Work Text:
Первой внимание Шейна на изменения в речи Ильи Розанова обратила мама.
На самом деле, она не пыталась обратить его внимание на что-либо. Однажды вечером, когда Шейн был в гостях у родителей, она просто задумчиво произнесла, глядя в экран своего телефона:
— Илья стал говорить лучше, нет?
— А ты стала говорить как Илья, — отозвался Шейн со смешком.
Мама подняла голову, нахмурилась, ткнула пальцем в телефон, останавливая видео, и вынула из правого уха наушник.
— В каком смысле? — спросила она.
— Ну вот эти «нет» в конце предложений? Или «да». Это он так говорит. Игра сегодня удалась, да? Едем на моей машине, да? Ты хорошо выглядишь, Юна, да?
Мама не смутилась. Она вообще не умела смущаться.
— Хоть один пример со словом «нет» будет? — поинтересовалась она. — Или Илья не умеет говорить тебе «нет»?
Шейн смутился. Наверное, эта способность досталась ему от отца.
— Так о чем ты? — Он кивнул на телефон в ее руке. — Что там?
— Флэш-интервью после вчерашнего матча с «Эдмиралс», — сказала мама, доставая наушник из второго уха и подсаживаясь на диван к Шейну. — Не видел?
До того, как ему стало ясно, что Илья в ближайшее время никуда от него не денется, Шейн смотрел все видео, в которых появлялся его заклятый враг, с почти религиозным фанатизмом. Их можно было включать снова и снова, перематывать избранные моменты по нескольку раз и пялиться в экран, не отводя глаз и не опасаясь при этом услышать: «Чего ты, блядь, на меня уставился?» Живому Илье в гляделки Шейн тогда частенько проигрывал. Однако теперь, когда он мог не волноваться, что Илья решит вдруг все прекратить и что очередная встреча в гостиничном номере после матча окажется последней, Шейн вспомнил о том, что кроме интервью Розанова на Ютубе полно других интересных вещей. Вообще, он узнал много нового за то время, что его мысли не были полностью поглощены нехваткой Ильи в его жизни.
Шейн покачал головой и придвинулся ближе к маме. Та выставила руку с телефоном вперед.
— Я имела в виду, — сказала она, — что он говорит почти без акцента. Хотя странно… Вы же были у нас буквально на прошлой неделе? И он говорил так же, как и всегда? Или, может, я настолько привыкла, что сама додумываю? Ну, знаешь, не могу отпустить это приятное чувство, когда его слова будто хлещут тебя березовым веником по лицу.
Шейн хихикнул и уже не впервые подивился тому, какие неожиданные стороны Илья раскрыл в его матери. Конечно, она называла Розанова по-всякому, пока они с Шейном «ненавидели» друг друга, но когда Илья приобрел статус бойфренда ее сына, честно попыталась быть с ним ласковой. Попытки эти длились недолго. Даже укрощенный, вежливый и со всех сторон положительный Илья к ласковому отношению не располагал. И не то чтобы он располагал к грубости. Просто все в нем словно говорило: «Ты можешь вести себя со мной как угодно. Я все равно буду тебя любить. Я все равно знаю, что ты меня тоже любишь».
Поэтому мама издевалась над его акцентом, несмешно шутила про балалайки и советскую Россию, а после поражений откровенно выговаривала ему все, что думает о его отвратительной игре, — и казалась при этом столь полной жизни, что Шейн даже немного ее ревновал.
Мама перемотала видео на начало и запустила его. Илья был весь мокрый и дышал с заметным трудом. Потемневшие кудри липли к его лбу, рот не закрывался, язык то и дело облизывал налившиеся краской губы. Грудь — слава богу прикрытая свитером — вздымалась и опадала в неровном ритме.
— Вот, слышишь? — мама ткнула Шейна локтем, когда журналистка закончила свой вопрос и заговорил Илья.
Шейн думал о том, как ему хотелось бы слизнуть каплю пота, которая медленно ползла по щеке Ильи прямо к родинке, и поэтому не очень слышал. Он заставил себя сосредоточиться.
— Ну, мы выиграли, — произнес Илья с ухмылкой. — Какой еще вы хотите ответ?
Суть вопроса Шейн не уловил, но, судя по реакции Ильи, это было нечто туманное в духе «как вы оцениваете сегодняшний матч».
— Не кажется ли вам, что Скотт Хантер был не в лучшей форме? — продолжила журналистка.
— Скотт Хантер? — Илья победно задрал подбородок. — Разве Скотт Хантер сегодня выходил на лед? Разве он еще играет?
К этому моменту Шейн начал понимать, что имела в виду мама. Илья говорил быстро и бегло, в том же «Скотт» не прозвучало привычного округлого «о», в «Хантер» — ни шершавого «х», ни раскатистого «р», которые были и в фамилии самого Шейна — к которым Шейн, может быть, поэтому столь хорошо привык, полюбив их так же, как полюбил Илью, вопреки тому, насколько они терзали слух.
— Может, его переозвучили, — предположил он.
Мама посмотрела на него, как на идиота.
— Переозвучили флэш-интервью?
Шейн пожал плечами. Сам голос — низкий и особенно хриплый после тяжелой нагрузки — определенно принадлежал Илье. И не сказать, чтобы он говорил, как коренной канадец или даже американец. Но его акцент и правда казался намного мягче. Сжались гласные, побледнели согласные, между словами появились связки, которых Шейн никогда от него раньше не слышал.
— Признайся, ты тоже не замечал, — сказала мама. — Мы с тобой просто не обращаем внимания, когда люди говорят правильно. Это ведь норма. А он, между прочим, старается. И все ради тебя.
— Ради меня? — Шейн нахмурился. Что-то здесь было не так.
***
В течение недели Илья к Шейну не приезжал. Хоть дорога и занимала всего час, ежедневные поездки нельзя было бы оправдать делами благотворительного фонда или желанием вкусить монреальской ночной жизни, и если бы кто-то обратил внимание, что Илья каждый вечер отправляется прочь из города, возникли бы вопросы. Оставались выходные — которые у Ильи и Шейна редко совпадали. Однако по воскресеньям тренировка у команды из Оттавы была короткой и стояла в утреннем слоте, так что, если на ближайшие дни не назначали выезд, к вечеру Илья обычно был в Монреале, чтобы провести с Шейном ночь, а на следующий день ехать от него прямо на клубную базу. Такой порядок установился сам собой. Иногда Шейн ездил в Оттаву к нему, но гораздо реже — в Оттаве жили его родители и приезжать туда, только чтобы увидеться с Ильей, не навестив их, было как-то неловко. А навещать родителей времени, конечно, не хватало. Эти ночи и так проходили почти без сна.
Однако на той неделе, когда Шейн посмотрел с мамой странное флэш-интервью Ильи, они так и не увиделись. Оттавцам предстояла еще игра в Детройте, и вернулась домой команда только поздно вечером в субботу, без особых сложностей выиграв и этот матч. Илья утверждал, что у него достанет сил на все, но Шейн — который, по мнению Ильи, стал даже более унылым с тех пор, как они начали наконец честно называть то, что происходит между ними, отношениями, — велел ему отдыхать. Он сослался на то, что у Роуз как раз закончились съемки новой части ее супергеройского кино и она пригласила его отметить это событие в кругу ее коллег и монреальских друзей. Конечно, Роуз пригласила бы и Илью, но и теперь, когда они с Шейном официально прекратили вражду и даже стали бизнес-партнерами, ехать к ней вместе — вдвоем, практически как пара — было бы максимально подозрительно. Поэтому Шейн поехал к Роуз один, а Илья вместо того, чтобы отсыпаться, весь вечер бомбардировал его сообщениями о том, как он не может уснуть без секса не с собственной рукой и как он «в гробу видал типа, который подкатывал к тебе яйца на той вечеринке». Типа — то есть Майлза — в компании не было, но об этом Шейн Илье писать не стал. Ему немного нравилось, как Илья ревнует, пусть он и понимал, что это не совсем всерьез. Илья доверял ему, и доверие было ценней, чем ревность — хотя сам Илья, наверное, сказал бы нечто вроде: да я просто не верю, что ты теперь сможешь с кем-то еще, даже если очень захочешь. После Розанова все меркнет, Холландер — с трескучим смешком поверх гремящего «р». Шейн поежился, почти услышав это у себя в голове, и Роуз спросила, не замерз ли он.
Одним словом, встретились они только через две недели. Но сладость предвкушения того стоила. Когда гравий на подъездной дороге заскрипел под колесами розановского «Порше», Шейн в гостиной смотрел запись последнего матча «Метрос». В груди у него все затрепетало, в животе замахало крыльями, однако нажимать на паузу он не стал и спокойно дождался, пока Илья откроет дверь своим ключом, ругнется по-русски себе под нос, обо что-то ударившись, с грохотом кинет сумку на пол и крикнет:
— Я здесь! Шейн?
Шейн и думать забыл про то флэш-интервью и вспомнил его, только услышав голос Ильи. Согласные взрезали воздух, гласные валились плашмя — нет, все было как обычно.
— В гостиной! — отозвался он.
Тяжелые шаги отмерили длинный коридор. Шейн затаил дыхание. Уже несколько месяцев они были по-настоящему, по-честному вместе, и все-таки ему не верилось. Он заставил себя смотреть в телевизор и не прислушиваться. Шаги как будто замедлились, продлевая его агонию. Наконец Илья остановился на пороге гостиной. Заметив происходящее на экране, вопросительно изогнул брови и мотнул головой в сторону него. Подпрыгнули растрепанные кудри, сощурились игриво светло-карие глаза, и губы растянулись в хорошо знакомую кривую ухмылку.
— На себя дрочишь? — предположил Илья.
— Пошел ты, — фыркнул Шейн. Неуверенное волнение сменилось яркой радостью, абсолютно несоразмерной тому, насколько эта шутка была смешной. А смешной она, по правде говоря, почти и не была.
— Да ладно. Лично я тебя прекрасно понимаю, — Илья окинул его с головы до ног нарочито долгим взглядом, а потом подмигнул. — Есть на что подрочить, да? Можно присоединиться? Или посмотреть?
Шейн изобразил гримасу отвращения, но улыбку сдержать не смог. Наверное, в результате выражение его лица вышло очень комичным, потому что Илья издал резкий, возбужденный смешок.
— Тренер просил меня глянуть запись в выходной, — объяснил Шейн. — Обратить внимание на то, как я открываюсь под передачу. Ему кажется, что я иногда выбираю безопасный вариант вместо…
— О черт, заткнись, заткнись! — Илья замахал на него руками. — До чего же ты скучный, господи.
— Зато у тебя вся жизнь, как порно, — усмехнулся Шейн, щелкая пультом. Кадр застыл на экране — к счастью, самого Шейна на нем в этот момент не было.
— Не вся, к сожалению, — Илья развел руками. «К сожалению» он выговорил аккуратно и четко, буквально по слогам, и Шейн невольно сглотнул. — Но от воскресного порно я бы не отказался. М?
— Сначала ужин, — ответил Шейн, поднимаясь на ноги.
— Да? Ну ладно, как скажешь, мамочка.
— У меня почти все готово. Надо только побросать в сковородку и потушить. Это недолго.
— Я же не спорю. Как скажешь.
Илья скромно опустил очи долу. Шейн подошел к нему неторопливо, а приблизившись, сделал движение в сторону, будто собираясь его обогнуть. Илья отреагировал со скоростью кота — огромного, лохматого и даже смешного, но очень опасного кота, чьи когти молниеносно вцепились в подол рубашки Шейна и затянули его в объятия больших и теплых лап.
— Ну привет, — произнес Шейн, больше не сдерживая широкой, глупой улыбки, и Илья накрыл его губы своими.
— Привет, — влажно шепнул Илья ему в ухо, когда прошло уже не менее двух минут. — Я очень скучал.
Каждый звук был рельефным, и каждая тяжелая согласная впечаталась Шейну в кожу, которая мгновенно покрылась мурашками.
— Вроде был разговор об ужине? — напомнил Илья спустя еще минут пять.
— Да-а? — выдохнул Шейн, особенно не вдумываясь в слова Ильи, потому что тот говорил их прямо ему в рот, даже не разрывая протянувшуюся между ними тонкую ниточку слюны.
Однако он был очень хорошо воспитан и потому, разумеется, быстро спохватился:
— Да! — и с некоторым сожалением оттолкнул Илью от себя.
Илья покорно разомкнул объятия и сделал шаг назад, но потом, глядя Шейну в глаза, нарочито медленным, подчеркнутым движением поправил в паху спортивные штаны, которые обтянули его вставший член.
— А может, все-таки хочешь протеиновый ужин? — спросил он, ухмыляясь, уже без тени нежности.
— Фу, — на этот раз Шейн скривился совершенно искренне. — Ну спасибо, теперь у меня точно все упало.
— Всегда пожалуйста.
Илья широко заулыбался, показывая неровные зубы, и отступил, жестом приглашая Шейна следовать на кухню. Шейн со вздохом повиновался и, естественно, оставив Илью за спиной, получил крепкий шлепок ладонью по заднице. Впрочем, он всегда знал, на что подписывался.
Ужин они, конечно, готовили долго. Илья отвлекал Шейна, и тот был только рад отвлекаться. Илья прижимал его к кухонному островку, к холодильнику, даже к плите — и там держал за локти: «Не надо совать руки в еду, да?» Илья обнимал его сзади, пока он помешивал рагу, и длинные, как будто даже слишком аристократичные для хоккеиста пальцы, приподняв его рубашку, выводили узоры у него на животе. Шейн не мог перестать думать о том, как ему это нравится. Не то, что делает Илья — хотя и это тоже, — но как ему нравится то, что они больше не прыгают с порога прямо в постель — что краткость встречи и неизвестность впереди не вынуждают их прыгать с порога в постель — что у них есть время и силы для этой полупрелюдии, для игры. Что у них есть возможность предвкушать. Он хотел бы сказать все это Илье, но не находил слов, которые не прозвучали бы, как наивная поэзия взволнованного школьника.
— Мне нравится вот здесь, — словно отражая эти мысли, прошептал Илья ему в ухо, ведя пальцем от его пупка к резинке штанов — штанов, которые сползли ему на бедра, разумеется, не без помощи Ильи. — Вот это место. Я тебя поцелую там, да? Можно?
— Прямо сейчас? — пробормотал Шейн, пытаясь — без особого энтузиазма — отпихнуть его голову от своих мурашек.
Илья утвердительно промычал в ответ, развернул его лицом к себе и опустился на колени. Губы коснулись живота Шейна, язык провел короткую влажную дорожку вниз. С лопатки, которую Шейн держал в правой руке, на пол капал соус, но левой он в это время перебирал кудри, мягкости которых всегда поражался, и ему было все равно.
— Ше-ейн Хо-олландер, — произнес Илья, не отрывая губ от его кожи. «Х» прошлась по ней горячим ветром, «р» прокатилась лавиной.
В тот момент Шейн был уверен: что бы он ни сказал, в его словах не будет больше поэзии, чем в этом.
Пока они отвлекались, вода выпарилась и мясо начало пригорать. Все-таки рагу получилось сносным, хотя это, наверное, было громко сказано. Илья похвалил его с той же ленивой безмятежностью, с какой хвалил причудливые авторские блюда в бессмысленно дорогих ресторанах. Шейн усмехнулся, покачал головой и предложил ему банан.
— Не надо, — сказал Илья, облизывая вилку, очевидно, с полным осознанием того, что Шейн за этим наблюдает. — Или это… как это называется… когда банан не в том смысле?
— А в каком?
— Ну, знаешь, мой банан, твой персик?
— Сука, Розанов. Никогда больше так не говори.
— Но ты улыбаешься.
— Я не улыбаюсь! — обеими руками Шейн схватился за лицо, пытаясь направить уголки рта вниз.
— Так как это называется?
— О боже. Эвфемизм?
— Точно. Точно?
— Иногда банан это просто банан, знаешь ли.
— Ну тогда не надо.
— В бананах много углеводов, — со вздохом Шейн бросил попытки стереть улыбку с лица. По губам Ильи он уже мог прочесть слово «скука». — Это хороший источник энергии.
— Да мне и так хватит энергии, — «р», «д» и «ж» вонзились в грудь Шейна одной разрывной пулей. — Не переживай.
Илья бросил вилку на свою тарелку, решительно отодвинул это все в сторону, спрыгнул с барного стула и не дал спрыгнуть Шейну, ступив между его ног. Шейн не стал протестовать и покорно обнял Илью за шею.
— Тяжело же, — сказал он, когда Илья, приподняв его коротким рывком, скользнул ладонями ему под ягодицы.
— Не, — отозвался Илья. — Чтобы ты знал, я самый сильный в своей команде. И во всей Восточной конференции.
— И самый хвастливый, — со смешком Шейн крепче обхватил ногами его бедра.
— Нет, нет, — Илья носом ткнул его в подбородок. — Самый честный.
— Ага. Особенно в том, что касается личной жизни.
— Ну-ну. Если я ничего не говорю, то я и не лгу. А когда говорю, то это правда. И позволь сказать: я мог бы прямо сейчас прижать тебя вон к той стене и трахнуть прямо так, на весу. И даже не вспотеть.
Сладкая дрожь пробила позвоночник, и Шейн, пряча наверняка полубезумный взгляд, с преувеличенной осторожностью поцеловал родинку у Ильи на щеке.
— Я верю, — сказал он. — Но давай пока что в спальню.
Илья отнес его в спальню и, рисуясь, несколько раз повернулся вокруг своей оси, прежде чем уронить его на кровать. Расстегивая рубашку, Шейн перекатился с бедра на бедро, позволяя Илье в то же время стащить с себя штаны. От своей кофты Илья избавился рывком, как делал это всегда: и стоя перед Шейном, и только что выйдя с арены после матча — неизменно одним и тем же молниеносным и молниеподобным движением, за которым следовал вызывающий взгляд, как будто он предлагал тому, кто на него в этот момент смотрит, помериться мускулами. Смеясь, Шейн приподнялся на одном локте и схватил его за руку.
— Что? — спросил Илья, скидывая кроссовки. — Что смешного?
— Ничего, — Шейн покачал головой и потянул его на себя. — Я просто рад. Иди ко мне.
Поставив одно колено на кровать, Илья подхватил Шейна под мышки, протащил к изголовью, сминая покрывало, и упал сверху, рыча ему в ухо и царапая зубами шею. Не переставая смеяться, Шейн заерзал, помогая и ему избавиться от штанов. Его собственная рубашка все еще оставалась на нем, и черт бы с ней — хотя нет, будет жаль, если она помнется или пропитается потом, он ее только что постирал. Призывая в помощь все свое самообладание, Шейн уперся ладонью в плечо Ильи.
— Погоди, погоди, — пробормотал он. — Рубашка.
— Что? — Пальцы Ильи уже гладили его под мошонкой. Игры в предвкушение закончились — медлить он явно больше не собирался. — Что ты несешь? Какая рубашка?
— Ха, — удивился Шейн.
— Что «ха»?
— Ты сейчас сказал это вообще без акцента.
— Что? — в который раз повторил Илья. — Ой, Холландер, иди ты в жопу.
— Вот, опять.
Шейн наконец оттолкнул его и отодвинулся, садясь прямо, чтобы все-таки снять рубашку. Илья, переместив руки ему на бедра, оседлал его ноги и уставился на него скептически.
— И, кстати, мама тут показывала мне видео, — сказал Шейн, аккуратно вешая рубашку на деревянный шар, венчающий край изголовья. — Где ты тоже говоришь без акцента. Флэш-интервью после матча с «Эдмиралс».
— Самое время поболтать о маме, — фыркнул Илья.
— Я не о маме, я о видео.
— Это что, претензия какая-то?
— Да нет.
Шейн пожал плечами. Илья тоже пожал плечами и провел ладонями по его бедрам вверх к животу. Под грудью руки скользнули в стороны, полуобнимая его, и большие пальцы тронули соски.
— Просто интересно, — выдохнул Шейн. С легким нажимом пальцы Ильи вывели вокруг ареол небольшие круги. Один, другой, третий.
— Ну, я могу говорить без акцента, — сказал Илья без акцента.
— Правда? — пробормотал Шейн, уже больше думая о его пальцах, чем о его словах.
— А ты не слышишь?
— А зачем тогда говоришь?
— Ну, затем, что тебе мой акцент нравится, да?
Пальцы остановились, но руки Ильи сжали Шейна крепче. Илья подался вперед и поцеловал его в центр груди, а потом уткнулся подбородком ему в солнечное сплетение и посмотрел исподлобья. Теплый вес его тела отозвался жаром у Шейна в паху.
— Мне? — недоверчиво переспросил Шейн, с трудом заставляя себя сосредоточиться.
— Ага. Это сексуально и все такое.
— Сексуально? — Шейн взглянул на Илью скептически. — Это ни капли не сексуально. Ты как русский злодей из старого кино. «Какие ваши доказательства», ну типа.
Он тут же пожалел, что сказал это, потому что Илья убрал свои руки, убрал свой подбородок и свои кудри, которые ласково щекотали Шейну живот. Илья вообще убрался — полностью и слишком далеко. Он слез с бедер Шейна, развернулся, плюхнулся на задницу с другой стороны кровати и возмутился:
— Э, слышь.
Но Шейн уже не собирался отступать:
— Ну правда. Каждый раз, как тебя вижу, поначалу такое ощущение, что ты явился продать мне партию «Калашниковых».
— Ах вот как?
— Или вербовать меня в советскую разведку.
— Серьезно?
— Или сейчас предложишь мне водки. На здоровье.
Последнее Шейн старательно изобразил по-русски, чем заслужил от Ильи фирменную кривую ухмылку, при виде которой у Шейна всегда что-то сладко ныло в груди.
— Ну-ну, товарищ, — сказал Илья, делая суровое лицо. — Водка только после того, как договоримся. И «за здоровье» тогда уж.
Акцент вернулся, и теперь он был густой, как мед. Шейн засмеялся, но не мог отрицать, что в паху у него ощутимо потяжелело.
— Признай.
Илья перекатился на колени, а затем встал на четвереньки, выгибая спину и подаваясь ближе к Шейну. Под аккомпанемент его акцента это кошачье движение выглядело особенно нелепо — и при том завораживающе.
— Признай что?
— Ну, сексуально ведь? Ради тебя, между прочим, стараюсь.
— Блин, — Шейн прикрыл лицо ладонью. — Нет, это ужасно.
— Нет, не ужасно.
— Отвратительно.
— Холландер.
«Р» прокатилось вдруг прямо по плечу, и Шейн вздернул голову. Илья, который незаметно оказался совсем рядом, посмотрел ему в глаза с самодовольной, понимающей улыбкой. Подмигнув, он сунул руку Шейну под спину и, надавив между лопаток, заставил его развернуться боком, спиной к себе, а потом обхватил поперек груди, прижимаясь сзади всем своим мощным, горячим телом.
— Ладно, шутки в сторону, — не сдавался Шейн, хотя ему очень хотелось сдаться. — Ты правда пытаешься мне сказать, будто поддерживаешь этот тупой акцент только потому, что думаешь, что я думаю… нет, ну погоди. Илья.
— М-м, — отозвался Илья, в зубах которого была зажата кожа у Шейна на плече.
— Ты пытаешься мне сказать, что ты это… ты только ради меня…
— Я пытаюсь заняться с тобой сексом, Холландер. Х-х-холландер.
— Ну прекрати, а?
Шейн попробовал вывернуться, и рука Ильи предупреждающе напряглась. Все еще не желая отступать, он двинул локтем Илье в ребра, и тогда Илья, воинственно рыкнув, навалился на него плечом, переворачивая на живот и подминая под себя так, что он и вовсе почти потерял возможность двигаться. Член, зажатый между его собственным телом и матрасом, болезненно запульсировал. В голове у Шейна все вздрогнуло и поплыло. Обычно он полностью проваливался в моменты, когда Илья забирал контроль. Подавшись бедрами назад, он не сдержал умоляющий стон.
— Точно прекратить? — шершаво произнес Илья ему в ухо.
— Нет. Да. Ответь на вопрос.
— Это не тупой акцент.
— Ладно, ладно, это нетупой акцент. Умный акцент. Так чего?
— А что такого? Допустим, ради тебя. Какие-то проблемы?
Илья прикусил мочку его уха. Шейн выдохнул весь воздух разом и больше рот закрыть уже не смог.
— Но это же… — прошептал он. — Глупо?
— Почему?
— Потому что, ну… Потому что?
— Почему?
— Потому что… я не могу сформулировать, ты меня отвлекаешь!
— Ну, потом сформулируешь, — беспечно отозвался Илья. — Дотянешься до тумбочки?
Он немного отодвинулся, чтобы Шейн смог приподняться и взять флакон смазки и ленту презервативов, которые еще утром предусмотрительно выложил на тумбочку возле кровати. Шейн кинул все это куда-то им обоим за спину и расслабился, отдаваясь на милость Ильи, который тут же навалился на него с новой силой. Илья покрыл колючими, полными решимости поцелуями всю линию его скулы, шеи и плеч. Его рука обхватила Шейна за пояс так плотно, что стало трудно дышать. Между этой рукой и твердым членом, который недвусмысленно давил на крестец, через тело Шейна протянулась цепь, которая, несмотря на свою нематериальность, крепко держала его в беспомощном наслаждении и уже не давала помыслить ни о чем другом.
— Я просто… — все-таки пробормотал Шейн, когда Илья отвлекся на то, чтобы надеть презерватив и открыть смазку. — Я не могу…
— Мы же договорились, что потом.
— Нет, я не могу…
Влажный холод обжег Шейна внизу спины и растекся между ягодиц, стремительно теплея под настойчивым нажимом пальцев Ильи. Шейн задержал дыхание и прикусил губу. Он представлял, как эти пальцы — длинные, но все равно крупные, с рельефными костяшками — скользят по его коже, и образ накладывался на ощущения, делая их еще объемнее и цветнее.
— Я не могу… поверить, — невнятно произнес он из последних сил. — Это просто так… несущественно? Это так неважно? Мне совершенно все равно…
Однако Илья не остановился, чтобы его выслушать. Илья, конечно, видел, в каком он состоянии, и понимал, что медлить он на самом деле не очень-то хочет. Пальцы раздвинули его мышцы — без явного нажима, но и безо всякой осторожности. Звук застрял у Шейна в горле, когда они проехались в глубину, дразня его, обещая ему такое знакомое и каждый раз по-новому восхитительное чувство полноты. Когда они нашли его простату, он смог издать только нечто, похожее на всхлип.
— Что-то не верится… — Илья тоже задышал тяжело — его акцент уже был гуще смолы. — Не верится, что тебе все равно.
— Мне не то все равно, а… — Нет, Шейн должен был сказать это сейчас, он не хотел, чтобы в посткоитальной безмятежности мысль забылась. — Мне все равно, как ты говоришь. Тебе не нужно, не ради меня… Мне абсолютно без разницы. Согласись, правда же, это глупо? Это же не имеет никакого значения.
— А что имеет?
Илья вытащил из него пальцы и немного отодвинулся. Даже понимая, что это лишь краткий миг пустоты, Шейн протестующе застонал.
— Нет, только это и имеет, — хрипло произнес Илья, раздвигая его головкой своего члена. — Среди всего, на что я… не могу повлиять… Среди тысячи препятствий, которые нас… То, на что я все-таки могу…
— Господи, Илья.
— Могу повлиять… Даже мелочь… Не напрягайся? Шейн?
Борясь с внезапным смятением, Шейн заставил мышцы расслабиться. Илья толкнулся внутрь, почти не сдерживая мощи своего движения, и это было изумительное чувство, даже через первоначальную боль. Шейн ахнул, мгновенно позабыв все слова, и судорожно вцепился пальцами в подушку. Илья продолжал толкаться в него короткими рывками, заставляя тереться членом о простыню, которая под его бедрами и животом и так уже была безнадежно мокрой от предъэякулята.
— Пусть это просто… акцент, — тяжело шепнул Илья ему в ухо. — Это тоже важно. К тому же… раз уж ты считаешь его таким… сексуальным.
— Я не считаю, — вяло возразил Шейн. — Я же говорил.
— Не пизди, — усмехнулся Илья, — Ш-ш-шейн Холландер-р.
Звук прокатился по коже Шейна, как галька — кусачая, но теплая и напоминающая о лете. Шейн прерывисто вздохнул и подался бедрами назад. Рука Ильи у него на животе напряглась сильнее, притягивая его ближе, хотя стать ближе было уже немыслимо. Но Илья мог войти глубже, и он вошел, заполняя Шейна до самых кончиков нервных окончаний, а потом замер, позволяя ему сдвинуться чуть выше, потом чуть ниже, ища нужный угол, пока вокруг позвоночника наконец не обвилась горячая, тугая нить.
— Ага, — сказал Илья. — Вот так, Шейн Холландер. Вот та-ак.
Шейн хотел сказать Илье, чтобы он прекратил называть его полным именем, потому что это звучит смешно, но на самом деле это звучало потрясающе, да и в любом случае к тому моменту способность говорить его наконец покинула и осталась только способность стонать — и хныкать, когда Илья замедлялся, чтобы его подразнить. Илья в ответ хохотал, пуская мурашки по его коже, и целовал его в плечо, и произносил все буквы в его имени так четко, что каждая будто нажимала в груди у Шейна клавишу, оставляя оттиск на самом сердце.
Когда, отдышавшись, они лежали, откинувшись на подушки, Шейн уже не хотел говорить ни о чем. Его голова покоилась на плече у Ильи, рука Ильи перебирала его взмокшие волосы, их ноги переплелись и запутались в съехавшем покрывале, так что все было прекрасно и без слов. Шейн наслаждался умиротворенной тишиной до тех пор, пока Илья не вздохнул так скорбно, что проигнорировать это он не мог, хоть и чувствовал, что Илья просто готовит почву для очередной подколки.
— Что? — недовольно спросил Шейн.
— Я расстроен, — монотонно произнес Илья.
— Чем?
— Теперь, когда ты знаешь, что мой акцент не совсем настоящий, он уже не будет казаться тебе таким сексуальным.
— Он мне никогда сексуальным не казался, — фыркнул Шейн. — Ну правда. Сколько раз говорить?
— Опять ты кокетничаешь. Я же знаю, что казался.
— Вообще нет.
— Даже самую малость?
— Может, самую малость.
— Ну слава яйцам.
Шейн ущипнул Илью за бок, Илья шлепнул его по руке, и они немного поборолись, но, все еще уставшие, быстро прекратили возню. Поцеловав Илью в шею у самого уха, Шейн прислонился лбом к его виску, размышляя. Все это было, конечно, смешно, однако то, что Илья сказал ему, пока им обоим стало не до разговоров…
— Слушай, но если серьезно, — произнес Шейн. — Ты слишком драматизируешь. Даже если мелочи важны — а я согласен, что они важны, — это уже как-то совсем…
— Шейн.
Илья схватил его за волосы и заставил отвести голову назад. В таком неудобном положении Шейн с трудом поймал взгляд его смеющихся карих глаз.
— Это ты драматизируешь, — сказал Илья. — Поверь, говорить с родным акцентом мне вообще нихуя не сложно. Это базовая настройка, я к ней откатываюсь на раз-два, да? А то я прямо из кожи вон лезу, чтобы как русский злодей говорить? И все ради тебя?
— Значит, не ради меня?
— Чувствуешь облегчение?
Облегчения Шейн не чувствовал. Он чувствовал нечто похожее на обиду, хотя это было глупо и неправильно.
— Я шучу, — Илья рассмеялся и поцеловал его в нос. — Прежде всего ради тебя, конечно. Мне правда казалось, что тебя это, ну, заводит. Ты так иногда вздрагиваешь. Но если нет…
— Меня заводит, — выдохнул Шейн, наконец сдаваясь. Илья с довольной ухмылкой разжал пальцы, и Шейн опустил голову, прижимаясь ухом к его груди. — Очень, если честно.
— Очень, — задумчиво повторил Илья. — Я тебя знаю, а?
— Знаешь, — согласился Шейн.
— Хорошо?
— Лучше всех.
— Вот именно. Так что смотри — я знаю о тебе кое-что еще?
— Что?
— Угадай.
Повернув голову, Шейн поцеловал его там, где билось сердце.
— Что я тебя люблю?
— М-м, вообще-то, я имел в виду, что ты сейчас думаешь о том, как бы мне отсосать.
Шейн приподнялся на локте и посмотрел на Илью с укоризной. Илья протянул руку и, по-прежнему ухмыляясь, провел костяшками пальцев по его щеке. В этом жесте и в этой ухмылке было все, что Шейн хотел от него услышать, и даже больше, однако Илья все-таки сказал:
— Но я тоже тебя люблю. Но все же подумай насчет отсосать, пожалуйста.
— Я подумаю, — ответил Шейн и с мстительным удовольствием снова положил голову Илье на грудь.
— Подумал? — спросил Илья спустя две секунды.
— Ага.
— И что?
— Только если ты будешь говорить, пока я это делаю, — пряча улыбку, Шейн сдвинулся ниже и прижался губами к его животу там, где начиналась дорожка волос. — На своих базовых настройках.