Work Text:
***
День яркий, как вспышка фотоаппарата. Контрастно черные тени теснятся по углам и под припаркованными автомобилями. Мигрень жарит мозг.
На улицах толкутся одни гондоны и невротики. Заламывают руки, блуждают мутными взглядами, плюют мимо урны, обтирают спинами побелку со стен. Какой-то придурок просыпает мелочь у торгового автомата и шипит непристойности. Эндрю не корчит брезгливую мину лишь потому, что уподобляться атмосфере — ниже его достоинства.
Кажется, здесь и сейчас собралась вся пыль мира. Зеркало мыслей или магнитные бури? — мигрень не дает быть объективным. Впрочем, Эндрю никогда не перестает быть фаталистом.
Из бара вываливается детская драка: больше улюлюканий и груди колесом, чем свиста кулаков и тем более крови. Толкотня, слюни, кто-то уже не на шутку напуган.
Придурок, словно глухой, с корточек собирает мелочь.
Будет хуже, но Эндрю закуривает. Сосуды сужены, зрачки тоже. Гало сжигает глаза.
Робко, издалека, летит бутылка и попадает аккурат в торговый автомат. Звон стекла откликается спазмом в мозгу, но реакция заторможена, и на ту нет сил. Эндрю позволяет этому пройти мимо, сухими губами обхватывает фильтр сигареты, тянет.
Придурок дергает головой, смахивая осколок, застрявший в темных упругих кудрях. Продолжает подбирать монетки.
Жалость.
Эндрю выдыхает дым.
Надоело.
Он роняет сигарету, облизывает губы, сует пальцы в рот и свистит дольше и громче, чем думал, что выдержит.
Как капли ртути, шпана рассыпается по закоулкам. Эндрю вынимает пальцы изо рта и медленно моргает, оглушенный. Реальность ускользает — и пусть. Слишком это все суетно.
Придурок наконец поднимается, ссыпает собранную мелочь в карман свободных штанов и оборачивается.
Улица пуста и бела, как мел. Воздух стоит. Время тоже.
Он — чудовище.
Милосерднее убить.
Ясные глаза смотрят взглядом животного, зараженного бешенством. Ни мольбы, ни смирения, ни надежды — только тупое упрямство, последнее, что отделяет от смерти. До неправильного идеальные черты лица рассечены бороздами шрамов — доказательством чьей-то умышленной неряшливости. Диссонанс между красотой и уродством такой сильный, что вызывает глубинное отторжение.
Он — ошибка.
Эндрю тоже.
Он протягивает чудовищу открытую пачку сигарет.
Когда чудовище моргает, длинные ресницы отбрасывают острые тени на его щеки. Он делает шаг вперед, берет одну сигарету пыльными пальцами и кладет ее между точеных губ, ожидая огня.
— Хочешь, отсосу? — вместо зажигалки предлагает Эндрю. Это кажется уместным.
Жизнь — круговорот фиксаций. В случае Эндрю, оральных.
Чудовище отлепляет сигарету от губ.
— Зачем? — голос тихий, высокий, задушенный контролем. Еще одна ошибка.
— Это «нет»?
Чудовище наклоняет голову. Иссиня медные кудри падают на блестящий от пота лоб. Взгляд остается безучастным. Ошибка.
— Это «зачем тебе мне отсасывать».
И Эндрю наконец понимает.
— Тебе необязательно знать.
— Но интересно.
Эндрю мычит, изображая задумчивость, но не скрывая сарказма.
— Тебе это не нравится?
О, да, это начинает раздражать. Но Эндрю сам обратился к своему отражению в чужом лице, чего еще он ожидал? Меньшего?
— Иди на хуй. Да или нет?
— Ответь на вопрос.
— На какой?
— Хоть на один.
Выбор невелик, ставки высоки, как никогда, но, взвесив все, Эндрю все-таки выбирает.
— Интерес означает, что от меня хотят больше, чем я хочу дать.
Это в лучшем случае. Иногда это «могу». Некоторым недостаточно и этого, и они берут у него и то, что он еще не имеет.
— Так ли это всегда?
— Неважно, пока шанс этого велик.
Чудовище катает сигарету в пальцах. Те тоже в шрамах — как исполосованное грошовым канцелярским ножом полотно Боттичелли.
Эндрю делает ход конем.
— Тебе ли не знать.
Чудовище не содрогается, но крылья его некогда ровного носа раздуваются, а сигарета в пальцах застывает.
— Не так.
Это — слишком. Слишком много расшаркиваний ради одного отсоса. Слишком много праведного гнева в исполнении того, кто пережил не меньше, хоть и, видимо, не такого.
Слишком сладостно искреннее непонимание того, как это — так.
Эндрю никогда бы даже не подумал: «рад, что ты не понимаешь». Не рад. Плевать. Но вот он здесь. И все совсем иначе, чем он мог себе представить.
Эндрю не приручается, хотя это чудовище его и не приручает. Лишь спрашивает. И Эндрю оказывается бессилен перед таким непробиваемым невежеством. Он чувствует себя обнаженным перед обездвиженным слепцом.
— Я ответил на твой вопрос.
Пальцы снова мнут сигарету. Чудовище смотрит на нее, на образовавшиеся на бумаге заломы, будто не верит, что они появились там не сами по себе.
— Ладно.
Ошибка.
— Да или нет?
Чудовище дергает плечом, словно скидывая с него нежелательное прикосновение, и впивается в Эндрю взглядом, полным ярости. Да кто он, черт возьми, такой?
— Ты уже не хочешь этого.
Я знаю.
— Иди на хуй.
— Что-то еще?
Эндрю показывает палец. Чудовище показывает палец в ответ.
Но не уходит.
Никто из них не уходит.
Кажется, что больше некуда.
Чудовище доламывает сигарету. Эндрю прикуривает новую и сует ему в губы.
Он не прикасается, но чувствует тепло, исходящее от чужой кожи, ярче, чем боль в собственной голове.
Чудовище не уходит ни докурив, ни вообще. Тяжелое слово «останься» растворяется на языке. Пока.
День все еще не перестает быть мучительно белым.
***