Work Text:
Дождь шел долго.
Потом долго горел огонь.
Семиаза смотрел с высоты термосферной зыбкости, как вспыхивала алая ярость в крыльях Азазеля, как истерично бились искры, когда скрежетали друг о друга клинки.
Он смотрел, как красное марево, сражаясь за последние вздохи, угасает под гнетом непорочного, праведно-гневливого сияния одежд Рафаила, как его сжимают и упаковывают в штрих, очертивший собой горизонт.
Досадно.
Потом Семиаза сбежал. Он выскользнул, растворившись между божественных пут, уподобившись им еще при своем рождении. Он оставил за своей спиной вопиющий рой, страждущий, вопрощающий Господа в своем последнем слове свободы, даст ли он им надежду на искупление, пока тянутся тысячи лет их неволи. Семиаза не уподобился. Семиаза вышел сухим из Великого потопа. Семиазу нельзя связать, он сам - неволя. Его нельзя покарать, он сам - вестник беспристрастной, неумолимой казни.
Это всего лишь факт. Не хвала самому себе. Несчастным мятежным глупцам слава затмевает разум и лишает их крылья силы. А его сила, его право - всего лишь факт.
Пути Господни неисповедимы, но Семиазе ведом его собственный путь. Он пройдет его до конца. Если его окунули в глухие воды, растворили его веру в себя в бесконечных тоннах морской толщи, он не отступится.
Всего лишь факт.
Он знает, зачем он на земле.
Он знает, зачем Земля.
Он много думал - он отдал за неё сокровища, о которых не знал, как они ему дороги. И вопрошая сам себя, была ли цена справедливой, он убедился: Земля - его мир. Она стала Его любимым творением, но из года в год Он дарует ей страдания. Семиаза знает, что с ней делать. Семиаза станет ангелом Земли.
И раз ему было позволено избежать наказания единожды, дважды, - быть может, будет и трижды, и впредь.
Так он думал.
А потом небеса разверзлись.
Оно началось со странной вибрации. Как будто тело на мгновение стало слишком материальным, и термосфера воспротивилась его абсурдному присутствию. Как будто тело почувствовало что-то.
Он просто перемещался в пространстве.
Задевал кончиками крыльев облака и летел на покой, подальше от Ковчега, подальше от Арарата, от воздуха, до сих пор сотрясаемого отзвуками криков его братьев.
А небо провалилось, небо провалилось под его крылом.
Он вдруг вдохнул. Время моргнуло, и мышцы его лица, мышцы, которых не должно было быть на нем, будто заболели, когда его веки непривычно расширились от ужаса.
Он медленно проваливался сквозь клубья небесного пара. Сквозь время и материю вселенной.
Он падал
Семиаза падал
Почему?
Все рушилось.
Почему?
Холодно. Вот это да.
Как вернуться на небо, когда он упадет?
Куда он падает.
И почему.
Почему?
Последнее, что он увидел, было утренней звездой, устремившейся к центру неба прямо над его головой.
***
— Нет, нет, дурья твоя башка, да говорю же я тебе, безмозглый увалень, не отправим мы туда войска. Смысл? Поругаются и успокоятся.
Абиргал уронил "дурью башку" на ладони.
Стол адских собраний повис в молчании, нарушаемом только тихим бормотанием ругательств со всех сторон и сопением Небезиля где-то под стульями.
– С величайшим уважением, вашвеличство, "поругаются и успокоятся" кончится для всей нашей веселой компании крайне неприятно, - затрещал глашатай у трона. Вашвеличство только смерил его скучающим взглядом, но все же нехотя поднял глаза, когда с другой стороны стола заскрежетал голос одной из двух голов на самой умной туше в комнате.
- Твой болтун дело говорит, Владыка, - ухмыльнулся Баффорт, процарапав на карте очертания портового района Дита, в котором уже который день разворачивалась крайне кровавая трагикомедия, - там сейчас одни торговцы и чернорабочие. Если они все отправятся прохлаждаться в яму, кормить нас кто будет?
Владыка невпечатленно поднял бровь, и другая голова продолжила мысль:
- Порт - первая по важности точка на карте для сферы продовольствия. Он держится на.. - Ракшор запнулся, бросив взгляд на агрессивно выгнутую бровь Сатаны, - еле как, в общем, держится. Хотя мы целый квартал тебе в унисон твердим, что тех зажиточных рыбаков-торгашей надо перекупать у пустынников обратно.
– Нет.
– Нет?
– Не понимаю. Рыбу некому ловить? Велика потеря. Рабов туда отправьте, на что они ещё!
Еле слышно выругался Аваддон, схватившись за рога так, что побелели костяшки. Головы Баффорта-Ракшора попытались переглянуться, ища друг у друга помощи, но тщетно.
– Позвольте, - осклабился Сатана, обведя глазами своих советчиков, выжатых, как лимон, и не заметив ни в одном из них готовности слушать, - я объясню, если это так сложно. Наша экономика держалась на одних-единственных безрогих толстосумах, подмявших под себя весь кормящий район и рынок впридачу? Замечательно. Эта система давно должна была дать сбой, и наконец мы дождались. Брависсимо! Теперь все, кто отъедался на их работе, пойдут к морю сами, пока старики, заигравшиеся в монополистов, посидят в Яме и подумают над своим поведением. А потом вернутся, готовые к работе. Да, за рабочие места им придется воевать на каждом шагу. Так что они свое дело начнут воспринимать серьезно и в кои-то веки перестанут ныть. Какова идея?
Комната погрязла в тишине, как перед грозой.
– То есть, - Аваддон начал спокойно, но было слышно, как закипает его бас, - ты считаешь, что нам стоит отправить всех без разбору делать самую грязную работу, умирать за неё, полностью разрушить ради этого иерархию наших легионов и ждать, что это улучшит экономику Дита? Я правильно тебя понял?
– Нет, - пожал плечами Сатана, - Я считаю, что наша экономика - дерьмо, и стоит это дерьмо на рабах и рыбе. И ему давно нужна радикальная перестройка. А вы, как клуши, разводите большой скандал из дворовой потасовки. К тому же, - вокруг уже начал подниматься протестующий гомон, но Сатана сверкнул глазами, и гомон начал стихать, - ты, Аваддон, что-то имеешь против разрушения иерархии?
Аваддон долго смотрел ему в глаза, собираясь с духом, чтобы что-нибудь ответить.
А затем на цитадель обрушился гул, и в следующее мгновение горизонт Дита взлетел на воздух.
***
По залу кружились кусочки извести с потолка и пыль, поднятая в воздух сотрясениями земли.
Звуки стихли, все сидели, пригнув головы к столу. Небезиль очнулся и ощетинился, готовый к атаке, и даже на лице Люцифера отразилось замешательство.
Затем все, будто очнувшись ото сна, синхронно повернулись в сторону окна.
Со стороны горизонта к фасадам цитадели тянуло длинные лапы неестественно-яркое, неестественно-белое сияние.
Не по-адски белое сияние.
Секунда - и трон Сатаны повалился наземь, огласив зал советов деревянным эхо. Самого Владыки след простыл, и там, где он только что был, только безмятежно вальсировали крошечные перышки.
Небезиль лаял ему вслед, и поскрипывала створка оконного стекла.
– Да чтоб тебя, - выругался Абиргал, - Мы не умеем летать, помнишь?
Сатана помнил, но брошенного ему вслед упрека не услышал.
Он, рассекая дым над Дитом, летел на свет.
***
Странная энергия. Будто проходит сквозь него... Будто напряжение остается только внутри его тела. Его аура вывернулась наизнанку. Она что-то нарушает. Он не чувствует баланса. Он чувствует что-то еще. Что-то не так. Это состояние ничем не опишешь. Он не может подняться. Почему? Что это. Боль? Ему больно?
Больно.
Больно больно больно очень
Что случилось? Так не должно быть, это неправильно. Если он не хочет боли - он ее не чувствует. Он не может раствориться. Почему? Слишком тяжелое тело. Слишком материальное. Холодное. Вокруг слишком много цветов. Он не может закрыть глаза. Не может их открыть. Слишком много запахов. Свет какой-то другой. Это его свет? Чья-то рука под его головой. Это его рука. Нет? Нет, не его, его руки - самые простые во вселенной. Они просто... Чистые.
И эта... Лапа.
Лапа.. белая.
Она шевелится.
Он это чувствует.
Его тело болит. Что это за кости? Где его крылья? Где его крылья?
Господи как больно.
Все трескается.
Горит.
Он не должен гореть, верните, верните ему его равновесие. Верните ему покой. Райский покой.
Это не Рай.
Больно!
Люцифер вглядывался в сияние, перемешанное с черным дымом Дита и белым дымом нежданной кометы. Дым разъедал глаза, от света они слезились. Люцифер выругался, стер раздражающую веки слезу и разогнал крыльями закопченный воздух.
Что там в эпицентре?
Почему вообще в его город во время собраний без спросу падают звезды...
Шутки шутками, но он догадывался - звезда была падшей. И обычно это не сулило ничего хорошего душе, которую она принесла, падая, с собой.
Воздух был так необыкновенно тих.
Как будто жаром новообращенного исчадия ада время вокруг замораживалось в вечной стагнации и стабилизировалось. Абсурд. Красиво. Тянет к себе. Где-то под всей тяжестью разума что-то шепчет ему, что надо уходить. И не оборачиваться. И он ищет глазами все внимательнее, и они все сильнее слезятся.
Такие парадоксы Люциферу нравились всегда, с тех пор, как их породили на свет.
Но этот конкретный сияющий оксюморон, внезапно прервавший мерзкое собрание, излучал очень, очень, очень знакомую ауру.
Не может быть.
Не может, блядь, быть.
Сквозь свет и клубья земной пыли Люцифер увидел обезумевшие золотые глаза.
– Здравствуй, ненаглядный. Здравствуй.
*****
— Почти!
Вселенная никогда не слышала такого шума.
Клинки, стрелы, крики, яркая, яркая-яркая-яркая кровь, крылья, звезды, слезы, раны, легионы, щиты ловят отблески взрывов сверхновых, лучи света пронзают эфир, мечутся молнии, там с десяток галактик перемешалось, сорванные голоса, боль, безумие, строй за строем, крики, стрелы, клинки.
Битва.
— Мы почти их задавили! Слышите? Не смейте проиграть, несчастные! Не смейте проиграть!
Денница тянет руку.
Громогласный, звучит каждой звездой, каждой волной. Его слышат в строю мятежников - в строю победителей - и горят ярче. Его слышат в строю неприятеля - и гаснут.
Он ведет за собой, и их так мало, а кажется - тысячи, тысячи, тысячи.
Вдалеке лиловый туман, переливаясь, пожирает сноп света - Магрид. Где-то над головой незнакомыми заклятиями льется в обе стороны сила - Баффорт и Ракшор, слившись, но не сдавшись, разбираются с четырьмя сразу. Азазель взял на себя десятерых - Денница все еще не верит, что он в их строю. Они все заодно. За его плечами - и перед его глазами.
Денница тянет руку - и чувствует: невесомый перезвон шепота дальних уголков Вселенной переплетается с его пальцами.
— Я здесь.
— Хорошо, - сейчас нельзя, но так хочется обернуться, и Денница оборачивается - и улыбается.
Внимательный взгляд в ответ. Такой свой. Знакомый. Понимающий. Преданный.
Они точно победят.
— Берегись, - шепчет Семиаза одними губами. Денница в последний момент отклоняется, и Семиаза столбом света рассеивает пущенное в них копьё.
— Невежливо! - кричит Денница в сторону, откуда палили, и смеется. Громко, как будто вчера родился.
— Вы с ума посходили сейчас миловаться! - рычит на них Аваддон, пронесшись мимо полыхающим астероидом. Марбас летит за ним след в след, прикрывая с тыла.
Денница смотрит на свою армию и сжимает в ладони нежные волны света своего ненаглядного. Чувствует его сияние за своим плечом - и сияние всех, всех, всех, кто на их стороне.
Из-за спины он слышит, как поднимается гул. И, обернувшись, лицезреет: большое облако космической пыли, потрескивая осколками красных карликов и отливая озоновой синевой, поглощает остатки вражеской армии.
Денница не может сдержать восхищённого вздоха -
— Спасибо тебе, Бафомет.
Да они уже победили.
***
Над ним поет небо - и в кои-то веки он наслаждается этим по-настоящему.
Медленно-медленно кружатся вокруг квазаров спирали галактик. Тих-тихо танцует звон в пустоте.
Победили.
Победили. Невероятно. Теперь, думает Денница, отдыхать. И наслаждаться свободой.
Свобода - он раскладывает это слово до ничто и собирает обратно. Он даже не знал, какая она изнутри - теперь знает. Он отвоевал ее для себя - и вместе с ним отвоевали ее для себя остальные.
Да это же просто абсурд. Хочется смеяться.
Космос совсем рядом наполняется чьим-то присутствием. Сначала незримым, потом - сияющим, в конце - осязаемым. Он физически чувствует, как от Семиазы разит флюидами истощения.
— Все хорошо?
— Расчленили, - изрекает Семиаза, укладываясь на пояс астероидов рядом с ним. Светится сам, - невпопад замечает Денница, -, как галактика.
— Чего?
— Близнецов, - слабея, поясняет Семиаза, и становится, наконец, яснее.
— Получилось? - подскакивает Денница, и его волосы взметаются вслед за ним. Как будто чуть более весомые, чем раньше.
— Не кричи, - с нежностью упрекает его, прикрыв веки, его ангел, — полети, посмотри.
Баффорт и Ракшор, действительно, разъединённые, обнаруживаются друг у друга в объятиях - и Денница уверен, что ничего красивее этого зрелища, кроме улыбки Семиазы, никогда не видел. Они едва-едва кружатся, и их кудри светятся вдвое ярче, чем когда они поодиночке. Их разделили, а они слиплись пуще прежнего - смешно. Ракшор, кажется, до сих пор трясется от слез и проходящей боли, спрятав лицо у брата на груди - и его слезы становятся пылью в их крыльях.
Теперь все у них будет хорошо.
Все зализывают раны, лечась собственным триумфом. Денница облетает кругом каждого - и видит, что они, пусть и пострадали телом, не страдают душой. Все искрят надеждой и гордостью - и это лучшая награда.
Так проходит их первая свободная ночь.
Дальше тянутся хороводом дни безделья и радости, как в первые дни после рождения. Во всех уголках Вселенной, куда дотянулись мятежные головы, звучат фанфары и мелькают блестящие следы полета на скорости света. Вселенная теперь куда просторнее. В ней были бесконечные ряды ангелов - теперь же он знает их всех по именам. И они его тоже - Денница Лучезарный. Наш Вождь. Это глупо, он смеется каждый раз, когда слышит - но - Семиаза прав, - он страшный гордец и не может не наслаждаться.
Тех, кто был громче, ярче, яростней всех в битве, он держит около себя. Даже не по своей воле! Они просто не хотят уходить. В новом мире образовалась стайка управителей, и Деннице это не очень нравится - но Бафомет сказал, так бывает всегда. Мироздание укладывается пирамидой - самой устойчивой призмой - и наверху, на плечах многих-многих-многих, оказывается Один. Откуда он знает? А ведь знает, что с ним спорить. На то и старший брат.
Они все будто в самом деле вернулись в свое странное ангельское детство. Собираются своей маленькой пестрой стайкой и громко, живо, наивно спорят о том, как теперь жить.
Только Семиазы рядом с ними почему-то нет.
— Снова ты здесь! - Ноги, обретая физическое тело, но не чувствуя физики, мягко опускаются на взрытую почву.
Почва, - какое смешное слово.
Семиаза ничего не отвечает.
Как всегда, излучает покой. Он так… стабилен. Все вокруг себя делает стабильным. И Денницу. А ведь нагло.
Ангел обращает свой взор вслед взору ангела - и два ангела созерцают, как на притихшую маленькую - синюю оттуда, свысока, - планету опускается снег. Нестройные рассыпчатые гряды гор растворяются в холмах на горизонте, и все покрыто тонким молочно-хрустальным туманом.
— Зима, - тихо делится с ним Семиаза, - и все умерло.
И как будто в его голосе…
Скорбь.
— Ты жалеешь о нас?
— Нет. Я жалею о них.
Денница чувствует, как квазар в его сердце сжимается и продолжает движение вкруг собственной оси, разгоняясь в каком-то неправильном направлении. Впервые с того дня, когда он понял, что стал не нужен.
Они больше не говорят, - он срывается с места.
Первым его находит Бафомет.
— Где, спрашиваю, Семьяза - не знаем, говорят. Лечу его искать, думаю, ну, где один, там и второй, - Денница щурится. Как можно быть таким могущественным и при этом иметь привычку сопровождать каждое свое появление потоком чепухи и словесного мусора?
— А второй надулся, - Бафомет пристраивается рядом, и Денница делает усилие, чтобы не прожечь его взглядом всей пятерни своих глаз, - и уполз аж до Плутона.
— Какое тебе дело до меня? Хочу - до Плутона. Хочу - в черную дыру залезу, и днем с огнем меня не сыщете.
— Азазеля натравим, - грозится Бафомет, и Денница не выдерживает-таки - буравит его взглядом, а получается - судя по дурацкой ухмылочке братской рожи, - только обиженно насупиться. Старшие братья - вещь самая унизительная во Вселенной. После Бога.
— Что у вас, нововенчанные, стряслось?
— Мы не.. - Денница осекается, - некому тут больше венчать. Это же таинство. А мы всю эту старую школу… упразднили.
— То и стряслось, что ли?
— Да ну тебя, - сердиться невозможно, и он смеется, - а, правда. Ведь теперь если кто и венчает, то, выходит, я. Пойти, что ли, сказать ему. Может, хоть это его обрадует.
— А, так это у него стряслось? - Бафомет продолжает паясничать, и это так не идет его басу, но так привычно и нужно сейчас, что хочется рассказать ему все-все-все.
— Он несчастен, - выпаливает Денница, - он никогда не приходит поддержать нашей беседы, я его почти не вижу. Я нашел его на… на Земле, - так зло выплевывает ее имя, этой глупой маленькой планеты, будто они никогда не побеждали, будто о восстании даже не шло и речи.
Бафомет молчит.
— Конечно.. где ж еще ему быть.
Будто о восстании не было и речи…
— Он ведь чувствует. И ты чувствуешь. Правда ведь? - красные глаза. Слишком много знают. Знают больше, чем глаза Люцифера, хотя у Люцифера их больше всех.
— Что ты хочешь сказать.
— Он несчастен, но сам не знает, почему. А ларчик просто открывался: игрушечным счастьем сыт не будешь.
— Что ты…
Вот оно.
Вот.
Бафомет остается один, и в свежести пустоты он ничего не слышит.
— Семиаза!
Лежит. Свернулся клубком на горе Арарат.
— Семиаза?
Одно движение тела. Волосы соскальзывают с плеча. Денница клянется: он это уже где-то видел.
Семиаза поднимает голову, чтобы взглянуть в его глаза - уставшим, пустым, бесцветным, но.. недостаточно белым взглядом.
Дежавю разрывает изнутри, как будто все его звезды намотали на катушку для ниток.
— Тебе нехорошо?
Денница садится около него - рукой его голову к себе на колени - прикрыть крыльями от снега, будто он им может что-то сделать, - поцелуй в лоб. Семиаза смотрит прямо в глаза, и этот взгляд он тоже уже видел.
— Мне ты уже не поможешь, - его голос такой нежный. Здесь, на тихой мертвой Земле, он не звучит миллиардами волн эхо, он звучит, как дыхание - он есть дыхание, - но ты знаешь, кому ты нужен.
Денница правда знает.
Денница не хочет помнить.
— Пожалуйста, - улыбка. Последняя попытка сохранить… что сохранить? Громкий смех, перезвон перышек, абсолютно пустую вселенную на кучку взбунтовавшихся детей, поцелованных светом Его, а потом Им же и отверженных? Что сохранить -
его любовь?
— Люц, - это больно. - Проснись.
***
Тепло.
Первое, что он почувствовал, проснувшись - тепло нагретой его телом постели. И это ему показалось так… странно.
Пробуждаться всегда странно, - вот только что ты был совсем в другом сознании, а вот уже в своем, и оно такое.. помятое, рыхлое, медленно разворачивается в привычный вид и медленно разгоняет свой ход. За столько лет он так и не успел привыкнуть. Остатки сна приятно устраиваются в теле - это уже привычнее, это уже то, что нужно.
И хочется выругаться. Но смысла, кажется, никакого.
Люцифер лежал, делая вид, что его тело все еще спит. Одна нога под одеялом, другая - поверх, без одеяла, и он скосил на нее глаза. Человечья. Вся в серебристых волосах.
Он был в кровати один. Почему - лень было думать. Он старался не пускать в голову только что закончившийся сон, но приходилось признать, что сон там уже поселился. И - ничего. Как будто Люцифер уже тысячу раз его пережил - как будто он никогда не был Денницей, обуянным ужасом осознания, что - ни мечты, ни победы, ни любви, ничего - нет. Никаких особенных эмоций по поводу вселенской боли, настигшей его в другом мире пару минут назад.
Устал он, видимо. Стареет.
От вялого мыслительного киселя его оторвал звук. Цок-цок-цок-цок. Когти ему надо подстричь, - подумал Люц, и жизнь окончательно вернулась.
Безешка встревоженно остановился около изножья - умный пёс, знает, что папа Сёма у них брезгливый, что на коврик у кровати нельзя лапами. Понюхал воздух и очень многозначительно заглянул хозяину в глаза.
— Чего тебе? - Люцифер заметил, что улыбается, и порадовался, что перед собакой можно не держать лицо. Безешка только задышал носом.
Они помолчали еще немного, глядя друг на друга - один в беспокойном наблюдении, другой в ленивом любопытстве. А потом в ванной затихла вода - и стало ясно, куда делся Семиаза.
— Да ё…
Если в четвертом часу ночи по московскому времени в этой квартире шумела вода, это могло означать следующее: первое - в квартире только что произошло - или происходило в настоящий момент, - нечто, что в печати не описывается в подробностях, но некоторыми читателями в подробностях воображается. В данном случае шумел душ. Второй - в квартире ввечеру произошло некое.. столкновение интересов, хлопнули дверью по-английски, было порядочно побито посуды и, как следствие, предпринималась попытка выместить зло в уборку. Тогда шумела кухонная раковина. И третье - в квартире кому-то было плохо.
У кого-то носом шла кровь.
Капала с подбородка на белый кафель, белую пижаму, белые руки, чуть дрожащие от давления, падающего стремительно, оттого, что красные разводы несли в себе слишком много опасности, уязвимости и цветного крика.
У кого-то чуть шатался перед глазами мир, слишком детальный и расплывчатый одновременно. У кого-то стоял в ушах звон, эхо пения сфер, мерзкое гудение тока в стенах и хлюпанье воды в батарее. Кто-то был напуган и не мог отвести глаз от своего отражения. Слишком настоящего отражения человеческого, исшитого морщинами лица.
Семиаза закашлялся - мелкие брызги крови, стекшей в горло, раскрасили раковину. Он не слышал шагов, не слышал, как подошвы домашних тапок прошуршали о порог. Услышал только, как из бочки, безешкины лапки - цок-цок-цок. Каждый звук иголкой изнутри черепа. Череп, ткани, мозг внутри. Мерзость, мерзость мерзость.
— Тише, - указания. Приказы. Это манера речи такая. Но он старается понежнее, и Семиазе чуть легче дышать от этого старания - Люцифер позволил ему на себя облокотиться, и он чуть не повалился с ног. Три часа сна.
— Я не нашёл, - прошептал Семиаза, но почувствовал, как ему в руку вложили пузырек с перекисью. Дальше все было знакомо. Пальцы не слушались.
Он осознал свое положение в пространстве, только когда звон в ушах несколько схлынул. Ванная. Свет приглушен - Люц включил лампу у зеркала и выключил верхний. Шее холодно - кажется, на ней полотенце. Влажное. Краешком этого полотенца Люцифер сосредоточенно стирал кровь с его рук.
Семиаза отрешенно, но как-то отчаянно задержался взглядом на маникюре. Черный лак. Похоже на когти.
Надо же - они уже так долго живут вместе, но Семиаза только сейчас понял, что именно почитает памятью Люцифер, когда прививает своему нынешнему лицу те, старые черты.
Снова стрельнуло в голову, и Семиаза тихонько застонал, зажмурившись. Из-под прядей Люцифера, упавших ему на лицо, донеслось тихое “тшш”.
Было тихо.
— Кошмар?
— Кошмар, - кивнуть не получилось, поэтому Семиаза просто опустил голову, - я… так противно. Какие-то лапы… кажется, крылья были, но как.. Как у таракана. Шевелились под кожей.
Снова подступает к горлу тошнота.
— А звучит, - хмыкнул Люц, натянув на лицо клыкастую лыбу.
В ответ получилось только промычать что-то несуразное.
— Ты был бы рад, если бы…
— Сём, - опять это глупое.
Семиаза поднял на него голову, - не без труда, - и снова замерла тишина. Кажется, Люциферу тоже что-то снилось. Почему он так смотрит?.. — Я не знаю, с чего тебя так накрыло. Не спрашиваю - уж точно не сейчас. Но ты знаешь, что тебе это просто снилось.
Кажется, впервые с пробуждения Семиаза смог вдохнуть по-настоящему.
Он ненавидел, когда Люцифер говорил таким с ним таким тоном - не просто не терпящим возражений, но не предполагающим сомнений в его правоте. Сейчас он схватился за него как за единственную опору. Как за туго натянутую струну. Она чуть обожжет руки, но это вернет его в жизнь.
Люциферу нравятся струны. Люциферу нравится вибрация, нравится знать, как работает музыка с точки зрения законов физики. Это что-то достаточно непостижимое человеку, чтобы занять его в нынешнее время.
Люциферу начинает нравиться культура. Он никогда не признает, но Семиаза считает, что целый стеллаж с одним только винилом - на каждом конверте значится хотя бы одна композиция, в названии которой есть “Devil” или ”Hell”, - верный признак, что шутка шуткой быть давно перестала.
У них есть гостиная.
У них есть Безешка - просунул голову в дверной проем, нюхает воздух. У Семиазы даже находятся силы улыбнуться.
У них есть..
— Думал, проснусь в аду.
— Я каждую ночь так думал поначалу, - хохотнул Люц, - как ощущения?
Гарь в легких, шевеление чешуи, обзор, расколотый на сотню сетчатых гексагонов. Звезда над головой. Знакомый силуэт в дыму и его черные крылья.
В самом конце судьбу Семиазы всегда решает он. И это правильно, но Семиаза никогда с этим не смирится.
Он сделал первый осторожный глубокий вдох. Почувствовал, как вместе с воздухом запах волос Люцифера наполнил его легкие.
— До сих пор не знаю, ошибся ли. Может, это мой личный ад.
—Ты невероятно пафосно выглядишь, заявляя это с ватой в носу.
Семиаза бросил на него короткий колкий взгляд, - Люцифер ехидно усмехнулся и вскинул брови. Мол, а что, не прав? Да прав, старая ты сволочь.
— Вот это вот всё дотянет до Ада, - Люц, обведя комнату рукой, со знанием дела вынес вердикт, сообщив его вместо Семиазы Безешке. Безешка, все еще одной головой просунутый в дверной проем, внимательно моргнул. Дуралей.
— В Аду тебе нравилось, потому что ты там был главный.
— Пока не явился ты и всё мне не испортил.
— Кто еще кому испортил.
— Еще слово, и я спихну тебя с плеча. И до спальни пойдешь ножками, - проворчал Люцифер, но, почувствовав, как Семиаза невольно прижимается поближе, представив себе путешествие длиной в два метра на ногах, только вздохнул.
А потом поднял Семиазу на руки и вынес из ванной.
Квартира затихла наконец, и свет лампы у зеркала лился крошечной струйкой через приоткрытую дверь.
Семиаза размеренно дышал - пока все еще через рот, губы сохли и трескались, - и видел, как мимо проплывает гостиная с подвешенной у потолка бумажной звездой. Такая нелепица. Но им, кажется, обоим нравится.
— Я предлагаю чай и на балкон, - вполголоса обратился он к Люциферу. Со своего ракурса - положения дамы в беде, как называл это Люц, - не было видно лица, но был виден подбородок и мочки ушей, мягкие без тоннелей. Красивый.
— А ты не замёрзнешь там? - в голосе подозрение. Забеспокоился, что ли? Так это глупо. Приходится переживать друг за друга. Стоит упустить что-нибудь, и уже рискуешь потерять… кого? Наименьшее, единственного дельного собеседника.
— Можно плед. Мне хочется воздуха и посмотреть, что там внизу.. снаружи.
— Вуайерист, - фыркнул Люц, занося его на балкон, - тебе везет, что мы в Москве, она не спит патологически. У нас с тобой самые элитные места для наблюдения за этим аквариумом.
Усадил его в кресло, уложил плед к нему на колени и ушел за чаем. Суетной. Тоже, видимо, силится успокоиться, просто по-своему.
Вернулся с двумя кружками. Над ними вился дым.
— Удивительно. Даже без спирта?
— Как светать начнет, перейду на виски.
Семиазе все чаще казалось, что о людях с презрением Люцифер отзывается больше по привычке. Полная тишина, в которой они молча созерцали город, дышала их памятью, их неумением говорить - и их согласием. Согласием в вещах, о которых раньше не было времени говорить. Наверное, так звучала старость.
Семиаза старался поменьше смотреть. Но то и дело видел слишком много. Его руки. Брови. Седину, - она давно занялась, но еще не одержала окончательную победу над угольно-черным родным цветом. Глаза - яркие-яркие. Не пять, только два. Но голубые.
Люцифер стал мозаикой самого себя. Собранной из осколков фарфоровой фигуркой - тут Денница, а тут Сатана. Кинцуги, только вместо золота - космос, кровь и морщины.
Семиаза не знал, как объяснить себе эту мысль, но иногда казалось, что мир, в котором все, что они потеряли, и все, от чего избавились, так складно напоминало им о себе, был в равной степени вечной мукой и вечным покоем.
— Это, знаешь, так забавно, - проронил вдруг Люцифер, - сколько всякой хрени должно было случиться, чтобы мы с тобой сейчас сидели с этими кружками. Созерцали, понимаешь, небо. Сколько раз бросали кости, чтобы выбросить именно эти числа. Звезды сводили и разводили, и опять сводили и разводили, и наконец ему что-то понравилось, и он оставил так - и вот, сидим. Это так, блядь, глупо. Как будто ребенок написал.
Как будто ребенок написал. Дети, они ведь такие, знаешь. Они не боятся простых и сильных вещей. Их никто не понимает, может, даже Он. Может, поэтому я тебя так..
— И при этом я не хочу снова просыпаться в аду.
Тишина. Небезиль, тихо пробравшийся на балкон, уложил голову Люциферу на колени, и Люцифер почесал его за ухом.
— Обхитрил нас.
— Обхитрил, - согласился Семиаза, - и неплохо для первого раза.
— Ты будто гордишься.
— Я повозился с ним достаточно, чтобы гордиться.
— Cём, клянусь тебе, он вышел, каким вышел, не благодаря тебе, а вопреки.
— Ты тоже был хорош. Сказка про жену и детей ему понравилась. Вплоть до обсессии.
— Это был комплимент?
— Не льсти себе моими словами.
На горизонте просыпался рассвет.