день: глаза слепит, порывы воздуха норовят снести его с ног, но зато какой вид открывается вокруг и как свеж воздух, что жадно поглощают легкие.

Хёнджина в номере не оказалось. Куда упорхнул его друг вместе со своим шилом в заднице, нет ни одной идеи. Впрочем, пользуясь тишиной, Минхо довольно продуктивно работает и даже делает те задачи, которые с пожирающим чувством вины вот уже пару месяцев откладывал на потом.

Стоит спустя несколько часов посмотреть на свой список дел, пестрящий зелеными галочками, как внутри теплом растекается ровное убаюкивающее спокойствие. Впервые за месяцы Минхо, едва коснувшись затылком пухлой отельной подушки, засыпает без тревожного напряжения и ни о чем не беспокоясь.

✦✦✦

Уютный закуток набережной переоборудовали в место для мини-фестиваля: развесили флажки и разноцветные лампочки, рассыпали киоски с закусками и поставили небольшую деревянную сцену с полосатым тканевым навесом. Получилось скромно, но оттого особенно мило.

Они с Хёнджином устраиваются за столом-гвоздиком справа от сцены. Минхо заказывает мидии в соусе четыре сыра, а Хван, оправдывая звание выебистого эстета, берет сет устриц и два бокала вина. Второй бокал при этом он тут же переливает в первый и возвращает ухмыльнувшемуся бармену. Стульев здесь нет, поэтому размещаются прямо так: стоя, не очень культурно опираясь локтями о высокую столешницу.

На отдыхе так бывает: отпускаешь внутренние вожжи, которые всегда натянуты так сильно, что удила перерезают губу, а потом незаметно для себя расслабляешься до таких вот незамеченных мелочей.

Минхо медленно смакует мидии, пытаясь прочувствовать все слои вкуса. Рецепторы, которые в последнее время все чаще отказывали, делая еду однообразной и пресной, со скрипом начинают работать. По крайней мере, специи и яркий вкус дор-блю он ощущает явственно.

На сцене артисты сменяют друг друга примерно через каждые пять-шесть песен. Они уже успели послушать рок-группу, престарелых балладников и одинокого инди-юношу с гитарой, который явно вдохновлялся Эдом Шираном.

Свободный пятачок перед сценой занимают разношерстные зеваки, которые неловко топчутся на месте и хлопают в ладоши в конце каждой песни. Минхо смотрит на толпу людей и отстраненно думает, какие они все разные, но при этом настолько обычные, что из-за этого почти сливаются в джинсово-бежевую одинаковость. Бодрые старички, уставшие мужчинки с пузиками и блестящими лысинами, симпатичные девушки, накрашенные и одетые как под копирку, да даже дети, которые весело кричат и неумело танцуют, пытаясь побороть гравитацию, наложенную на неуклюжесть. Все такие похожие, будто с горы скатился огромный валун и распался на сотню одинаковых маленьких камушков: вроде форма и размеры разные, но всё равно все одной породы.

Когда группа Джисона появляется на сцене, солнце уже утонуло в море, в пластиковой тарелке Минхо остались одни только створки от мидий, а Хёнджин ускакал за третьим бокалом вина, который по факту был одновременно пятым и шестым.

Чан, Чанбин и Джисон с умным видом несколько минут настраивают аппаратуру, перебрасывают шнуры и параллельно умудряются заигрывать с толпой. Выглядят они не как несчастные голодные музыканты с шапкой для мелочи, а как настоящие профи, которых привезли из столицы в качестве хэдлайнеров.

Все трое излучают уверенность и ощущение, что они породнились со сценой и вросли в нее. Как будто это по-настоящему их место, которое они любят, понимают, ценят и, что важно, заслуживают.

Чан во время подготовки сцены выглядит сосредоточенным, но немного гиперконтролирующим. Судя по поплывшим взглядам девчонок, он отлично знает, как работать на свою аудиторию.

Чанбин в какой-то момент скинул зипку и остался в болотно-зеленом танк-топе, выгодно демонстрирующем внушительные бицепсы. Хёнджин рядом с Минхо поперхнулся вином и закашлялся.

— Вау, — хрипит он, вытирая рот — то ли от остатков вина, то ли от слюней.

Минхо хочет посмеяться над нелепостью друга, как и сам чувствует, как его желудок резко ухает вниз, оставляя после себя ощущение невесомости и парения.

— Ага, точно. Вау, — выдыхает он, не отрывая взгляда от сцены.

Там трое музыкантов наконец закончили приготовления, и Чан, наконец, показывает звукарю условный жест, что всё в порядке. Включились софиты, заиграла фонограмма, и мощный, жирный бит прорезает пространство над головами заскучавшей было толпы.

Но ни уверенные биты, ни выкрутасы Чанбина не производят на Минхо такое впечатление, как это делает Джисон. Мягкий, неловкий и смешливый Хан как будто по щелчку пальцев превратился в машину модели «ебака-3000», и своим взглядом исподлобья он оглядывает толпу, пока Чанбин мощно врывается в начальные партии.

Джисон пританцовывает на своей части сцены с таким видом, будто не выступает, а подумывает, кого бы склеить из этой толпы. Точнее даже не так. Кто достоин быть склеенным самим Хан Джисоном.

Минхо сухо сглатывает и метафорично течёт.

Он знает, что со сцены сложно разглядеть зрителей, потому что софиты херачат в глаза так, что слепят даже самых зорких, к тому же из-за адреналина артист особо никого не замечает. Но всё же ему отчаянно хочется быть замеченным, и чтобы Хан отныне смотрел таким взглядом только на него.

В манере поведения, во взгляде Джисона не осталось того булочно-коричного неловкого и милого парня, который гулял с ним по набережной и запинался о собственные ноги. Теперь это император, наступающий на всё живое.

Минхо так сильно хочется до него дотянуться.

Эта троица слишком сильно выбивается из атмосферы простенького локального фестивальчика, которые обычно устраивают, чтобы привлечь народ и создать иллюзию того, что курорт не умирает после высокого сезона. Это скорее выглядит так, будто парни ехали выступать хэдлайнерами на Коачеллу, но перепутали и случайно выступили на конкурсе талантов в актовом зале школы.

Двадцать минут их выступления пролетают так быстро, что Минхо показалось, что он только моргнул, а парни на сцене уже машут аплодирующим зрителям на прощание. Надо признать, понравилось не только ему: люди не хотят отпускать троицу.

— Боже, я хочу подписаться на них везде, — восторженно пищит девушка рядом, обращаясь к подруге.

— А я хочу того качка, который повыше, — отстраненно отвечает вторая.

— В смысле, подписаться на него?

— Нет, я сказала именно то, что имела в виду.

Минхо хмыкает. Он не может ее осуждать. Мог бы только в одном случае — если бы она говорила про Хана. Потому что Минхо жадный и терпеть не может делиться.

— Пойдем, они ждут нас возле выхода со сцены, — толкает его локтем Хёнджин и залпом допивает остатки вина.

За сценой они действительно встречают Чана, Чанбина и Хана, которые грузят аппаратуру в минивен. Хёнджин тут же бежит приветственно ощупывать бицепсы Чанбина, которые не могла скрыть ни одна футболка в мире.

Джисон помогает Чану погрузить усилитель и небрежно отряхивает руки.

— Ну как тебе? — неловко улыбается он, подходя к Минхо.

Взгляд вцепляется в его мягкие щечки-булочки, круглый рот и чуть напряженные плечи. Тот Хан, который нагибал каждого, стоя на сцене, исчез, снова уступив место трогательному и милому Джисону с глазами-бобами.

— Вы превзошли все ожидания, — сдержанно отвечает Минхо, стараясь не быть похожим на малолетнюю фанатку в пубертате. — Хёнджин закапал слюной весь столик.

— Эй! — возмущенно кричит друг, отрываясь наконец от Чанбина. — Кое-кто вообще забывал дышать, когда слушал партии Джисона.

Минхо ничуть не смущается. Его жизненное кредо — отвечать на поддевки кирпичным лицом. Да, было. И что ему теперь, обосраться что ли?

Зато смущается Джисон. Его красивые мягкие щеки покрываются легким румянцем, и Хан немного дерганно спешит помочь Чану загрузить оставшееся оборудование.

Через несколько минут они уже разместились в машине: Чан за рулем, Чанбин на пассажирском, Минхо — зажатый на заднем сидении между Джисоном и Хёнджином.

— Через сколько у нас бронь? — спрашивает Чан, поглядывая на время.

— Ммм, через пять минут назад, — отвечает Чанбин, сверившись с заметками в телефоне. — Если доедешь до ресторана за пятнадцать минут, наш стол, возможно, никому не отдадут.

Чан глубоко вздыхает и смотрит в зеркало заднего вида.

— Обычно я вожу очень аккуратно, — начинает он, как будто оправдываясь, но его перебивает Хёнджин, выглядывающий из-за водительского сидения.

— Минхо всегда водит как безумный и бубнит матом на всех водителей, пешеходов и велосипедистов, — ябедничает он, за что заслуживает болезненный тычок под ребра. — Ай, да за что? Это чистая правда!

— Я хотя бы смотрю на дорогу и не веду себя как стереотипная блондинка из анекдотов для бумеров, — бурчит Минхо.

Чан глубоко вздыхает и заводит машину.

— Если что, я заранее извиняюсь.

Чуть позже выяснилось, что извиняться было не за что. Чан домчал их за рекордные сроки, не нарушив при этом ни одного правила. Хостес понимающе улыбается, когда они чуть ли не хором просят прощения за опоздание. Так что через двадцать минут все уже без особых приключений сидят в ресторане и изучают меню.

Минхо не голоден, поэтому заказывает легкие закуски и сложный коктейль, который планирует растягивать весь вечер. Он внимательно наблюдает за взаимодействием трех друзей и подмечает детали их общения.

Чан действительно оказывается заботливой мамашей, но при этом без того неприятного налета гиперопеки, когда люди пытаются все на свете контролировать. Он сразу добывает недостающий стул, потому что возле их стола их было всего четыре, а потом просит официанта принести всем воды, пока они листают меню.

Чанбин громкий, но не раздражающий. Он смешно и громогласно смеётся, вовлекая в свои хулиганские шутки Хёнджина и Джисона и успевая перекинуться парой слов с ребятами за соседним столиком. Минхо вдруг подумал, что Чанбин — это тот самый сын маминой подруги, которого мечтают увидеть в качестве зятя любые адекватные родители. То, как уверенно и при этом уважительно ко всем вокруг он держится, выдает в нем блестящее воспитание пополам с ценностями, которые прививают только в самых счастливых и осознанных семьях.

Джисон в этой троице очевидно на правах любименького младшенького. Он явно привык к вниманию и не тяготится им. Чан спрашивает, как он себя чувствует после толпы на концерте, и Хан мило дует губы, рассказывая, как сначала немного струсил, а потом втянулся. Чанбин обращает его внимание на какое-нибудь блюдо в меню, которое ему могло бы понравиться, и он с восторгом ищет нужную страницу. При всем при этом Джисон не выглядит инфантильным или избалованным неженкой.

Минхо вдруг подумалось, что ему бы тоже могло понравиться уделять Джисону внимание. Баловать и заботиться о нем, предугадывать желания.

Ему вообще нравится быть отдающим, но для этого обычно надо, чтобы было, что отдавать. Когда ты внутри полупустой, а в груди зияет метафорическая дыра, через которую всё вылетает как в трубу, сложно заботиться даже о себе, не говоря уже о ком-то еще.

С другой стороны, сам Хан к нему внимателен и относится с благоговейным трепетом. Это льстило и потихоньку заштопывало ту самую дырку в груди.

Наверное, не стоило так близко сходиться с Джисоном. Да, с ним было потрясающе и невероятно, они оба — как кусочки пазла или две половинки персика: разные, но так хорошо друг с другом совпадающие, если приложить.

Надо было, наверное, просто потрахаться и разбежаться, а не лезть друг другу в душу. Так было бы куда проще воспринимать всё как горячую курортную интрижку, после которой они разъедутся и вернутся к своим жизням.

Теперь же с каждой минутой Минхо хмурится всё больше, потому что он заранее не хочет расставаться и возвращаться к своей унылой жизни, в которой не было больше лучика света в его темном депрессивном царстве.

— Я пойду покурю, — говорит он вдруг, когда все сделали заказ и просто болтали, вспоминая сегодняшний концерт.

Минхо нарочито аккуратно задвигает стул и выходит из ресторана спокойным шагом, чтобы не привлекать внимание. Настороженно-вопросительный взгляд Хёнджина он сознательно игнорирует.

На улице уже полностью стемнело, и свет фонарей набережной кривится в темном неспокойном море. Шум волн, шуршащих галькой и ракушками, не успокаивает, а наоборот — будто таит какую-то надвигающуюся тревогу.

Минхо присаживается на нижнюю ступень каменной лестницы, которая ведет на возвышенность за рестораном. Прохладно и сыро, но оттого обостряются физические ощущения, и мозг работает лучше — в комфорте обычно хотелось просто растаять и расплыться по ближайшей поверхности. Холод же держит организм в какой-то собранности.

Из-за нетуристического сезона набережная пустует, а в темноте и вовсе вызывает ассоциации с заброшенным местом. Сложно поверить, что еще пару месяцев назад здесь круглосуточно курсировала туда-сюда стихийная толпа, галдели дети, взрослые ругались на самокатчиков, из закрытых теперь ресторанов звучала немного безвкусная музыка, а торговцы наперебой предлагали свои товары.

Пройдет зима, распустятся цветы, и к лету снова соберутся туристы со всей страны, и будут снова веселиться, создавать воспоминания и становиться частью огромной отдыхающей толпы. Хорошо бы, если бы это работало не только с курортом, а еще и с жизнью Минхо. Чтобы она тоже после очередной бездонной серотониновой ямы взорвалась ярким смехом и конфетти.

Он медленно выдыхает и упирается лбом в колени.

И ведь мало того, что он рвет душу себе. Он ведь и Джисона во все это втягивает. А тот ведь абсолютное добро и солнце в теле сексуального факбоя. Успешный, красивый, бесконечно отзывчивый, доброжелательный и солнечный. Тот, у которого всё в жизни как по маслу, у которого всё впереди и которому явно не нужен балласт в виде человека, что не может справиться даже со своим идиотским мозгом, склонным к саморазрушению.

Минхо бессильно злится. На себя и на того человека, который когда-то придумал, что осознание проблемы — первый шаг к ее решению. Да он уже годами понимал и принимал, что с ним что-то не так. Когда там уже второй шаг-то случится? По ощущениям, со временем становилось только хуже и тяжелее, а все титанические усилия приводили только к тому, чтобы худо-бедно поддерживать себя на плаву, а не тонуть в собственной немощности и апатии.

— Не найдется сигаретки? — раздаётся вдруг голос — мягкий, делано бодрый.

Минхо поднимает голову.

Перед ним стоит Джисон, неловко переступая с ноги на ногу и пряча руки глубоко в карманах.

— Прости, — вымученно улыбается Минхо. — Я вообще-то не курю.

Джисон хмыкает и осторожно приседает рядом.

— Ладно, я вообще-то тоже, — нервно усмехается он и легко задевает его плечо своим в жесте молчаливой поддержки. — Просто беспокоился, как ты тут. Ты так внезапно ушел. Там, кстати, уже еду принесли.

Минхо поймал себя на том, что не хочет есть. Шуршащие волны, уединение и тепло тела рядом, контрастирующее с холодом каменных ступеней, заставляют хотеть задержаться так еще ненадолго. Просто сидеть и слушать, и осязать, и впитывать в себя эти ощущения.

— Давай побудем так еще пару минут, — просит Минхо, устало привалившись к чужому крепкому и теплому боку.

Он вдруг ощущает такую сильную, резко накатившую усталость, как будто эти несколько дней у моря он брал силы у кого-то взаймы, и теперь этот кто-то пришел и забрал долги с процентами.

Это не просто физическая усталость: из тела будто выкачали всю энергию, нет сил даже моргать. В мешках под глазами поселилось ноющее чувство, как будто именно здесь брала начало та самая высасывающая душу черная дыра.

Минхо упирается похолодевшим, неприятно взмокшим лбом в чужое плечо и тихо вдыхает легкий запах. Джисон пахнет каким-то дорогущим парфюмом с нотками цитруса, жестко перебиваемыми ярким ароматом амбры и острой, почти агрессивной пряностью, которые при этом не забивают ванильную сливочность кожи и едва ощутимый запах естественного пота.

Джисон приобнимает его за плечи и притягивает чуть ближе, позволяя распределить вес так, чтобы Минхо по возможности перестал напрягаться.

— Хэй, всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает он, невесомо проводя пальцами по чужим волосам, которые слегка запушились от влажного воздуха.

— Угу.

Ничего не было в порядке. Минхо чувствует себя бездомным котом, которого всю жизнь тягали за хвост, пинали и шугали камнями. И вот, наконец, одна заботливая и добрая душа погладила по лишайной холке и угостила сосисками, но все равно ушла, потому что ей нельзя заводить домашних животных в съемной квартире.

Джисон пока что не ушел, но Минхо уже предчувствует скорое расставание. Примерно как ровно в середине отпуска чувствуешь, что скоро на работу, и потому не можешь больше наслаждаться свободными днями.

Просто поразительно, как много Джисон заставил его чувствовать за какую-то пару дней. Минхо привязался к нему эмоционально: то ли потому что так идеально ему подходил во всем, то ли потому что сам факт возвращения эмоций после их полной депривации подсаживал Минхо на общение с Ханом, как на наркотик.

Звучит, конечно, глупо и наивно: никто не подразумевал тут чего-то серьезного. Но Минхо все равно заранее грустно и обидно. Стоит взять себя в руки, поэтому он отодвигается от плеча Хана и натягивает самую искреннюю улыбку, на которую сейчас способен.

Джисон не двигается, будто боится его спугнуть, только придерживает за подбородок, чтобы Минхо посмотрел ему в глаза.

— Ты можешь мне рассказать, если хочешь, — негромко говорит он, и это звучит как обещание, как откровение.

Минхо знает, что он может. И скорее всего Хан не отнесется к его проблемам плохо. Наверняка даже поймет, войдет в положение и попытается как-то поддержать. Такие люди не отдаляются только из-за того, что их знакомый нестабилен эмоционально на том уровне, который считается социально приемлемым.

Но он не хочет, во-первых, выглядеть жалко в глазах единственного парня, который так сильно ему понравился за столько времени, и которому он, кажется, понравился в ответ. Во-вторых, говорить о своих ментальных расстройствах в первую неделю знакомства — это примерно как рассказывать про бывших на первом свидании. Да, надо будет потом рассказать, но только когда человек достаточно тебя узнал, чтобы не делать выводы о тебе как о личности только на основании твоего диагноза от психиатра.

Хёнджин, наверное, настучал бы ему по голове за такое серьезное отношению к курортному роману, но Минхо ничего не может с собой поделать. Он не наивный, просто позволяет себе проживать эмоции, раз уж они снизошли до него.

— Всё нормально, — тихо говорит он и улыбается.

Он бы не поручился за эту улыбку, даже если бы на кону стояло сто вон. Она ощущается насквозь пластиковой, натянутой и вымученной. Мускулы лица натянулись, уголки губ приподнялись и расползлись в стороны, и это ощущается как заученное упражнение в спортзале, когда ты помнишь, какие мышцы надо напрягать, чтобы конкретная часть тела работала так, как тебе нужно. Исключительно физика, ни грамма эмоций.

Джисон чуть сильнее приподнимает пальцами его лицо, чтобы заглянуть в глаза.

— Хён, ты точно нормально себя чувствуешь?

Он выглядит действительно обеспокоенным, и это одновременно льстит и греет. Зачастую никто не хочет носиться с чужими проблемами и разбираться, что там такого отравляет твои мысли. Минхо обычно платит кругленькую сумму раз в неделю, чтобы психотерапевт выслушал его заёбы.

— Всё будет в порядке, — отмахивается он и хочет было встать, но Джисон не пускает.

Пальцы еще сильнее сжимают подбородок, и настойчивый взгляд не отпускает зрительный контакт. Минхо вдруг сухо сглатывает и не может сдержаться, чтобы не посмотреть на чужие губы. Хан явно заметил, как его веки затрепетали, и зрачки жадно расширились при взгляде на милый рот в форме сердца с чуть более пухлой нижней губой.

Тонкая, немного хитрая улыбка касается уголка рта. Минхо отрывает взгляд от его губ и снова смотрит в глаза. Джисон улыбается и ими тоже.

Просто потрясающе, как много он испытывает и заставляет испытывать Минхо. Хан Джисон — мешок с эмоциями и позитивными аффирмациями, японскими талисманами на удачу и заговорами на хорошее настроение.

Минхо бы тоже хотел быть таким, но пока что получается только быть мешком с картошкой или мешками под невыспавшимися глазами.

Джисон тянется едва заметно. Взгляд скользит на губы Минхо и возвращается к глазам — вопросительный, проверяющий, прощупывающий почву.

Минхо замирает, едва заметно выдыхает теплый воздух через рот и медленно закрывает глаза. По миллиметру подаваясь вперед, он не знает, когда их губы встретятся и встретятся ли вообще. Он, конечно, не был совсем уж глупым и жил не первый год, чтобы не понять, что их с Джисоном желания совпадали. Просто — кто знает, не передумает ли Хан в последний момент.

Но судя по тому, как его дрожащих губ касается рваное дыхание, Джисон не передумал.

— Джисон, там твои морские ежи, которых ты заказал живыми, попросили нас составить завещание, потому что они скоро состарятся и умрут, — слышится голос Чанбина, который слишком поздно понял, от чего он их отвлек.

Минхо с Джисоном синхронно отскакивают друг от друга, как подростки, которых застукали строгие родители. Внезапно становится грустно: то ли от того, что их губы не успели встретиться как следует, то ли потому, что тот квадратный миллиметр, которым они все-таки соприкоснулись, теперь полыхает и пульсирует.

— Блядь, — негромко чертыхается Хан, опустив голову вниз.

Изо рта Минхо вырывается нервный смешок.

— Пойдем, — улыбается он уже более естественно и берёт его за руку. — Научишь меня обращаться со своими деликатесными ежами.

✦✦✦

Утро начинается с кофе, но от этого не менее ужасно. Хёнджин отвратительно хихикает, когда Минхо находит свои плавки и держит их на вытянутых руках, будто навозного жука.

— Ты вообще нормальный? — злобно шипит Минхо, с неверящим прищуром разглядывая это нечто.

Правило дружбы с Хёнджином номер сто сорок два: больше никогда не доверять ему сбор сумки в поездку.

Плавки, которые положил в чемодан его друг, были верхом звенящей пошлости. Узкие слипы из тонкой эластичной ткани были кристально-белоснежными, а потому при намокании грозили стать полупрозрачными и обтянуть всё, что только можно было. Честно говоря, приличнее было бы зайти в воду голым, чем в них.

— Пиздец, — заключает Минхо через несколько минут, когда выходит из ванной в этом безобразии и осматривает себя в зеркале.

Хёнджин снова предательски ржёт.

— Да ладно тебе, ты выглядишь горячо. Самое то для джакузи с сексуальным парнем у него дома.

— Надеюсь, когда ты снимешь штаны, чтобы потрахаться с Чанбином, у тебя на трусах будет самая позорная дырка на жопе, — желает Минхо.

— Ну что сказать, — философски хмыкает друг. — Звучит практично. Зато будет прямой доступ.

Минхо цыкает и снова таращится в зеркало, как будто это может сделать плавки менее извращенскими.

Выбора нет: с собой у него только эта пара, а времени на покупку новых уже не осталось. Ему нужно быть у Джисона уже через час, а заставлять его ждать было неприлично.

Поэтому он принимает свою ситуацию как неизбежное зло и всю дорогу надеется, что Джисон хотя бы не будет над ним смеяться. В конце концов, выглядел он действительно не так уж и ужасно, просто чувствовал себя бесконечно дискомфортно — как будто ехал на похороны в костюме пива и с клоунским носом.

Когда такси останавливается на подъездной площадке, первой мыслью было то, что он, наверное, перепутал адрес. Вилла с видом на море больше квартиры Минхо в столице минимум раз в десять. Выкрашенные в мятный цвет стены нежно контрастируют со светло-розовыми ставнями. Выглядит всё мило, словно кукольный домик, и напоминает больше стиль европейских приморских деревушек, чем богаческий шик.

Минхо стучит дверным молоточком в виде маленькой белой птицы, и через полминуты дверь открывает Джисон, сияющий то ли от радости, то ли от недавно нанесенного многоступенчатого увлажнения кожи.

После краткого приветствия, Хан приглашает его внутрь и шаркает тапочками вслед по коридору.

Внутри всё оказалось больше похоже не на дом, а на страшный сон минималиста. Сначала кажется, что Минхо попал в чей-то трип после передоза витаминов: всё слишком яркое, слишком разное. Как будто здесь случайно перевернулся грузовик с гуашью всех существующих цветов.

На входе — коврик с надписью «Go away», но малиновый и в форме сердечка. На окне — три кактуса в банках из-под энергетиков. Дальше — розовые шкафчики, изумрудно-зеленые стулья, фиолетовая лава-лампа, крючки в форме огромных скрепок и постеры на стенах. Ощущение, как будто взорвался мудборд безумного художника.

Дому не подходит слово «уютно», но при этом находиться здесь все равно странно комфортно. Наверняка по вечерам Джисон включает все эти многочисленные лампы, гирлянды и фонарики, а потом сидит на высоком стуле и бренчит на старой гитаре.

— Тебе, если что, можно ничего не говорить, — весело говорит Джисон где-то за спиной. — Обычно люди молчат минут десять.

Минхо моргает.

— Выглядит как когда после затяжной депрессии вдруг начали действовать антидепрессанты.

— Это комплимент?

— Думаю, да, — отвечает он, пока глаза цепляются за каждую деталь.

Холодильник в кухне-столовой увешан распечатками мемов, расписанием приливов и карточкой с паролем от Wi-Fi, написанной маркером на обороте открытки. Полки загромождены кепками, фигурками супергероев, свечами в форме тортов и вазами из крашеных пластиковых бутылок. Ведерко для шампанского с ножницами, расческами и кистями для макияжа. Неоновые пластмассовые бабочки над выключателями. Пушистые ковры-клубники и разноцветные подушки в виде динозавров.

Минхо кажется, что он очутился в музее подросткового максимализма.

— Хорошо, — мягко выдыхает Джисон за его спиной. — Мне просто нравится всё странное.

Хочется спросить: «и я? », но он сдерживается.

Ванная оказывается чуть спокойней, чем остальные комнаты. Здесь просторно, много белого глянца и хромированных деталей.

Главный акцент — витражная стена от пола до потолка. Прямоугольные стеклоблоки сложены в хаотичном порядке: изумрудные, малиновые, жёлтые, кобальтово-синие, оранжевые, прозрачные с перламутровым отблеском. Сквозь них видно море и играющие на нем солнечные блики. Волны мерцают, а небо распахнуто до самого горизонта.

В центре — джакузи, встроенное в пол. Оно тихо бурлит, выпуская крошечные пузыри и пар. Вода кажется почти молочной из-за подсветки снизу.

— Чувствуй себя как дома, — говорит Джисон, скидывая одежду и небрежно кидая ее на раковину.

Минхо думает, что у него дома нет такой роскоши, как джакузи. И панорамной витражной стены тоже нет. Как и раздетого Джисона, который уже опустился в воду и идёт к противоположному бортику, пока Минхо так и стоит посреди просторной ванной.

— Ничего, если я в шортах? — неуверенно спрашивает он, мысленно проклиная Хёнджина, который выбрал самые смущающие плавки из всех, что у него были.

На самом деле это был издевательский подарок Феликса: белые, узкие, обтягивающие всё, что только можно было обтянуть. Минхо даже сам забыл, куда их спрятал после того, как все поржали и насыпали ему панамку пошлых намеков пару лет назад. А Хёнджин, зараза, всё равно откопал.

Джисон смотрит на него заинтересованно.

— Смущаешься? — прищуривается он насмешливо.

— Нет, просто мои белые плавки слишком минималистичны для этого места.

Джисон смеётся.

— Ну тогда предлагаю вечеринку без трусов, — играет он бровями и, пока Минхо соображает, тянется руками под воду и через секунду уже отбрасывает свои обычные черные плавки, которые мокро шлепнулись о кафель. — Давай, хён. Всё равно из-за пузырей ничего не видно.

Минхо, чувствуя, как его щеки приобретают оттенок того самого коврика сердечком, переводит взгляд ниже. Но вода действительно бурлит и пенится так, что с трудом заметны даже очертания стройных загорелых ног Джисона.

— Отвернись, — поджимает губы он и решительно берётся за резинку шорт.

Джисон послушно разворачивается, театрально зажимая глаза руками.

— Всё, всё, я ничего не вижу. Кроме моральных травм от твоего недоверия.

Минхо фыркает, скидывает шорты вместе с дурацкими плавками и почти сразу опускается в неглубокую чашу джакузи. Вода теплая, пузырьки приятно щекочут кожу. Он старается не думать о том, как близко сейчас находится Джисон, и о том, что они оба — без одежды.

— Можно уже поворачиваться? — уточняет Джисон с невинной хнычущей интонацией.

— Можно, — разрешает Минхо, устраиваясь напротив и убеждаясь, что бурлящий поток надежно скрывает его наготу.

Спина прилипает к гладкой плитке, пальцы скользят по бортику. Пузырьки нежно щекочут кожу, создавая приятные ощущения.

Пару секунд они молчат. Тишину нарушает только шум воды и глухой стук капель в открытой душевой зоне в центре ванной комнаты.

— Расскажи, как ты тут оказался. В смысле, у моря и с этим домом.

Джисон откидывается на бортик и расслабленно раскидывает руки по сторонам.

— Ничего такого. Просто история про усталость от шума и суеты. Мы с Чаном и Чанбином много работаем в городе, и решили сменить обстановку. Изначально мы снимали этот дом, но мне так здесь понравилось, что я уговорил владельца его продать. Здесь очень спокойно, но при этом не скучно: в сезон тут много интересных людей и событий, да и гонять по волнам мы с ребятами обожаем. А дом мне показался похожим на меня: такой же несуразный, будто состоит из кусков мозаики из разных наборов, которые при этом странно хорошо сочетаются друг с другом.

— Ты действительно похож на него, — кивает Минхо. — Такой же яркий и взбалмошный.

Джисон хихикает.

— Он меня успокаивает, как ни странно. Вся эта пестрота мне кажется уютом, даже несмотря на то, что у меня тут из вещей только один чемодан с самым необходимым. В последние дни перед отъездом я уже просто трясся от тревожности, а тут как будто бы отпустило.

Минхо вдруг подумал, что у них гораздо больше общего, чем он мог бы подумать. Представить Хана тревожным и напряженным удавалось с трудом, но вот он — спокойно говорит о собственных проблемах. Он однажды тоже хотел бы с такой простотой рассказывать о своих переживаниях.

— Знаешь, — говорит вдруг Джисон, поднимая на него взгляд, — мне кажется, ты выглядишь очень мило, когда нервничаешь.

Минхо скрещивает руки на груди.

— Это что, такой странный комплимент?

— Да. Я просто не умею говорить поэтично вроде «ты красивый, как океан на закате». Но если бы умел, сказал бы.

Улыбка и взгляд Джисона приобретают более темные оттенки. Вода будто становится горячее.

— Тебе вообще нормально говорить такое?

— А что такого я сказал? — Джисон наклоняется чуть ближе, упирается локтями в край джакузи. — Мне приятно смотреть на тебя. Это запрещено?

— Запрещено быть настолько прямолинейным, когда человек напротив сидит голый и ничего не понимает.

— Хён, — мягко тянет он и улыбается коварно и с неким превосходством, — всё ты понимаешь. Просто делаешь вид, что нет.

Минхо закусывает губу и отводит взгляд в сторону витража. Малиновый переливается с изумрудным, отражается в воде, танцует на стенах. Очень хочется сказать что-нибудь дерзкое. Или остроумное. Или хоть что-нибудь.

Он поднимает взгляд на Джисона. Тот всё еще смотрит прямо, спокойно, расслабленно, чуть прищурившись. Почти с любопытством.

— Если я сейчас что-нибудь сделаю, — хрипло говорит Минхо, — ты остановишь меня?

— Нет, — честно отвечает Джисон. — Я ждал, когда ты перестанешь быть вежливым.

И Минхо тянется к нему. Двигается вдоль бортика, останавливаясь по левую руку и касаясь губами его губ, не давая никому ни секунды на раздумья. Джисон сначала не двигается, как будто боится спугнуть, но почти сразу улыбается в поцелуй, наклоняет голову и целует в ответ. Чуть глубже и дольше, чем Минхо ожидал.

В этот момент в джакузи, кажется, становится слишком жарко, хотя они не включали подогрев.

Губы Джисона настойчивые и чуть шершавые от ветра и соли. Минхо сходит с ума от мысли, одного только желания ощутить их на своей шее. Хан целуется вкусно и дерзко, не подавляя, но и не сдаваясь во власть. Он разделяет и иногда — властвует. Но только тогда, когда Минхо сам этого жаждет.

Их темп и страсть мало подходят для скользкого дна и гладких стенок джакузи — в какой-то момент становится неудобно. Минхо заваливается вперед, опираясь о мощную грудь перед ним, а Джисон уверенно тянет его за талию на себя, поддерживает за бедро и помогает усесться сверху, лицом к лицу.

Поза провокационная до невероятности. Они оба без одежды, но вода и лопающиеся пузырьки всё равно скрывают всё, что ниже пояса. Правда, бурлящее джакузи ничего не может поделать с тем, как электрические импульсы проскакивают по позвоночнику от соприкосновения кожа к коже.

Минхо сидит на чужих бедрах, отдавая всего себя в поцелуй, но на периферии сознания мерцает неоновый восклицательный знак размером с небоскреб. Именно он не дает ему податься еще ближе и притереться к Джисону пахом, в один момент выдавая свое возбуждение.

— Давай же, расслабься, — шепчет Хан ему в кожу за ухом.

Он скользит шершавыми губами вниз по шее, выцеловывая ключицы с такой прилежностью, будто боится оставить даже миллиметр нецелованой кожи. Минхо из последних сил приказывает себе сдерживаться и не выгибаться под этими сладкими ласками.

Руки Джисона ласкают бока, но всё равно не переходят мнимых границ, которые он сам себе расставил. Минхо почти изнывает от желания ощутить крепкие ладони на своих бедрах, ниже тазовых косточек. Но если они перейдут эту грань, дальше будет только марево из похоти, а он хочет сохранить хотя бы крупицы разума.

Тело под ним гибкое, твердое и горячее. Минхо изо всех сил пытается насытиться прикосновениями, но их так отчаянно мало.

— Тебя хочется затопить наслаждением, знаешь, — низким голосом сообщает Джисон, оставляя пылающие поцелуи на плечах — сначала на одном, потом на другом. — У меня есть идея, но ты в любой момент можешь отказаться.

Минхо вопросительно хмыкает, но молчит. Боится, что голос подведет и сорвется, стоит Джисону чуть сильнее сжать талию.

— Я не хочу идти до конца, — шепчет Джисон. — Как ты смотришь на то, чтобы мы ограничились поцелуями и прикосновениями?

Сердце Минхо ледяным булыжником ухает куда-то в желудок. Атмосфера сахарной ваты, что клубилась между ними, вдруг растаяла, с глаз упал сладкий морок.

— Ты… не хочешь меня? — севшим голосом произносит он, отстраняясь, чтобы заглянуть в лицо напротив.

Это катастрофа. Если он всё неправильно понял и полез целоваться, а потом еще и забрался на обнаженного парня сверху… Это полнейшая гребаная катастрофа. Так неловко он себя еще никогда не чувствовал.

Видимо, все эти мысли отражаются на его лице, потому что в глазах Джисона вдруг вспыхивает испуг. Ладони скользят под водой на бедра и притягивают Минхо обратно.

— Я… Что? Нет! Конечно, нет. Тебя невозможно не хотеть.

В доказательство он на мгновение прижимает его вплотную, и Минхо в удивлении распахивает глаза, почувствовав его эрекцию. Но ощущение исчезает так же быстро, когда Хан прокатывает его по своим бедрам обратно.

— Я не об этом, — продолжает Джисон, мягко поглаживая бока большими пальцами. — Ты такой… не знаю даже, не могу подобрать слова. Такой чувственный, что тебя хочется нежить и ласкать часами, обожествлять твое тело, а не пользоваться им. Хочу целовать тебя и трогать, гладить и сжимать пальцами, я просто не могу — если дашь мне зеленый свет, я сорвусь и сделаю всё слишком быстро. А я не хочу с тобой спешить, хочу растянуть удовольствие.

Хриплый шепот Джисона срывается под конец, и Минхо чувствует, как обжигающая волна прокатывается от середины груди и падает в низ живота, растапливая лед от неправильно понятых слов.

Он ничего не говорит, только невесомо проводит ладонью по загорелой щеке и льнёт к губам в нежном поцелуе, выражая всё, что Хан заставил его почувствовать.

Минхо согласен на всё, если это касается близости с этим человеком. Но на самом деле он совершенно не учел, что Хан Джисон способен разобрать его по частям одними только прикосновениями. Он даже не знал, что такое вообще бывает.

Хан поистине изголодавшийся. Его жадные руки сжимают мышцы, дразнят чувствительные места и оглаживают влажную кожу. Его шелковые губы терзают шею, кончики пальцев дразнят чувствительные соски, а зубы оставляют кусачие, но не болезненные следы. Минхо выгибается и плавится, и всё, что он может делать — это цепляться за крепкие плечи, потому что Хан ясно дал понять: сегодня у них в меню только легкая прелюдия.

И если сначала Минхо было досадно и даже немного обидно, то стоило Джисону разойтись, как все обиды отступают. Да, секс — это очень интимная близость, но вот такого с ним еще точно не бывало: когда партнер просто дарит наслаждение, но у него нет конечной цели. Только весь спектр томных ощущений — от нежности до легкой приятной грубости.

— Ты невероятный, — низко шепчет Джисон ему на ухо и прикусывает мочку. — Такой податливый, что крышу сносит только от того, как я тебя трогаю.

Минхо в ответ только высоко стонет, и его полный наслаждения голос звонко отскакивает от глянцевых стен.

— Так много всего, — жалобным голосом говорит он через какое-то время, — но так, так хорошо.

Джисон довольно хмыкает и разворачивает его спиной к себе.

— Будь осторожен со своей сладкой задницей, — мурчит он куда-то ему в волосы. — Не задень кое-что, что показывает, как я рад тебя видеть таким голеньким и покладистым.

Минхо фыркает сквозь истому и откидывает голову на крепкое плечо позади.

— Ты не можешь быть таким умелым любовником и одновременно шутить настолько ужасные шутки.

Джисон хихикает и нежно покусывает его кадык сбоку, куда смог дотянуться. Их тела сплелись, как будто они ластящиеся друг к другу кошки в домике. Если бы Минхо физически мог, он бы замурчал.

— Почему же не могу? — улыбается Хан. — Вот же я, неумело шучу. А вот ты, голый в моей ванной. Значит, чем-то тебя привлек мой ужасный юмор.

Чувство зарождается где-то внутри, глубоко под диафрагмой, сотрясает изнеженное тело мелкой дрожью и вырывается между губ высоким рваным смешком. Минхо смеется и не может остановиться, и вместе с этим ярким, заливистым и немного истеричным смехом изнутри вырывается всё, что так давно там копилось.

— Все в порядке? — обеспокоенно спрашивает Джисон, когда смех длится уже пугающе долго и оттого натянуто.

Минхо кивает и медленно закрывает глаза.

— Да, всё в порядке.

Джисон либо не верит, либо слишком переживает.

— Хён, ты плачешь.

— Что? Конечно, я не плачу, — фыркает Минхо устало и касается своей щеки, чтобы стереть каплю, которая наверняка попала из джакузи, пока они занимались любовью.

Но пальцы ловят не одну каплю, а целый град. Они катятся и не могут остановиться, и Минхо с удивлением отнимает ладонь, глядя на влажный след на ней так, будто впервые увидел свою руку.

— Я…

Он не знает, что сказать. «Я не плачу, это глаза сами плачут»? Джисон и так наверняка посчитал его истеричкой, которая то хохочет, то рыдает. Не хватало еще показать себя перед ним инфантильным.

— Эй, всё хорошо, — успокаивает Хан, крепко его обнимая и прижимая вплотную к груди. Это уже не похоже на их интимные обжимания парой минут ранее, теперь Джисон просто рядом — поддерживает, обозначает свое присутствие. — Слишком много всего, да? Это просто сенсорный перегруз, так иногда бывает. Давай-ка мы пойдем сделаем чай, я дам тебе свой самый яркий плед и ты сможешь проплакать все мои декоративные подушки, если захочешь.

Минхо кивает, всхлипывает, затем икает и сам же с себя смеётся. Да, кажется, с его бедным больным мозгом действительно что-то приключилось, что он замкнул и выдал сразу столько эмоций, сколько не получалось испытывать уже долгое время.

— Прости за это, я… — начинает было он, но Хан перебивает.

— Эй, не за что извиняться. Это всего лишь твои эмоции. Ты, конечно, идеальный во всех отношениях, но даже идеал не может контролировать то, что он чувствует. Давай, поднимайся, хён, на полке возле ванны я подготовил полотенца и халаты.

Джисон игриво хлопает его по ягодице под водой без намека на продолжение. Минхо приподнимается, но тут же останавливается: нагота смущает, несмотря на всё, что происходило между ними парой минут раньше.

Казалось, Хан считывает его стыд.

— Давай я пока пойду подготовлю всё для чая, а ты пока тут выдохнешь и выберешь себе самое пушистое полотенце. Идет?

Минхо так ему за это благодарен. Он кивает и, выражая эмоции, коротко чмокает его в губы, тут же отстраняясь.

— Только не плачь, пока меня не будет, — добавляет Джисон, когда уже выбрался и накинул один из халатов прямо на мокрое тело. — Если захочешь поплакать, то выходи, я выберу тебе самое красивое место в доме и включу поддерживающие фонарики!

Минхо фыркает, и Хан показывает два больших пальца вверх. Он такой карикатурный персонаж из аниме-ромкома, что иногда становится больно от щемящего умиления.

Джисон уходит, мягко притворив за собой дверь, но слезы не нахлынули с новой силой. Он вообще никогда не был плаксой. Минхо сам не понимает, что это сейчас был за порыв: за последние много лет он плакал так редко, что можно было пересчитать по пальцам одной руки. А здесь даже повода не было, да и наоборот, всё было даже очень хорошо.

Хочется на секунду опуститься под воду и проораться, чтобы никто не услышал, но очень лень мочить волосы. Поэтому он собирается с силами, насухо вытирается мягким даже на вид полотенцем и закутывается в нежно-розовый махровый халат, прежде чем выйти из ванной и снова очутиться в творческом безумии интерьера дома.

Джисон обнаруживается в кухне, совмещенной с гостиной. На журнальном столике исходит паром прозрачный чайничек, рядом ждут своего часа разномастные кружки: одна в форме белого кролика, другая — с нарисованным мемом хомячка с огромными слезящимися глазами. Телевизор светится главной страницей Нетфликса.

— Не против, если мы посмотрим какой-нибудь глупый фильм и пообнимаемся? — спрашивает Джисон, выглядя слишком бодрым для всего, что между ними произошло.

Минхо не против. Он любит чай, глупые фильмы и обниматься.

✦✦✦

Когда Минхо пересказывает свой день Хёнджину, тот, кажется, готов его прирезать пластиковой вилкой, которой уплетал кусочки фруктов, валяясь в кровати в их номере.

Хван никак не комментирует его слова, но по одному его кривящемуся красивому лицу можно сказать, что мысли у него совсем не благожелательные. Минхо, в целом, и сам бы не против побиться головой о стенку, чтобы его дурацкий предательский мозг встал на место и перестал над ним прикалываться.

— Я отказываюсь что-то тебе отвечать, — сообщает наконец Хёнджин то ли разочарованно, то ли сочувствующе. — Понятное дело, тебя сейчас штормит от антидепрессантов и вообще организм вспоминает, что такое серотонин и дофамин. Но это не значит, что я рад слышать, что ты опять не поебался!

Минхо безразлично таращится в потолок. Кажется, эмоции опять играют с ним жестокую шутку: от их избытка в последние несколько дней он устал так сильно, будто разгружал вагоны.

Резко захотелось домой и вместе с тем никогда не возвращаться в свою хоть и новую, но затхлую и неприветливую квартиру. Не потому что там было плохо с ремонтом и вентиляцией, а потому что он не проветривал ее уже целую вечность, чтобы не слышать раздражающие звуки улицы. Беспорядок, немытая посуда и накопившееся белье в корзине для стирки тоже радости не прибавляли.

Навязчивая мысль «хочу домой» преследовала Минхо в самые сложные жизненные времена. И никогда не подразумевала реальное желание попасть в то место, где он в данный момент проживал. И от этого он ощущал еще большую фрустрацию. Потому что грустно осознавать, что у тебя есть жилплощадь, где хранятся твои вещи и где ты ночуешь, но при этом нет дома.

Прикол депрессивного состояния заключается в том, что ты рационально понимаешь, что тебе нужно просто взять себя в руки и что-то делать с этой черной дырой, которая пожирает твою жизнь. Но «просто» оно только на словах, а на деле не можешь заставить себя даже нормально поесть или сменить футболку. Ты откладываешь в том числе самые важные дела до бесконечности, потому что сейчас на них нет сил. Но силы так и не появляются, а дела висят мертвым тревожным грузом где-то на плечах, заставляя горбить спину, чтобы выглядеть маленьким и незаметным.

— Я так от себя заебался, — признаётся Минхо, выдыхая в потолок, чтобы не смотреть Хёнджину в глаза.

Друг шуршит простынями на соседней кровати.

— Эй, — серьезным тоном начинает он. — Это просто болезнь. Ты ее вылечишь и опять будешь раздражающе активным, красивым и сияющим. Дай себе время.

Минхо кивает. Да, с психоэмоциональным состоянием всегда так. Если нет видимых физиологических симптомов или хотя бы справки от врача о том, что у тебя что-то не так с органами, ментальные болезни воспринимаются как что угодно, но не как заболевание: это называют ленью, безразличием, безответственностью, разгильдяйством и другими похожими словами. В целом, это то же самое, что сказать человеку с диабетом или артритом «да ладно тебе, всё же хорошо, пойди прогуляйся, подыши свежим воздухом, и всё пройдет». Ох, Минхо бы очень хотел, чтобы его злоебучую депрессию вылечили прогулка и новое хобби.

Но вот он здесь — на берегу осеннего моря, в компании близкого друга, с приятным щемящим чувством в груди при общении с новым знакомым, от которого он без ума и который не проигнорировал его, — с осунувшимся лицом и располневшей задницей. И всё равно предательский организм глючит и выдает ошибку за ошибкой.

— Иногда меня такая злость берет от того, что я бракованный, — признаётся Минхо, всё еще не глядя на Хёнджина. — Как будто у мозга есть лимиты продуктивности. Вот тебе богатое воображение, здоровое тело, бесконечные идеи — и ноль сил на то, чтобы их реализовывать.

— Никакой ты не бракованный, хён, — отрезает Хёнджин, и это один из тех редких моментов, когда он не кажется дурашливым, драматичным или флиртующим. Только в таких редких диалогах Хван называет его хёном, и Минхо ему благодарен за эти словесные крючки, которые он раскидывал по речи. — Давай так: сейчас ты закутаешься в одеяло, полежишь в своей умиральной яме до вечера, а как стемнеет, мы с тобой пойдем в самых своих удобных шмотках валяться на пляже, пить горячий чай и абсолютно ничего не делать.

— Звучит как план, — через силу улыбается Минхо и наконец переводит взгляд на друга.

Хёнджин знает его так хорошо. И понимает, что ему сейчас нужны не сочувствие и не логические доводы, а простое, сказанное вслух разрешение бездействовать, отдыхать и ни о чем не волноваться.

— Я буду на балконе, хочу порисовать море. Поспи, если сможешь, — мягко улыбается Хёнджин и скрывается за дверью, прихватив блокнот и сверток с карандашами.

Минхо ничего не отвечает, потому что очень сомневается, что сможет уснуть. Отстраненно размышляя о том, что из-за накручивания самого себя не в силах отключить собственный мозг, он все-таки проваливается в поверхностный сон, то и дело выныривая в реальность, чтобы снова обессиленно вырубиться спустя мгновение.

✦✦✦

Отправив проект заказчику с самого утра, Минхо решает, что сегодняшний день посвятит самому себе и Джисону, с которым у них сегодня важная встреча.

Минхо ворчит, как только открывает глаза: несмотря на предвкушение перед тем, как увидеть Хана, он одновременно до жути этого не хочет. И дело не в Джисоне, его как раз он готов видеть круглыми сутками. Проблема в цели их сегодняшнего мероприятия.

Джисон смешно прочвыкивает резиновыми шлепками по мокрому кафелю, на буксире таща за собой не слишком вдохновленного Минхо.

Они оставили вещи в локерах, выйдя в помещение закрытого бассейна в одних только плавках и с полотенцами на плечах. Благо, Минхо успел учесть предыдущие ошибки и купил самые обычные черные плавки, которые ничего не просвечивают и не открывают половину задницы. Пока он оплачивал их на кассе, Хёнджин смотрел на него как на предателя, который загубил его детище.

— Итак, — пафосно изрекает Джисон, останавливаясь у бортика огромного бассейна и разводя руки, как будто он тут хозяин.

На самом деле хотя бы бассейном он не владел, иначе Минхо бы уже сам начал над ним подтрунивать и называть сладким папочкой. Но нет, абонементы сюда они купили, к тому же кроме них здесь еще есть люди. Не так много, но все же обстановка приватной не кажется.

— Может, лучше всё же в спа? — с надеждой ноет Минхо и грустно зыркает в сторону хамама и массажных кабинетов.

Джисон его диверсию пресекает на корню.

— Сначала у нас миссия, хён!

Приходится тяжело вздохнуть и последовать за Ханом в ненавистную воду. Честное слово, если бы это был кто угодно кроме Джисона, Минхо бы послал чужую решительность научить его плавать к чертовой матери.

Но это всё-таки Джисон, а Минхо предельно слабый человек, который не мог отказаться от того, чтобы подержаться за эти широкие и преступно сексуальные плечи.

А потом началась пытка длиною в несколько часов.

Джисон что-то объяснял и пытался показать, как держаться на воде и правильно при этом дышать. Минхо делал вид, что повторяет, но на самом деле чувствовал себя котом, которого дурацкие кожаные хозяева загнали в таз с водой, чтобы помыть. Внешне он вроде бы смирился, но внутри просто ждал, когда сеанс экзекуции наконец закончится.

Хан при этом был терпелив и неустанно вел его за руки, пока Минхо так сильно напрягался корпусом, что его пятая точка неизбежно тонула и не давала ровно плыть. Либо ноги так тщательно молотили по воде, что он случайно устраивал и себе, и всем вокруг настоящий тропический ливень.

— Я не могу, мой зад слишком огромный, чтобы плавать, — ворчит наконец Минхо, совсем выбившись из сил.

Больше всего напрягает, что они барахтаются на практически детской глубине, и изредка мимо проплывают детишки — с такой легкостью, что сводит зубы и вскипает желание притопить этих гаденышей, которые то и дело смеялись над «неумелым дяденькой».

— Твой зад прекрасного размера, — не соглашается Джисон, позволяя ему встать на ноги и отдышаться. — И для плавания, и вообще.

Минхо польщен, но не согласен. Приятно, что Хан оценил его распухшие от углеводов ягодицы по достоинству, но факт остается фактом: он и вода — это враждебные стихии.

— Тогда почему я не могу проплыть даже метра?

Настроение ныть, бурчать и, может быть, немного отпиздить дурацкую воду. Хан спокойно пережидает очередную волну злости на весь мир.

— Это нормально, для тебя это в новинку. Знаешь, не обязательно в каждом начинании показывать себя гением, который за пару минут может освоить и езду на велосипеде, и управление космическим кораблем. Дай себе время.

О, да. Это было очень про него: тот мем, где человека несут на носилках, кто-то спрашивает «что с ним? » и получает в ответ «не получилось с первого раза то, чему люди учатся годами», это буквально Минхо.

— Окей, — продолжает Хан. — Давай, ложись на воду.

Это заставляет подавиться собственным фырканьем.

— Как ты себе это представляешь? Она буквально жидкая, я провалюсь, если попытаюсь лечь.

Джисон, видимо, ожидает такого ответа, поэтому вдруг откидывается назад и просто ложится на спину, раскинув руки и ноги звездочкой.

Минхо невольно засмотрелся. Мокрая вьющаяся челка лезет в глаза и наверняка щекочет нос, но Хан при этом выглядит полностью расслабленным. Он смотрит в бирюзово-кафельный потолок своими сверкающими глазами-бусинами и размеренно дышит: вдох через нос, медленный выдох через рот. Его тело полностью расслабленно, и Минхо впервые радуется, что они находятся в воде — так в случае конфуза проще будет скрыть капающую изо рта слюну.

Спустя минуту Хан ловко переворачивается и встает на ноги. С его чуть отросших и выгоревших на летнем солнце волос тоненькими ручейками льётся вода, разбиваясь на капли о широкие крепкие плечи, и он небрежным жестом откидывает мешающие волосы со лба. На красивой груди цвета сливочной карамели тоже блестит россыпь бриллиантовых капель — Эдвард со своей кожей убийцы заплакал бы от зависти.

Минхо готов заскулить от одного только вида.

— Твоя очередь, — подмигивает Джисон. — Не волнуйся, я буду тебя страховать и не дам твоему красивому личику оказаться под водой.

Как реагировать на такой откровенный подростковый флирт, Минхо не знает, поэтому снаружи просто закатывает глаза, а внутри пищит как девочка-подросток, на которую обратил внимание ее краш.

Он отталкивается ступнями от гладкого дна и переносит вес на нижние две трети спины. Тело ощущается деревянным: кажется, что он сейчас нелепо уйдет под воду, сложившись как груда разрозненных конечностей. Паника сковывает мышцы. Он не боится утонуть — в бассейне по грудь воды, — дезориентирует именно это ощущение отсутствия опоры, как когда промахиваешься ногой мимо ступеньки и теряешься в пространстве.

Но ему не дают пойти ко дну. Уверенные руки подхватывают его под лопатками и под задней частью бедер. Минхо напоследок еще несколько раз дергается, потеряв ориентацию, но вцепляется в крепкий бицепс и пытается успокоиться.

— Вот так, — низким тихим голосом хвалит Джисон. — Постарайся расслабить тело. Ты в безопасности, я тебя держу.

От этих слов внутри что-то тонко трепещет, а потом как будто натягивается и взлетает ввысь, словно гелиевый шарик, ленточку от которого не смогла удержать детская рука.

Минхо логически понимает, что это было вовсе не то, о чем подумал его бедный уставший мозг. Но ведь никто не может запретить ему совсем немножко пофантазировать, что вот так же надежно эти руки могут его поддерживать не только в воде, но и по жизни. Остается только попытаться не слишком убеждать себя в этом, чтобы не остаться потом с еще одной дыркой в грудине.

— У тебя неплохо получается, — подбадривает его Хан, одновременно вырывая из тягучих и вязких размышлений. — Теперь расслабь плечи и шею, позволь голове немного погрузиться в воду.

Минхо слушается.

Мозг отдает команду мышцам, и буквально физически можно ощутить, как разжимаются закаменелые мускулы на задней стороне шеи, в верхней части спины и плеч. Затылок откидывается назад и медленно погружается в воду: сначала совсем немного, но постепенно вода затапливает уши и доходит до края скул. Всё ещё не страшно: Джисон уверенно стоит рядом, обозначая свое присутствие, и невесомо касается его под водой — не держа в прямом смысле, но поддерживая и давая чувство опоры.

Тело расслабляется: как будто напряжение разжижается, расходится теплыми волнами и вытекает через руки и ноги, растворяясь в хлорированной воде.

Минхо длинно выдыхает и прикрывает глаза. Ощущение парения и умиротворения наполняет каждую клеточку, но нежные ладони не дают разуму уплыть далеко, как будто крючки реальности и уверенности.

Так проходит не больше пары минут, как покой нарушает внезапный удар — не сильный, но такой резкий и неожиданный, что безмятежность схлынула так же быстро, как и пришла. Минхо переполошился, забарахтался и чуть не ушел под воду, но Джисон не позволяет, как и обещал. Он небольшим усилием приподнимает его и прижимает к себе, держа как невесту.

— Простите, аджосси! — пищит тоненьким голоском девочка лет восьми, старательно плывя на надувном круге за резиновым разноцветным мячом, которым, судя по всему, и зарядили только что по Минхо.

Джисон хихикает, но все равно крепко держит его, не обращая внимания на стальную хватку на плечах.

— Теперь я еще и аджосси, — бурчит Минхо ему в шею, постепенно приходя в себя.

Джисон смеётся уже более открыто и кружит его на руках вокруг своей оси.

— Не знаю, Минхо-щи, — ослепительно улыбается он. — По-моему, ты в самом расцвете сил!

Следующий час превратился в какое-то мокрое наказание. Минхо чувствовал себя котом, которого уронили в ванну: мокрый, злой и демонстративно страдающий. Джисон только посмеивался, продолжая гнать его вдоль бортика, поддерживая на воде и спокойно повторяя одно и то же, будто не взрослому мужику, а ученику младшей группы.

Минхо молчал героически. Вернее, периодически бурчал себе под нос, но очень тихо. Каждый раз, когда Хан говорил «ещё раз», ему хотелось укусить воду из принципа. Но он делал вид, что всё окей, хотя и готов был добровольно провалиться на дно просто от моральной усталости.

Через еще час мучений свершилось чудо: Минхо проплыл два метра. На третьем его накрыло волной неуклюжести, и он хлебанул носом воды так, что глаза заслезились. К счастью, Джисон видел только победную часть, не позорную. Минхо даже позволил себе кривоватую ухмылку.

— Видишь, получается, — говорит Хан и хлопает его по спине, отчего Минхо чуть не уходит под воду снова.

— Ага, — сипло отвечает Минхо, вытирая нос. — Еще немного, и можно подаваться на Олимпиаду.

На этом плавательный ад заканчивается. Они выбираются из бассейна, оба блестящие от влаги и пахнущие хлором, и направляются в сторону хамама. Минхо идет, как спасшийся после кораблекрушения, но уже не бурчит — пусть он и еле дышит, но два метра были его заслуженной личной победой.

Хамам встречает их теплым влажным облаком, от которого сразу становится легче жить. После бассейна, где хлор будто пытался растворить его моральный стержень, этот интимный полумрак кажется раем. Песочная мозаика на стенах мягко поблескивает в тусклом свете, словно кто-то разбросал по всему помещению крошечные солнечные осколки. Воздух густой, медленный, вязкий — как будто при желании им можно намазаться.

Джисон сразу берётся за дело: подкручивает температуру, проверяет, как греется каменное сидение, щелкает чем-то в углу, откуда тут же ползёт свежая порция пара. При этом он максимально спокоен, как человек, который точно знает, что делает.

Минхо в это время уже сидит, облокотившись на теплую стену. Горячий камень приятно прогревает спину, заставляя мышцы таять. Влажный воздух проникает в легкие, успокаивает, размягчает. Кажется, именно так должен ощущаться отдых нормального человека, который не пытается доказать воде, что он сильнее. Голова чуть кружится, но приятным образом, словно его завернули в мягкое полотенце и разрешили отдыхать.

Джисон выглядит чертовски хорошо, как будто хамам создан исключительно под него. Влажный пар сворачивается на его коже тонкой дымкой, капли пота и влаги поблескивают на ключицах и груди, стекают по животу медленными дорожками. Он садится рядом, дыша спокойно, глубоко, будто впитывая тепло каждой клеткой. Его расслабленные плечи и широко разведенные в стороны колени выражают максимальный комфорт и уверенность.

Минхо смотрит на него и чувствует, как тело окончательно сдается: тепло расползается от груди к кончикам пальцев, мысли уплывают куда-то в мягкую пустоту, а на лице появляется выражение блаженного спокойствия. Здесь он чувствует себя гораздо более в своей тарелке, чем в бассейне, который его ненавидел.

Джисон слегка наклоняется к Минхо — достаточно близко, чтобы тепло тела чувствовалось даже сквозь влажный воздух. Минхо это улавливает моментально: мышцы, только-только расплавившиеся в уют, снова напрягаются.

— Расслабься, — тихо говорит Джисон, будто читая его мысли. — Здесь никого нет, кроме нас.

Минхо хмыкает:

— В любой момент может кто-то зайти и увидеть, как я растекаюсь по сидению.

— А что, — Джисон чуть наклоняет голову, уголки его губ приподнялись, — тебя пугает мысль, что кто-то может увидеть, как тебе хорошо?

Минхо отворачивает лицо, избегая прямого взгляда.

— Мне пугает мысль, что кто-то увидит, как ты опять пользуешься тем, что я тебе всё позволяю.

— Ты сам ко мне липнешь, — усмехается Джисон.

— И вовсе я не липну, — возмущается Минхо ровно настолько, чтобы было понятно: возмущение декоративное.

— Конечно, — мягко говорит Хан и специально скользит пальцами по его плечу, будто заботливо смахивая застывшие капли. — А что ты тогда делаешь?

У Минхо по коже плывёт жар. Он отводит взгляд к затемненным дверям.

— Если кто-то войдет, я скажу, что у меня тепловой удар, и ты пытаешься измерить мне температуру.

— Отличная версия, — Джисон подаётся еще ближе. — Только ты выглядишь таким заведенным и так рвано дышишь, что тебе не поверят.

Минхо почти вскидывается:

— Я нормально дышу.

— Угу. Как человек, который пытается одновременно не смотреть на мои губы и не двинуться ко мне навстречу.

— Я… — Минхо замолкает, потому что пойман он был идеально.

Джисон улыбается — чуть лениво, вызывающе. Он проводит пальцами по линии его подбородка, заставляя повернуть лицо к себе.

— Скажи, если не хочешь.

Минхо сглатывает. Влажный воздух делает его состояние тяжелым, густым. Он хочет. Может, даже слишком сильно.

— Я хочу, — признается он наконец. — Но если кто-то зайдет…

— Тогда просто увидят, как ты целуешь меня. Вообще не трагедия.

И прежде чем Минхо успел придумать еще хоть одну нелепую отмазку, Джисон наклоняется и касается его губ — настойчиво и уверенно, но без спешки.

Пар вокруг становится будто горячее. Минхо выдыхает в поцелуй, пальцы сами ложатся Хану на грудь, осязая тугие мышцы, тепло и ровное дыхание. Он подаётся ближе, забыв про двери, тревогу и потенциальных внезапных гостей — мысли растворяются так же быстро, как исчезает пар.

Поцелуй углубляется, но не становится резким — в нем столько нежного притяжения, будто они уже давно знают, как именно целовать друг друга, но всё равно каждый раз удивляются, насколько это хорошо.

Джисон проводит ладонью по его боку, чуть притягивая ближе. Минхо тихо вздыхает, и всё, что остаётся в голове, — это ощущение тепла, густого влажного пара и губ Хана, которые он хочет чувствовать еще и еще.

Минхо коротко выдыхает прямо в поцелуй, всё его тело отзывается на прикосновения: губы слегка подрагивают, тело млеет и выгибается в ответ на малейшую ласку.

Джисон углубляет поцелуй ещё больше, влажно проникая языком в его рот, и импульсы сверкающего удовольствия расползаются под кожей электрическими вспышками. Они оба становятся жадными, впиваются пальцами, оттягивают волосы на макушке и негромко постанывают в губы друг друга. Хан отстраняется и нежно прикусывает напоследок чувствительный язык Минхо, пробрав его тем самым мурашками будто бы до самых костей и нервных окончаний.

— Не против, если я?.. — Джисон привстает с каменного сидения и неопределенно ведёт головой. Минхо ничего не понял, но все равно кивает: что бы ни задумал Хан, он не против, пока это был он.

Джисон слишком резко вскакивает с места и как-то чересчур резво запрыгивает к нему на колени, тут же снова набрасываясь с поцелуем. Минхо и выдохнуть не успевает, как его руки оказываются на милой круглой заднице, обтянутой мокрыми плавками. Острые коленки ощутимо сжимают его бедра с обеих сторон.

Ощущать Джисона верхом на себе так же приятно, здорово и горячо, как сидеть на нем самому. Минхо нравится всё, что происходит между ними — и на людях, и вот в такие личные моменты, когда оба скрыты от чужих глаз.

Ноги Хана худые, но не слабенькие палки, как у пубертатного подростка. Минхо с удовольствием проводит ладонями вниз по бокам, оглаживает вполне ощутимые мышцы на бедрах, одним сильным движением подхватывает его под коленками и дергает на себя, заставляя прижаться еще ближе и сесть плотнее. Джисон то ли ойкает, то ли стонет, но этот маленький вкусный звук тут же тонет в жадности рта Минхо.

Оторваться друг от друга кажется чем-то невозможным. Как будто если они хотя бы на секунду разомкнут губы, чтобы набрать в грудь немного воздуха, вселенная тут же схлопнется и произойдут все катастрофы сразу.

Джисон по-принцессьи нежен, но при этом умудряется оставаться жадным. В один момент хнычет ему в губы, а через секунду уже кусает за шею и отчаянно впивается пальцами в плечи.

— Блядство, — выдыхает Хан, уткнувшись ему носом в нежное местечко под ухом. — Мне кажется, я сейчас с ума сойду.

Тело Джисона слегка подрагивает, бедра то и дело прокручиваются, а пах со сладкой оттяжкой подаётся вперед и назад. Влажное возбужденное дыхание оседает на покрытой испариной шее Минхо.

— Я думал, мы собираемся просто поцеловаться? — полувопросительно спрашивает он шепотом, на что Хан весело фыркает.

— Мы как раз этим и занимались, — выдыхает он, и хитрая ухмылка слышна даже просто по голосу.

Минхо нарочито недоверчиво хмыкает и, сжав в пальцах идеально легшие в ладони ягодицы, прокатывает его по своим бедрам. Более прозрачного намека, чем их плотно соприкоснувшиеся потяжелевшие члены, сложно придумать. Оба от интенсивности трения глухо стонут, Хан — еще и прикусывает ему шею в том месте, где отчаянно бьётся пульс.

— Правда? — саркастично отвечает Минхо, и Джисон отрывается от его шеи, чтобы посмотреть ему в глаза. — Только этим?

Глаза Хана темнеют, взгляд становится тяжелым, тягучим и вязким, слегка исподлобья. Минхо длинно сглатывает вмиг скопившуюся во рту слюну и снова сосредотачивается на зацелованных губах.

— Да, ты прав, — сдается наконец Джисон, и его взгляд почти сразу смягчается. — Думаю, мы не хотим, чтобы нас застукали за чем-то непотребным в общественном месте и вызвали охрану.

Он отстраняется, и Минхо легко отпускает его, позволив плюхнуться обратно на теплое сиденье. Джисон устраивается с комфортом и разводит руки в приглашающем жесте. Секунда сомнения, и он уже уютно устроился в теплых объятиях и прилип спиной к широкой груди Хана, откинув голову ему на плечо.

— Давай посидим так немного, — предлагает он. — Не хочется светить стояком перед людьми.

Джисон усмехается куда-то ему в волосы и согласно мычит. Он рассеянно водит кончиками пальцев по его торсу и рукам, утоляя тактильный голод, но при этом больше не переходя границы приличия. Ничего такого, просто два человека, которые делят тепло друг с другом и расслабляются в нежных, трепетных объятьях.

Минут через двадцать, когда они согрелись окончательно и почти превратились в два тающих пудинга, Джисон снова поволок его в бассейн.

Разнеженный и не ожидающий такого подвоха, Минхо не смог проплыть даже одного гребка, на что не получил никакого осуждения (зато неоднократно был тайно облапан за задницу под водой, пока никто не обращал на них внимания).

— Ничего страшного, хён, — вполне искренне улыбается ему Джисон, несильно хлопнув по пояснице, когда они уже направляются в раздевалки. — Однажды у тебя получится, я в тебя верю!

Вместо ответа Минхо только прикусывает нижнюю губу.

Он сам в себя не верит, а Джисон — да.

Правду говорят: к хорошему быстро привыкаешь. Особенно если это хорошее сваливается на голову после критически плохого и нездорового.

✦✦✦

Всё начинало рушиться с таких мелочей, что Минхо поначалу даже не обращал на них внимания. Ну подумаешь, Иджун задерживается по вечерам. В их дурацком мире капитализма многие работают сверхурочно. Слегка обидно, но в целом ничего страшного, что он приходит и отказывается от ужина, говоря, что не голоден. Минхо и сам, бывает, нервничает или устает настолько, что не чувствует голода.

Но потом Иджун перестал обнимать его по вечерам и целовать по утрам на прощание. Они занимались сексом только по инициативе Минхо, а от всех развлечений вне кровати Иджун наотрез отказывался, ссылаясь на то, что не хочет или устал.

Минхо думал, что нужно просто подождать, и всё будет как раньше. Тактика обсудить словами через рот не работала: бойфренд на все вопросы отвечал, что всё нормально, что он любит, что ничего не изменилось.

Потом он уехал в отпуск с друзьями, даже не позвав Минхо, зато в сторис не стеснялся постить фотки с вечеринок, где с ними за столом в баре сидят незнакомые парни и девушки. Минхо никогда в жизни никому не предъявлял из-за ревности, но даже он не сдержался. Иджун в переписке отреагировал не слишком эмоционально: то ли потому что в письме сложно передать настоящие эмоции, то ли потому что ему действительно было катастрофически плевать на Минхо и его ущемленное чувство собственного достоинства. «Это друзья Юты», — написал он тогда коротко и затем отклонил три входящих подряд. Минхо не плакал всю ночь, но если честно, был к этому близок как никогда.

Когда Минхо перестал проявлять физическую близость, Иджун как будто бы ничего не заметил. И потянулись месяцы, где они были непонятно кем друг другу. Несмотря на то, что они жили вместе и спали в одной кровати, Иджун не обнимал его во сне и не трогал невзначай, чтобы просто проявить внимание. Он почти не ел еду, что Минхо готовил, и мог вдруг встать, собраться и уйти, ссылаясь на дела, которые он якобы запланировал еще неделю назад.

Было стойкое ощущение, что они стали то ли друзьями, то ли соседями. Либо Иджун был его приятелем, у которого Минхо попросил перекантоваться какое-то время. Ну, если сделать скидку на то, что до всего этого безразличия их связывали три года гармоничных отношений, как с картинок в Pinterest.

Когда стало понятно, что отношения зашли куда-то не туда, восстанавливать и сохранять уже было нечего. Нет, Иджун ему не изменял, но отдалился и охладел настолько, что у них из общего осталась только кровать, на которой они оба спали, отвернувшись в разные стороны и укрывшись каждый своим одеялом.

Только тогда до него начало доходить, что Иджун с самого начала не особо хотел с ним что-то совместного: ни будущего, ни отдыха, ни планов. Может, любовь просто прошла, а может, у Минхо изначально были настолько мощные розовые очки, что он ничего не замечал.

Иджун больше не говорил, что между ними все хорошо, он вообще говорил с ним мало, односложно и отстраненно. Хихикал кому-то в голосовые, прямо перед Минхо листал в кровати тиндер и с недоумением отвечал, что все у них в отношениях нормально, не надо надумывать.

Терпеть отношение к себе как к пустому месту было слишком невыносимо, поэтому однажды Минхо отдал залог за новую квартиру, собрал вещи и молча уехал, пока его парень, которого он уже считал бывшим, был на работе.

Минхо не оставил записки.

Иджун ни разу не попытался с ним связаться.

✦✦✦

— Если ты не отвалишь, я брошу в тебя лампу, — угрожающе бурчит Минхо, когда Хёнджин вконец изматывает ему душу попытками поднять с кровати.

Он не спит уже несколько часов, но вставать абсолютно лень. Тем более ради дурацкой причины Хёнджина — чтобы сходить на местный рынок и посмотреть, что тут продают вкусного и необычного.

— Давай же, хён, поднимай свою красивую задницу, ты же любишь есть и готовить, — ноет Хван таким естественным измученным тоном, как будто он его тут обрекает на вечные муки в адском котле, а не отказывается идти с самого утра на продуктовый шопинг.

Он сдается не сразу, еще немного повоевав для виду. Но все-таки решает, что действительно хочет попробовать местные сезонные продукты.

Рынок оказывается не просто точкой на карте, а отдельным, будто дышащим организмом. Его границы теряются под навесами из выгоревшего брезента, а сердцебиение состоит из гула голосов, скрипа тележек и ритмичного стука ножей, разделывающих рыбу.

Хенджин втянул Минхо в эту пульсирующую артерию буквально за рукав, и тот сначала поперхнулся от нахлынувшей волны запахов — пряной, щекочущей нос смеси свежей зелени, рыбьей чешуи, специй и медовой сладости спелых фруктов.

Глаза разбегаются от разнообразия и красок. Ярко горят пирамиды перцев: алые, солнечно-желтые, зеленые, будто вырезанные из куска изумруда. Рядом по грубым мешкам рассыпаны драгоценностями кускус и бобы и крупы всех оттенков: кораллово-красная чечевица, иссиня-черная фасоль, пшеничная полба, а еще золотистый булгур, снежно-белый рис и бледноватый нут.

На фруктовых прилавках, залитых утренним солнцем, сочатся спелостью инжир, хурма, виноград и гранат. Рыбаки, похожие на бронзовые статуи с облупившимися носами, сидят в окружении серебристых груд чешуи, пока только что выловленные головоногие задумчиво смотрят на них огромными пустыми глазами.

Соседний ряд отдан сырам. Огромные круги, испещренные благородной плесенью, молодые косички, пахнущие дымком, и белоснежные шары брынзы, плавающие в мутноватой сыворотке. Продавцы активно зазывают всех попробовать, и отказаться просто невозможно. Так в сумке Минхо оказывается первая покупка: четвертинка местного творожного сыра, покорившего его своей нежной текстурой и мягким вкусом.

Сначала Минхо идёт, хмурясь и отстраненно пряча взгляд под кепкой, вжавшись в самого себя, как улитка в раковину. Он механически перешагивает через капустные листья и луковую шелуху и скучающим взглядом скользит по товарам. Но постепенно его внутренний повар, задавленный застоялой апатией, но не добитый до конца, начинает подавать признаки жизни.

Взгляд, скользнув мимо лотка с чесноком, сплетенным в душистые косы, цепляется за зрелые цитрусовые. Он машинально берёт в руки лимон, ощущает его упругость и сильный, свежий запах. «Для соуса», — проносится в голове. Хмуро кивнув продавщице, он отправляет пару штук в сумку.

Дальше его внимание привлекает лоток с морепродуктами. На льду сверкают перламутром раскрытые ракушки с нежным телом гребешков. Рядом темнеют гроздья свежих мидий, а в отдельной миске переливаются на свету очищенные креветки, розовые и упругие. «Паста с морепродуктами», — решает Минхо про себя, уже представляя, как будет готовить. Он выбирает гребешки и креветок, торгуясь с улыбчивым рыбаком не ради скидки, а из вдруг проснувшегося азарта.

У прилавка с травами его обдает свежим холодком мяты и душистостью базилика. Он останавливается, берёт в руки пучок, вдохнул его резкий аромат и, не глядя на ухмыляющегося Хенджина, суёт его в сумку. Потом были специи нескольких видов и стручок острого перца, алый и коварный, привезенный, как хвастался продавец, «из задницы самого дьявола».

Шум рынка, сначала оглушающий, превращается в приятный фоновый гул к его внутреннему диалогу о соусах и гарнирах.

Минхо уже не хмурится, а его мозг, немного оживший и стряхнувший накатившую с утра меланхолию, теперь подкидывает ему новые и новые впечатления.

— Как насчет напроситься в гости к 3Racha? — предлагает Хёнджин, хитро подмигивая и совсем не тонко указывая взглядом на забитый покупками шоппер Минхо. — Приготовишь им, как ты умеешь, и Джисон через секунду будет у тебя в кармане.

Минхо идея понравилась. Не потому что ему нужен Джисон в его кармане — тот и так уже успел забраться куда глубже этого самого кармана. И это даже не намек на трусы.

Ему просто хочется приготовить что-нибудь вкусное из свежих натуральных продуктов для приятных людей, чтобы выразить так свои чувства и благодарность за эти дни знакомства.

Минхо соглашается на предложение Хёнджина и с нарастающей тоской заталкивает вглубь сознания мысль, что их отпуск уже скоро закончится, и придется уезжать, а значит, прощаться с Джисоном. Пусть и не навсегда — они ведь могли встретиться в столице, если бы оба захотели, ну или хотя бы иногда переписываться, — но ведь это уже будет не тот дразнящий своей новизной курортный роман, наполненный солеными брызгами и сладкими поцелуями.

Стоило признаться хотя бы самому себе.

Он не просто увлекся солнечным неуклюжим парнем с обезоруживающей улыбкой и бесконечным хаосом безумных идей в голове.

Минхо совершенно безрассудно в него влюбился всего за несколько дней.