Work Text:
День у Ватари начался отвратительно и продолжился примерно так же. Сначала Цузуки шатался где-то полночи и потом прокрался в отведенную им комнату с грацией слона, да еще и дыша перегаром. Он еще с час проворочался, пытаясь уснуть и томно вздыхая невесть о чем — Ватари не решился его обругать (Цузуки был его лучшим другом; Цузуки только месяц как выпустили из госпиталя; с ним все равно бесполезно разговаривать) и остаток ночи пролежал без сна, проклиная свою доброту.
Утро и полдня они провели за беготней по дому от служанки к служанке — каждая из них не преминула заново сообщить о том, как срочно здесь нужен доктор, и ни одна не сумела предъявить хотя бы завалящего пациента. Когда уже минуло время обеда, господин Куросаки лично повел их по длинному коридору куда-то вглубь дома и вниз, при этом разглагольствуя с таким видом, будто ему одному доверены все тайны вселенной. ("Если вы хотя бы единой душе обмолвитесь о том, что видели здесь, проклятие этого дома убьет вас," — и откуда столько пафоса?)
Цузуки исподтишка разглядывал хозяина дома — что он надеялся высмотреть, хотелось бы знать? Нет, Ватари определенно повезло как покойнику не только с новым делом, но и с напарником...
Куросаки Рюи, с неестественно раздутым животом, с кожей оттенка дешевой бумаги, лежала и смотрела в потолок — с таким же успехом она могла бы устремлять взор прямо в небесные сферы. На внешние раздражители она не реагировала.
Ватари неожиданно остро осознал, как же ему недостает практического опыта в лечении людей, которые еще живы.
— Она беременна, — пояснил Куросаки, будто это и так не было заметно.
— В таком случае ее нужно срочно доставить в больницу, — начал было Ватари, — здесь я мало что...
— Она лежит так уже восемнадцать месяцев, — объявил Куросаки совсем уж зловещим тоном. За спиной Ватари придушенно пискнул Цузуки.
— Нам понадобятся все записи доктора, который лечил ее до сих пор, — сказал Ватари.
— Это невозможно, — ответствовали ему. — Записи не сохранились.
Ватари не без труда подавил желание покрыться фейспалмами с головы до ног.
— В таком случае оставьте нас наедине с пациенткой, Куросаки-сан. Я и мой ассистент должны осмотреть ее — только после этого мы сможем определиться с курсом лечения.
Надо полагать, последний аргумент подействовал, и Куросаки наконец соизволил покинуть помещение. Ватари некоторое время слушал эхо его удаляющихся шагов, потом сел прямо на пол и уставился на Рюи.
— Идеи есть? — Цузуки наклонился и тоже уставился на Рюи из-за плеча Ватари.
— Я, мягко говоря, не гинеколог, — сказал Ватари. — Хотя учиться никогда не поздно...
Цузуки закрыл глаза Ватари ладонью.
— Пожалуйста, не надо.
— Оставь мои очки в покое! — Ватари попытался одновременно отпихнуть руку Цузуки и встать, и чуть было не свалился прямо на Рюи. — Они и так захватанные, как не знаю что, а я...
За дверью раздались шаги — легкие, торопливые. Хозяин дома решил вернуться? Хотя нет, Куросаки Нагарэ ступал точно так же, как разговаривал, — зловеще и со значением. Интересно, кого же это допустили в тайную комнату, которую под страхом смерти нельзя никому показывать?
Ответ на вопрос как раз показался в дверях — юнец мрачного вида, определенно состоящий с семейством Куросаки в родстве, если судить по внешности. Мелированные прядки кислотной расцветки к фамильным чертам вряд ли относились.
— Новый доктор? — спросил он, всем своим видом показывая, что "новый доктор" вызывает у него крайнее осуждение, но, в общем-то, ему наплевать.
Цузуки вздрогнул и попытался прикинуться шлангом. Знакомая картина, глаза б ее не видели.
— Хм, — сказал паренек и смерил Цузуки взглядом. — Надо полагать, мне нужно спросить ваше имя.
— Цузуки Асато, — потому что, разумеется, Цузуки просто обязан был тут же выдать свое настоящее имя. Ватари попытался припомнить, как они представились слугам накануне — может, и никак; они приехали поздно вечером, кто бы там стал допытываться, как именно зовут "ассистента". Возможно, и прокатит...
За дверью снова раздались быстрые шаги — на этот раз они и впрямь принадлежали Нагарэ.
— Что ты здесь делаешь?
— Пришел проведать дорогую матушку, — заявил паренек (сколько ему лет-то, четырнадцать?) таким тоном, что в комнате ощутимо похолодало. — Мы ведь семья и заботимся друг о друге, если я ничего не путаю.
— Ее состояние не изменилось, — от тона Нагарэ температура воздуха упала еще сильнее.
— Значит, придется тебе потерпеть меня еще немного, — Куросаки-младший развернулся на каблуках. — Увидимся, и все такое.
Он ссутулился — плечи и лопатки выпирали из-под пижонской кожаной курточки — и удалился. Смазливый и со скверным характером — как раз во вкусе Цузуки. А когда тебе самому без малого сто, все вокруг уже кажутся одинаково молоденькими. Но все-таки...
— У моего сына переходный возраст, — сообщил им Нагарэ. До сих пор Ватари был совершенно уверен, что "мы на дух друг друга не переносим" произносится иначе.
— Мне в шестнадцать тоже было нелегко, — сказал Цузуки, и во взгляде Нагарэ вспыхнуло неприкрытое раздражение.
— Он сообщил вам, сколько ему лет?
— Эм, — сказал Цузуки, и Ватари просто по интонациям мог определить, что тот покраснел до ушей. — Одна из служанок упомянула об этом в разговоре.
Нагарэ оглядел его с подозрением, но не стал развивать тему.
— Не буду вам мешать, — только и сказал он.
С Цузуки бесполезно разговаривать. И потом, он и так уже чувствует себя кругом виноватым. Может, от его фортеля еще и польза будет. Какая-нибудь.
— Зеленые, — прошептал Цузуки, когда за Нагарэ закрылась дверь; Ватари на секунду завис, но потом сообразил, что речь о цвете глаз. — А я-то голову ломал.
--------------------------------------------------------------------------—
Мать сегодня притихла; наверное, то, что Рюи надсадно вопила всю ночь, ублаготворило ее на день-другой.
Хисока сам не знал толком, зачем приходит к озеру. Уж точно не затем, чтобы побыть с матерью. Может, потому, что она в основном молчала, а может, потому, что так он мог помочь себе вспомнить, что еще существует, еще жив — в отличие от нее. Если честно, здесь его попросту никто не трогал, особенно в такую холодину, как сегодня.
Он услышал хруст листьев под чьими-то подошвами; потом увидел, как к нему приближается этот малый, то ли Цузуки, то ли Хонда, смотря кого спрашивать. Он подошел и некоторое время стоял, разглядывая Хисоку.
— Ну так что, — спросил Хисока, когда ему надоело сидеть как на витрине, — кто ты такой? На самом деле?
— Я уже говорил, — сказал тот, подходя ближе. — Цузуки Асато.
— Мия-сан сказала, что твоя фамилия — Хонда.
— Знаю, — Цузуки еще немного поразглядывал его, набираясь смелости.
— Давай уже, — сказал Хисока, отводя взгляд. — Присаживайся, — все же интересно было, как это он заставил таинственного незнакомца раскрыть свое драгоценное инкогнито всего лишь одним перетрахом и парой злобных взглядов.
— Спасибо, — сказал Цузуки и уселся рядом. Он был невесел и мучался угрызениями совести; это могло означать что угодно.
Хисока подтянул коленки к подбородку.
— Не то чтобы ты мне нравился, — сказал он.
— Знаю, — повторил Цузуки и закрылся наглухо — точно так же, как прошлой ночью.
— Я, видишь ли, не думал, что увижу тебя снова.
— И я не думал, — мрачно отозвался Цузуки.
— Если вы из охотников за привидениями, тут не на что смотреть, — сказал Хисока. — Это все выдумки.
Цузуки слегка удивился.
— У вас тут привидение?
Ага, а то он не в курсе.
— Утверждают, что в озере живет дух моей покойной матери, — Хисока дернул подбородком в сторону кромки воды.
А вот теперь Цузуки действительно удивился.
— Погоди, но твоя мать...
Хисока покачал головой.
— Рюи — вторая жена отца. Ее сестра.
— О, — сказал Цузуки. Подумал и добавил: — Как ее звали?
— Касанэ.
— Мне жаль, — сказал Цузуки, кажется, искренне. Трудно было разобрать, что еще он чувствует помимо "я виноват" и "не нужно было этого делать".
Мда, подумал Хисока, надо было сказать ему, что мне двадцать.
— Не о чем сожалеть. Странно только, что она не попыталась сначала утопить меня в этом же озере.
Цузуки передернуло.
— Тем более, сочувствую.
— Как хочешь, — Хисока пожал плечами. Скорее, жалеть стоило о том, что его все-таки не утопили, когда был повод. К своему ужасу он понял, что все это время безотчетными движениями скреб ногтями по чешуйкам на животе, и на секунду-другую замер, прежде чем убрать руку.
— Что-то не так? — рядом с ним сидел человек, который искренне и бескорыстно волновался за его благополучие. Непривычное ощущение.
— Все так, — сказал Хисока. — Все нормально. Кстати, а что ты здесь забыл?
— Тут очень красиво, — он смотрел куда угодно, только не на Хисоку.
— Врун из тебя никудышный.
Цузуки усмехнулся — от души, но улыбка получилась кривой, — и наконец взглянул Хисоке в глаза.
— И то верно, — сказал он. — Я просто хотел поговорить с тобой, — при дневном свете его глаза тоже казались лиловыми — да нет, ярко-фиолетовыми, неописуемого и наверняка неестественного оттенка. Вообще он был ничего, симпатичный, даже красивый, сильные руки с широкими ладонями — Хисока вспомнил, что вчера вытворяли эти руки, и почувствовал, как внутри разливается вполне однозначное тепло.
Прошлой ночью было не так уж и плохо. Может статься...
Нет. Кого он обманывает.
— Послушай, — сказал Хисока. — Ты человек хороший… вроде как. Тебя, наверное, жена дома заждалась.
— Очень мило, — тихо проговорил Цузуки, — но я не женат.
Хисока скрестил руки на груди.
— Если тебе что-то нужно от нашей семьи, со мной можешь даже не тратить время. Меня здесь держат только на тот случай, если запасной вариант не сыграет.
Цузуки проследил его взгляд до дальнего крыла дома.
— Ребенок Рюи?
Хисока кивнул.
— Абе-сенсей сказал, что родится мальчик.
— Это настолько важно?
— Наш дом проклят, — сказал Хисока. — Разве вам не рассказали?
— Нам тут много чего рассказали, — кажется, под многослойными улыбками Цузуки внезапно обнаружился сарказм. Кто бы мог подумать?
— А что они вам рассказали обо мне?
Цузуки покачал головой.
Что ж, похоже на правду. "Они" предпочитали вести себя так, будто Хисоки не существует в природе. Не достанься ему Y-хромосома, он сейчас лежал бы под деревом вместе с сестрой, то-то было бы веселье. По крайней мере, его дух не страдал бы, надеясь, что его обязательно спасут. Несчастная мертвая девчонка до сих пор ждала, что мамочка за ней придет.
Цузуки наблюдал за ним. Позволить ему? А не пошел бы он? А не пошли бы они все?
— Ты мог бы поужинать вместе с нами, — сказал Цузуки. — Как тебе идея?
Так, похоже, с этим малым нужно разговаривать, используя простые и короткие слова.
— Я тебе уже сказал. То, что произошло между нами. Ничего не значит.
— Это не помешает нам съесть ужин, — спокойно парировал Цузуки. — И потом, у доктора есть вопросы, на которые у тебя могут найтись ответы. От твоего батюшки в этом плане пока что никакого проку.
Хисока хотел было огрызнуться, что не собирается помогать лечить Рюи, но это было бы ложью, и довольно грубой. Он и вправду хотел помочь, пусть даже речь шла о Рюи, которая притворялась, что не видит синяков на его руках, ни разу не поинтересовалась, где он был целую неделю, после того, как его наконец выпускали из клетки, и называла его не иначе, как выродком, после того, как выяснила правду.
Быть может, он просто устал от бесконечных криков.
— От меня проку будет ненамного больше, — сказал Хисока вслух.
— Нам пригодится любая помощь.
— Я подумаю, — он поднялся на ноги, радуясь предлогу закончить беседу и убраться подальше от Цузуки, от его хорошенькой мордашки, тепла во взгляде, эмоций, которые попросту не умещались у него внутри. От всего этого у Хисоки начиналась натуральная мигрень.
— Спасибо, — сказал Цузуки и не стал его удерживать.
-------------------------------------------------------------------------------
Беда была в том, что им не за что было зацепиться. Ни легенды, ни результатов предварительного расследования, ни даже толком сформулированной задачи. Их и в дом-то пустили чудом, потому что они сообразили назваться докторами. Ватари отправил запрос для Гусёсинов, но никакой реакции пока не получил. Можно было бы попробовать забраться в Мать — и что греха таить, очень хотелось, причем хотелось не первый год, а тут такой хороший повод, — но Цузуки был не лучшей кандидатурой в сообщники. Чужие секреты сыпались из него, как горох из дырявого мешка, а штрафы и взыскания, соответственно, сыпались на него — он ведь не заботился, как Ватари, о том, чтобы десятилетиями строить из себя паиньку на случай, если вдруг выпадет возможность пошалить.
По крайней мере, Ватари удалось нормально оборудовать рабочее пространство; теперь ему легче думалось.
— Это что такое? — выдавил из себя стоящий в дверях Цузуки. — Мы не можем… ты что натворил?
— Выдыхай, — сказал Ватари, с трудом подавив желание расхохотаться в голос. — Это голограмма.
— Голограмма? — Цузуки, похоже, не поверил. — Но... — он протянул руку.
— Ты забыл, что я гений, — констатировал Ватари. — Да, осязаемая голограмма, реагирует на нашу духовную энергию. Нормальный человек не сможет ее потрогать, — 003 радостно зачирикала с верхушки монитора, будто пыталась добавить к объяснению что-то от себя.
— А что будет, если нормальный человек просто на нее посмотрит?
Ватари погрозил ему пальцем.
— А вот за этим человечество и придумало сигнализацию. Когда кто-то берется за ручку двери, и этот кто-то — не ты и не я… — он показал, и комната вернулась к первоначальному виду, — ничего нет, и, прошу заметить, не было. В знакомой обстановке мне лучше работается, вот и все. И потом, разве не приятнее, когда видно, что мы находимся в двадцатом веке?
Цузуки обвел взглядом бумажные стены.
— Напоминает мне о месте, где я вырос, — с видимой неохотой сказал он.
Обычно Ватари не допытывался, но…
— С тобой все нормально?
Цузуки коротко, едва заметно кивнул. Он может замкнуться в себе на ровном месте, если Ватари сейчас скажет что-то не так. Черт бы побрал это дело.
— Но знаешь, — сказал Цузуки и на секунду заколебался, — все-таки хорошо, что у нас есть сигнализация.
Ватари что-то заподозрил.
— Неужели? — спросил он настолько нейтральным тоном, насколько мог.
— Я пригласил юного хозяина поужинать вместе с нами, — сказал Цузуки, делая вид, что не смутился. — Подумал, что он мог бы нам помочь.
— Ты до сих пор не знаешь, как его зовут? — Ватари поднял бровь.
Цузуки сделал жалобное лицо.
— Ну, — весело сказал Ватари, — заодно и выяснишь. Вообще ты неплохо придумал. Интересно, он быстро пьянеет?
— Его нельзя спаивать, — всполошился Цузуки, — ему же всего...
— Шестнадцать, ты говорил, — подхватил Ватари, предоставив Цузуки самому разгадывать намек. — Если это поможет его разговорить...
— Я сам помогу его разговорить, — сказал Цузуки с непонятной, но искренней уверенностью. — И он охотнее будет помогать нам, если его не принуждать.
— Хорошо, — Ватари пожал плечами, — делай, как знаешь, — так, по крайней мере, Цузуки снова переключится в модус защитника слабых и угнетенных. Ватари всерьез задумался, не попросить ли у Тацуми прибавку за вредность. Графа "Держать суицидальные наклонности Цузуки в узде", три часа сверхурочных ежедневно. Хотя... тогда Тацуми может потребовать у Ватари отчета о всех личных проектах, которыми он занимается в рабочее время. В общем, от добра добра не ищут. — Я связался с начальством, но ничего умного пока не услышал.
— Чего вообще от нас хочет начальство? — жалобно спросил Цузуки.
— Да как обычно, — сказал Ватари. — Ждут, что мы все исправим и при этом не все умрут. Зато здесь хотя бы кормят. Готовят в этом доме прекрасно, этого у них не отнять.
Ужин и в самом деле оказался отличным, но молодой хозяин так и не объявился. Цузуки рассыпался в цветистых похвалах каждому блюду, окончательно обаяв этим всех служанок, а Ватари делал вид, что не замечает разочарования в его глазах. Они оба хорошо умели носить маски и ценили эту черту друг в друге.
— Завтра у нас фестиваль, — сказала Мия-сан, пришедшая убрать посуду, и слегка зарделась. — Если вы захотите прогуляться, для нас будет честью сопровождать вас.
— Звучит заманчиво, — сказал Цузуки. — Ватари, ты с нами?
Было бы неплохо выудить из служанок что-то, для разнообразия похожее на сведения, но не обязательно заниматься этим вдвоем.
— Мне бы не хотелось оставлять свою пациентку, — кажется, отказ вышел достаточно дипломатичным. Он уже взял у Рюи образец крови и действительно собирался его исследовать за неимением лучших вариантов. — А тебе не помешает сходить немного развеяться.
----------------------------------------------------------------------------------------------
Клуб, если его можно было так назвать, закрывался на время фестиваля — жители деревни предпочитали в такой день прогулки всей семьей. В толпе под открытым небом тоже можно было без труда кого-нибудь подцепить, но в клубе, под разноцветными вспышками стробоскопа, в окружении музыки, которая грохотала так, что больно ушам, Хисоке было почти уютно. Суета фестиваля ощущалась странной и неприятной — слишком много обрывков чужих чувств и мыслей, слишком разных, не упорядоченных и сосредоточенных на общей цели; полнейший хаос.
Но отец слабел с каждым годом, и наследник рода Куросаки должен был появляться на публике. Жертвенное животное положено показывать толпе перед тем, как ему перережут горло. Правильно, думал он, пока десятки людей низко кланялись ему, проходя мимо или ловя его взгляд, выказывайте должное почтение. Ваша деревня стоит на наших костях.
Он кланялся в ответ, но не так же низко. Просто еще одна роль, которую нужно сыграть. Еще одна ночь, которую нужно пережить.
— Куросаки-сан, — и снова этот голос. Чем дальше, тем сильнее он отдавался эхом у Хисоки в голове, в нем сквозили нежность и беззащитность. Хисока мог бы попробовать их на вкус, если бы подошел чуть ближе. — Рад тебя видеть здесь.
На руке у Цузуки повисла Мия, гордая тем, что у нее такой спутник, и пристыженная, что их застали вместе.
— Приветствую, Хисока-сама! — Мия поклонилась. Она не ожидала наткнуться на него здесь. Хисока задумался, что бы это значило — если значило.
— О, — сказал он. — Привет, — приглядевшись, он понял, что смутило Мию, — на Цузуки красовалось кимоно отца. Как будто Хисоке не все равно, честное слово. Старомодный наряд смотрелся на Цузуки как родной, хоть и с чужого плеча — темно-зеленый шелк к фиолетовым глазам не шел.
— Хочешь погулять с нами? — спросил Цузуки. — Вечер просто чудесный.
— Спасибо, меня ждут, — сказал Хисока.
Последнее было почти правдой. Обычно все, кроме туристов, обходили его по широкой дуге, но Кинджо из бара, видимо, решил, что шестнадцать — достаточно зрелый возраст, особенно в такой день, когда выбрать больше не из кого. Они встретились взглядами, и Кинджо последовал за Хисокой подальше от толпы. Хисока упирался ладонями в стену на задворках храма, задранная юката сбилась в ком на поясе, и Кинджо шептал ему в ухо непристойности, пока они ритмично двигались вместе. Хисока был почти уверен, что юкату надел старинную. Впрочем, если так, то в ней наверняка раньше уже кого-то трахали… в старину.
Это напоминало танец, как всегда, как во все ночи, подобные этой. Хисока не думал о Цузуки, его широких ладонях, о том, что плескалось на дне его взгляда. Он не думал ни о чем.
Когда он направился домой, было около одиннадцати. У ворот поместья он встретил Мию — наверняка поджидала его.
— Хонда-сенсей — гость, — начала она без всякого предисловия, — и Куросаки-сама сказал...
— Разумеется, — сказал Хисока. Она одарила его улыбкой и волной облегчения и убралась с его глаз долой.
Он задумался, куда мог подеваться "Хонда-сенсей". В гостевом крыле горел свет — видно было даже от ворот, если присмотреться.
Озеро сегодня отчего-то было неспокойное — вода плескалась у берега и шла пузырями...
Нет.
Тело скрылось под водой — юката отца...
— Мама! — заорал Хисока, разом забыв, что при ней лучше помалкивать. — Мама, отпусти его!
Он огляделся вокруг; не может быть, чтоб ничего не нашлось. Веревка или крепкая ветка...
Как долго Цузуки сможет задерживать дыхание?
Нога поехала по скользкой грязи — Хисока скрипнул зубами от боли в растянутой лодыжке, но не остановился. Он уже не видел Цузуки — но вода взбаламучена, в ней много и не увидишь. Все обойдется.
Если повезет.
Как поступит отец, когда узнает, что и эта смерть на его совести? Может, ему уже все равно — человеком больше, человеком меньше...
Хисока пинком отогнал последнюю мысль. Цузуки не знал, во что его втягивают, а прямо у кромки воды лежала подходящая ветка.
Хисока наклонился и потянулся за ней — ледяная, влажная ладонь сомкнулась на его запястье, и он оказался в воде, под водой, и рот был забит илом и грязью.
Мама.
Все же своего сына она ненавидела сильнее, чем прочих.
------------------------------------------------------------------------------------------
Анализ крови был готов, и Ватари все больше и больше убеждался в том, что если Рюи кого-то и вынашивает, то явно не человеческий эмбрион. Окажись это очередным случаем одержимости, дело, считай, было раскрыто, и Ватари даже позволил себе слегка обрадоваться.
Осталось разобраться, что за демон попался им на этот раз. Белки крови на первый взгляд соответствовали беременности на позднем сроке, но было и кое-что лишнее, и...
Голограмма мигнула и погасла.
— Ватари, — крикнул Цузуки, — помоги мне, живо!
Ватари поспешил к дверям, где обнаружился мокрый с головы до ног Цузуки с грудой такого же мокрого шелка в руках, в котором, приглядевшись, Ватари опознал наследника рода Куросаки.
— Что стряслось?
— Что-то уволокло меня в озеро, — пояснил Цузуки, выпутывая свою ношу из одежды. — Подозреваю, покойная Касанэ. Не знаю, как Хисока оказался в воде, — наверное, пытался меня вытащить.
Ватари проверил у мальчишки пульс — медленный, но ровный. И рука ледяная.
— Достань полотенца, — велел он. От Цузуки обычно больше толку, когда ему дают четкие указания. — Почему ты решил, что это Касанэ?
— Она назвала меня "муж мой", — сказал Цузуки, передавая Ватари полотенца, пачку салфеток, одеяло и чистую юкату, в которую можно было завернуть трех Куросаки-младших. — Сказала, что юката — ее подарок.
Ну, тогда логично.
— Малыш, — позвал Ватари, обтирая с лица Хисоки пятна тины, — малыш, ты живой?
Вместо ответа мальчишка резко сел и его тут же вывернуло. Цузуки мигом оказался рядом и принялся гладить его по спине. Впрочем, рвота была хорошим знаком, — значит, организм работает нормально.
— Блин, — только и сказал Хисока, закончив отплевываться, состроив гримаску отвращения и приняв у Цузуки полотенце.
— "Дух твоей покойной матери", значит, — сказал Цузуки.
— Ага, — сказал Хисока и принялся стягивать с себя мокрую юкату. — Ты выбрался.
— Спасибо, что пришел на помощь.
Хисока помотал головой.
— Это я должен благодарить... ты поранился, — он коснулся пореза на щеке Цузуки.
— Просто оцарапано, — сказал Цузуки. — К утру заживет.
Хисока прищурился, и с его пальцев заструился поток энергии. Ватари присвистнул.
— Малыш, — не удержался он, — ты хоть сам знаешь, что делаешь?
Тот пожал плечами.
— Не то чтобы мне в этом доме что-то объясняли. То, что я умею лечить, я случайно обнаружил с год назад или около того.
— Интересно, что еще ты в себе случайно обнаружил, — пробормотал Ватари и заметил, что Хисока нехорошо на него косится.
Быть может, это семейство действительно прикончило бога. Наследничек, во всяком случае, оказался полон сюрпризов. Конечно, приключение для него даром не прошло — неизвестно, сколько они с Цузуки проболтались в ледяной воде, оба выглядят измотанными, исцарапанными и довольно грязными. На сброшенные на пол мокрые одежки было холодно даже смотреть.
Ватари протянул Хисоке сухое полотенце и забрал испачканное, решив заодно протереть пол.
— Значит, ты знал, что твоя мать сидит в озере.
— Да, — зеленые глаза смотрели спокойно и решительно.
— Почему ты сказал Цузуки, что это выдумки местных?
Хисока снова пожал плечами и взял предложенную Цузуки юкату.
— Не то чтобы ее можно было убрать оттуда. А мне ни к чему, чтобы здесь шастали посторонние люди с видеокамерами. Тут и без того паршиво.
Ватари невольно улыбнулся.
— Мы что, похожи на съемочную группу?
— Может, вы разведываете обстановку, кто вас знает, — интересно, откуда мальчик Хисока обзавелся таким покерфейсом в столь нежном возрасте. — Послушайте, мне надо возвращаться в свою комнату. И так уже о случившемся будут болтать.
— Я тебя провожу, — сказал Цузуки. — Хочу убедиться, что больше с тобой ничего не случится.
— Со мной все нормально, — нормально или нет, Хисока не возразил, когда Цузуки последовал за ним. — Юкату можете утром отдать Мие-сан, — бросил он через плечо, обращаясь к Ватари.
Ватари смотрел им вслед. Ну вот, они вроде как заручились помощью молодого хозяина, так почему ему от этого не легче?
-----------------------------------------------------------------------------------------------
Пальцы промерзли до костей и отчаянно ныли; кроме того, Хисока по-прежнему чувствовал себя совершенно мокрым. Шел он медленно, и Цузуки старательно подстраивался под его мелкие шаги. Цузуки так переживал за него, что становилось чуточку не по себе. В хорошем смысле.
— Со мной все нормально, — повторил Хисока.
— Я знаю.
— Вы никакие не доктора, — сказал Хисока. — И ты утверждаешь, что вы и не охотники за сенсациями.
Некоторое время они шли молча.
— Мы что-то вроде экзорцистов, — Цузуки наконец смог подобрать слова.
— Изгоняете неупокоенных мертвецов?
Цузуки кивнул. Был ли он настоящим экзорцистом или нет, он искренне верил в то, что сказал. Как интересно.
— Погоди, — сказал Хисока уже в дверях своей комнаты. — Я хочу тебе кое-что показать.
Сестра бодрствовала этой ночью, снова играла в прятки с тенями. Кагоме, кагоме...
Цузуки ни слова не сказал по обратной дороге в сад. Как только они дошли до дерева, он без колебаний подошел к нужной могиле и опустился на колени.
— Давно она здесь?
— Дольше, чем я живу на свете, — сказал Хисока. Это было все, что Цузуки следовало знать.
— Кто здесь? — спросила она.
— Я — друг, — сказал Цузуки.
— Дядя Ивао сказал подождать здесь.
— Но ведь ты и так уже долго ждала, правда?
— А где мама?
— Она дожидается тебя, — солгал Цузуки, и боль, которую ему это причинило, на миг заглушила все остальное. — Все уже там и дожидаются тебя. Хочешь, я провожу тебя к ним? — он протянул руку.
— А с папой все будет хорошо?
Цузуки кивнул.
— Конечно. Все будет хорошо, тебе понравится. Там, куда мы пойдем, очень красиво, и вишни цветут.
— Розовым?
От улыбки Цузуки сердце будто вывернули наизнанку.
— Конечно, розовым. Хочешь посмотреть?
Из могилы протянулась маленькая ладошка и легла в ладонь Цузуки.
Хисока только тут обнаружил, что все это время забывал дышать.
— Пойдем, — сказал Цузуки, и два силуэта замерцали слабым светом и исчезли.
У Хисоки отвисла челюсть. Интересно, Цузуки не забыл, что на него смотрят посторонние?
Мать зашлась в крике; учуяла, что дочки больше нет поблизости.
— Ей там будет хорошо, — сказал Хисока, оборачиваясь на голос. — Разве ты не этого хочешь?
Земля вздрогнула. Она в озере, напомнил себе Хисока, она никогда из него не вылезает, она не...
И вот она возникла прямо перед ним, вполне осязаемая и пышущая злобой.
— Мама...
Ее ненависть жгла огнем — даже сейчас, спустя годы после смерти. Мокрые спутанные волосы, безумный взгляд, лицо такое же, каким Хисока его помнил, но тело…
Из-под кимоно тянулось тело гигантской змеи — толстое, свернутое кольцами, покрытое до боли знакомой чешуей. Хвост уходил куда-то далеко назад — наверное, прямо в воду. Вот почему она передвигалась так быстро, вот как она вообще смогла выбраться из озера.
— Ты, — она оскалилась, — моя девочка была самой лучшей, а ты...
— Да, матушка. Я знаю, матушка, — ярость и горечь окончательно вышибли из него весь страх. — Я никчемное ничтожество и выродок, и мне самое место в клетке. Я верно передал твои слова? А что ты говорила, вызывая врача, — что я играл в саду и случайно упал? — от злости начинало подташнивать. Играл в саду, конечно. Как нормальные дети.
— Малыш, назад, — раздался чей-то голос сзади. Это оказался доктор, растрепанный и запыхавшийся; в руке он сжимал что-то светящееся, на лице застыла сосредоточенность, которой Хисока там раньше не видел. — Вряд ли я с ней справлюсь, но отогнать смогу.
Хисока не сдвинулся с места. Что бы о нем не говорили, трусом он никогда не был.
В этот момент мать кинулась на них, и доктор шагнул вперед, заслоняя собой Хисоку, и взмахнул светящейся штукой, точно оружием.
Вспыхнул ослепительный свет, и мать остановилась, будто налетела на стену.
— Что это было? — Хисока обернулся к "доктору". Да кто же ты такой?
— Фуда, — отозвался тот, не отрывая взгляда от матери. — Защитный барьер. Не отвлекайся, малыш, это не меня тут хотят сожрать.
— Все нормально, — сказал Хисока. Он провел тринадцать лет, уворачиваясь от ее тумаков.
Мать накинулась снова, и ее снова отбросило от Хисоки — на этот раз он ощутил удар о невидимую стену. Доктор что-то пробормотал вполголоса.
— Осталось не так уж много чего? — машинально переспросил Хисока.
— Фуд. Они не мои, и… — еще один удар, с тем же результатом. — Нам придется попробовать что-то другое. Пошли отсюда… — он схватил Хисоку за руку и куда-то потащил, — ну же, живей...
Они скрылись за первым же большим деревом.
— Быстренько… — доктор извлек что-то из кармана халата — блокнот и карандаш — и нацарапал… человечка. Человечка с коробкой, кажется.
— Что за...
— Шшш! Молчи и не шевелись, — он сунул руку в страницу по локоть и потянул, извлекая оттуда…
Хисоку.
Да, это точно был он, вплоть до кожаной куртки, которую он набросил поверх юкаты. Двойник выбежал из-за дерева и умчался куда-то в сторону; мать — за ним.
— Пойдем же, — доктор ухватил его за руку и потащил к дому. — Нам нужно поговорить.
Ага, подумал Хисока, я вижу.
--------------------------------------------------------------------------------
— Что произошло? — спросил Ватари на ходу. Кто его знает, как быстро она… оно… поймет, что его одурачили. Лучше бы оказаться по другую сторону крепко запертой двери как можно скорее.
— Моя сестра, — сказал Хисока, — лежала там. Ее похоронили под деревом. Цузуки… увел ее.
— Ее призрак, хочешь сказать? — да сколько же в этом проклятом имении призраков?
Хисока кивнул.
— Цузуки сказал, что вы — экзорцисты.
— И экзорцисты тоже, — пробормотал Ватари. Они уже добрались до дверей; он пропустил Хисоку внутрь и позволил ему повести себя дальше по коридору.
— Цузуки справится с ней, если вернется? — Хисока запахнул куртку посильнее и с головой ушел в метафорическую раковину. Цузуки тоже так умел, но его хотя бы можно было утешить конфетами.
— Он занимается этим уже очень давно, — сказал Ватари, прислушиваясь, не ползет ли что-то крупное за стеной. — Он справится, — вполне возможно, что Цузуки успел учуять или услышать это существо до того, как переместился. Ватари ее уж точно услышал, и ему очень не понравилось — настолько, что он решился наплевать на конспирацию. Мальчишка, похоже, не был особо шокирован увиденным, а Ватари все равно был морально готов к "так, а теперь объясните мне, кто вы, черт возьми, такие" — еще с того момента, как Цузуки искупался в озере. Да, морально готов, но все равно не в восторге от перспективы, ну да чего уж теперь.
— Пойдем к нам в комнату, — предложил он. — У меня там все бумаги.
Цузуки дожидался их в дверях, и в руках у него сияла фуда.
------------------------------------------------------------------------------------------
Мать умолкла — на расстоянии было не понять, отчего. Может, просто выжидала, когда Хисока снова высунется наружу. А может, разорвала на куски двойника, которого доктор — Ватари — сотворил невесть как, и успокоилась.
— Это похоже на то, как ты лечишь людей, — начал Ватари. — Просто я умею больше.
— Потому что вас обучали? — Ватари сварил кофе на всех; на вкус не шедевр, но горячий, и этого Хисоке было достаточно.
Ватари кивнул.
— Обучали, а еще...
— А еще мы покойники, — подхватил Цузуки.
Хисока поставил чашку. Ну вот, а он только начал надеяться, что услышит что-то, похожее на правду.
— Нет, погоди, — Цузуки схватил его за руку. — Это правда. Мы — шинигами.
Хисоке следовало бы вырваться; вместо этого он попытался испепелить Цузуки взглядом.
— Сначала вы — доктора, теперь...
— Мы с самого начала были шинигами, — мрачно заявил Ватари. — Именно поэтому доктор из меня неважный. Нам поручили расследовать случай твоей тетки, а когда мы прибыли, слуги решили, что мы — врачи, которых пригласили ее лечить, — из тени выбралось какое-то животное; Хисока не сразу разглядел, что это крохотная сова. Она вспорхнула Ватари на плечо и взъерошила клювом его волосы. — И хоть бы кто предупредил, что на нас будет кидаться мертвая женщина-змея.
— И заодно обо всем остальном, — подхватил Цузуки. — Мы тут только и делаем, что импровизируем и находим много нового.
Хисока разглядывал их обоих и не видел ничего особенного — обыкновенные люди, симпатичные и не очень-то серьезные. Как, интересно знать, вообще можно определить, что перед тобой — настоящий шинигами? С другой стороны, разве может обыкновенный человек сотворить твоего двойника из каракулей на листке бумаги?
— Послушай, если ты не можешь поверить в это… может, попробуешь поверить, что мы просто хотим помочь тебе? — сам Цузуки безоговорочно верил в то, что говорил. Ватари, кажется, тоже, хотя его было сложнее читать.
Хисока вздохнул.
— Могу попробовать.
— Вот и хорошо, — сказал Цузуки и разжал пальцы. Теплые пальцы, прикосновение, которое чувствуется кожей, — как же он мог быть мертвецом?
"Поверить, что мы просто хотим помочь тебе". Ну ладно.
— Там, на фестивале… Мия рассказала тебе про нашу семью?
— Она рассказала, что твой предок Рен убил божество и спас тем самым деревню.
Хисока кивнул.
— И на нас пало проклятие.
— Ты вправду веришь, что это проклятие? — Ватари поправил сползающие очки, спугнув сову. — Понимаешь, у многих семей...
Хисока распахнул полы юкаты, чтобы было видно чешую.
— Вы уже ведь видели похожее — у моего отца вокруг глаз, у того, во что превратилась моя мать?
Ватари все еще сомневался.
— Многие кожные заболевания проявляются похоже. И, если болезнь заразна, остальное может быть простым совпадением...
— Чешуйки не появляются сами по себе, Ватари-сан. Я видел его. Он… — Хисока замолк, подбирая слова. — Они появляются на тех, к кому прикасалось божество. У отца почти не осталось человеческой кожи.
— Прикасалось… — эхом отозвался Цузуки, который понял слишком много.
Хисока смотрел в пол. Во время вылазок в клуб он мог сам выбирать, с кем, где и как. Он мог позволить себе не смотреть в лицо тому, кого подцепил на вечер, не спрашивать имени. С Ято-но-ками было иначе. Ято-но-ками неустанно заботился о том, чтобы Хисока ни на миг не забывал его имя.
— Он овладевает нашими телами постепенно, — сказал он вслух. — Сначала глава семьи, потом первенец-наследник. Мы умираем молодыми и покрытыми чешуей.
Ватари нарушил повисшее молчание первым:
— А как же твоя сестра?
— Я не знаю подробностей, — сказал Хисока. — Но всегда предполагается, что "первенец-наследник" — мальчик. Дядя Ивао, брат отца… сестра все повторяла, что он отвел ее туда и приказал ждать под деревом. Может, у ее призрака все в голове перепуталось, но… родители так плакали по ней. Они бы никогда не подняли на нее руку, — они так и не перестали сравнивать свою обожаемую старшую дочь и дефективного сына, и ни разу сравнение не оказалось в его пользу.
— За все эти годы кто-то должен был обнаружить ее неупокоенную душу и уведомить нас, — сказал Цузуки, — да и твою матушку тоже тяжело не заметить — и ничего, полное молчание. Интересные дела у вас тут творятся.
— В матери я тоже ничего не нашел, — сказал Ватари. Сова согласно заухала, будто подтверждая его слова.
— "В матери"?..
— Наш центральный компьютер называется "Мать". Там есть данные обо всем на свете. Вы тут, конечно, живете в провинции — глуше не бывает, — забавно было слышать такое от Ватари, с его-то деревенским выговором, — но на семью Куросаки должно быть хоть что-то, если твой предок действительно убил бога.
— Думаю, действительно убил, раз целый летний фестиваль посвящен этой теме, — сказал Цузуки.
— Они задабривают его, — уточнил Хисока, не скрывая яда в голосе. — "Смотри, вот семья, которая тебя погубила. Забери их, а нас оставь в покое."
Ватари вздохнул.
— Только не начинай опять про то, как тебе не нравится это дело, — Цузуки улыбнулся.
— Мне не нравится это дело, — сказал Ватари, неопределенно взмахнув руками. — Я уж и не припомню, когда мне в последний раз доводилось так влипнуть.
— Ты же отвечаешь за Кансай, — сказал Цузуки. — Там никогда ничего не происходит.
Ватари закатил глаза и налил Хисоке еще кофе.
--------------------------------------------------------------------------------------
Мальчишка так и задремал головой у Цузуки на плече, а вскоре и сам Цузуки уже тихонько посапывал над книгой. Ватари набросил на них одеяло и понадеялся, что они как-нибудь переползут на футон сами.
Ему удалось отослать результаты анализа крови в отдел; по идее, Тацуми сможет сам провести дополнительное исследование — Ватари даже написал для него пошаговую инструкцию. Еще немного усилий, еще немного информации — и, может быть, у них будет что-то похожее на результаты.
Он успел заварить еще целый кофейник и выхлебать половину в одиночку, когда за дверью раздались легкие шаги одной из служанок. Завтрак. Отлично, завтрак сейчас не помешает...
— Доктор? — какой-то больно нервный у нее голос...
— Войдите, — сказал он и тут же вспомнил, что Цузуки и Хисока все еще здесь (ну надо же, они все-таки оказались на футоне и так и лежат, прижавшись друг к другу, как маленькие дети). Он встал в дверях так, чтобы загородить собой обзор. — Хотя постойте, не входите, мой помощник не одет… Юми-сан, в чем дело?
Она подняла на него покрасневшие глаза.
— Куросаки-сама...
— Что с ним?
— Мы не знаем, — Юми всхлипнула, — и мы нигде не можем найти молодого хозяина — он не всегда может усидеть дома, но Куросаки-сама никогда...
— Мы оденемся и сейчас же придем, — заверил ее Ватари, — а тем временем, может, и молодой хозяин вернется.
Цузуки и Хисока оба плоховато соображали спросонья, но все-таки удалось уговорить Цузуки одеться, а Хисоку — незаметно убраться из комнаты и присоединиться к ним через несколько минут. Ватари и Цузуки последовали за Юми в спальню Нагарэ; там все было перевернуто, бумаги разбросаны вперемешку с одеждой, простыни испачканы и изорваны. От футона к раскрытому окну по полу тянулся влажный след.
— Это она, — пробормотал Цузуки. — Я прав?
— Юми-сан, — сказал Ватари, тщательно подбирая слова, — если с этой семьей случится какое-то несчастье, что тогда?
Она судорожно сглотнула.
— Я не вполне понимаю, о чем вы говорите, доктор.
— Я бы сказал, что ты вполне понимаешь, — отрезал появившийся в дверях Хисока. — Он говорит, что, если наш род прервется, божество вернется в мир живых. Поэтому-то вы все так заботитесь о нашем роде, верно, Юми-сан?
Она вздрогнула от резких слов, но не возразила.
— Думаете, Куросаки-сама...
— Мне неоткуда это знать, — сказал Хисока.
— Мы обыскиваем дом, — сказала Юми, — а Мия пошла посмотреть у озера...
Цузуки помчался наружу, не дослушав, Хисока — за ним.
— Осторожнее там! — крикнул Ватари им вслед, прекрасно понимая, что осторожны они не будут. Он обернулся к Юми. — Кто-нибудь из вас заходил к Рюи-сан?
-------------------------------------------------------------------------
Вывернутая накануне лодыжка адски болела; Хисока попытался сделать вид, что боль никакого отношения к нему не имеет. И так нелегко было угнаться за Цузуки, который на этот раз не делал скидки на то, что не все вокруг такие резвые. Под конец Хисока совсем запыхался и чуть не потерял его из виду.
Мия стояла у кромки воды; Цузуки склонился над чем-то, положив руку ей плечо.
— Не может быть, — твердила она, — не может быть, дедушка говорил, что пройдет еще много лет...
Он мертв, понял Хисока — еще до того, как увидел колышущиеся в воде полы кимоно.
Он не почувствовал ровным счетом ничего.
— Нужно уведомить дядю Ивао, — только и сказал он. Теперь на пути у Ято-но-ками стою я один? Или семью дяди тоже придется истребить?
— Молодой хозяин, — Мия глядела на него сверху вниз, снедаемая смесью ужаса и надежды. — Кому-то нужно...
— Позвони в полицию, — перебил он, прекрасно отдавая себе отчет, как безразлично это прозвучало. — Возможно, мы все подвергаемся опасности. Что же говорил твой дедушка, Мия-сан? Что ты сама скажешь — спасет вас Ивао, или остался только я?
— Я не знаю, — пролепетала она, — есть ведь еще Рюи-сан и малыш.
— Я говорил с Куросаки-самой перед фестивалем, и он сказал… — Цузуки замолк.
Хисока физически ощутил тяжесть секрета.
— Сказал — что?
— Что ребенок не от него, — выдавил Цузуки.
— Но это означает... — Мию перемкнуло с угрызений совести на панический ужас — мгновенно и без всякого перехода.
Это означает, мысленно подхватил Хисока, что остался только я.
----------------------------------------------------------------------------
Рюи тяжело дышала и была еще бледнее, чем раньше, если такое вообще было возможно. Она не обернулась на звук его шагов — так и глядела куда-то в сторону окна расфокусированным взглядом.
Ватари положил руку ей на плечо; ткань рубахи была влажной от пота. Он осмотрел Рюи насколько тщательно, насколько мог — зрачки расширены, жар, тахикардия; на внешние раздражители так и не реагирует. Нечто в ее утробе, кем бы оно ни было, молчало, как рыба, хотя сердцебиение прослушивалось.
— Что же ты здесь забыло? — пробормотал Ватари. — Что ты вообще такое?
— Сегодня, — голос был сиплым, еле слышным, и на какой-то миг Ватари показалось, что это слово прозвучало из живота Рюи, а не слетело с ее губ. — Сегодня, — с заметным усилием повторила она.
— Что "сегодня"? — он не ждал, что ему ответят, и ему действительно не ответили. Рюи затихла и замерла, вновь неподвижная и безучастная ко всему.
Сегодня. Что ж, спасибо и за такую подсказку.
----------------------------------------------------------------
Прибыла и поспешно отбыла полиция. Тело отца разбухло в воде, на запястье отчетливо багровели ссадины (видимо, Рюи накануне схватила его за руку во время припадка, заметил Хисока, и полицейские охотно согласились, что наверняка так оно и было).
У него хватало сил отбиваться от матери, когда он был моложе, но змей взял у него слишком многое.
Сейчас Хисоке было его даже жаль. Он знал, слишком хорошо знал, что за жизнь была у отца и как мало от нее осталось. Но, может, именно поэтому Хисока и не мог его простить. Не мстительное божество запирало неудачного сына в подвале, чтоб не мозолил глаза. Не божество сломало Хисоке руку, когда тому было четыре года. И не оно отмахивалось от его криков, когда боль от чужих эмоций становилась невыносимой.
Отец был человеком, не больше и не меньше. Может, в этом и вся беда.
Ладонь Цузуки легла Хисоке между лопаток.
— Ты как?
— Все нормально, — сказал Хисока. Нормально, нормально, нормально. Клан Куросаки силен и благороден. Мы справляемся с любыми невзгодами. Незачем о нас беспокоиться.
После того, как накрыли семейный алтарь и подготовили ритуальный столик, Хисока отпустил слуг — точнее, попросту приказал им уйти, когда они продолжили упорствовать.
— Мне нужно побыть одному, — пояснил он. — О тете позаботятся доктор и его помощник.
— Но как же ужин, — Мия так и не перестала плакать, — вы ведь...
— Мы справимся, — сказал Хисока. — Иди домой, Мия-сан. У тебя был тяжелый день.
— Молодой хозяин, я имела в виду, что...
— Ступай домой, — повторил он, и на этот раз она подчинилась.
Он принял душ и переоделся. Приготовил себе обед — то ли второй, то ли третий раз в жизни. Цузуки, конечно, из солидарности потащился на кухню вместе с ним; Хисока с трудом уговорил его отнести тарелку Ватари, который так и окопался в комнате, где держали Рюи. Пока Цузуки не было, Хисока отыскал старую кулинарную книгу, которая так нравилась ему в детстве (сидя в подвале, легко было развлечь себя, воображая роскошный пир), и выбрал для ужина рецепт вида "поставил и забыл". Цузуки, вернувшись, кинулся помогать и расколотил бутылку сакэ за двадцать восемь тысяч йен; Хисоке пришлось использовать для маринада сакэ подешевле и заставить Цузуки вымыть пол. Никто не ворчал, что молодому хозяину не пристало самому трудиться, и не орал, что он все делает не так, и, в общем, готовка его успокоила.
Цузуки, стоя у стены, наблюдал, как Хисока прибирается после обеда, и в основном помалкивал.
— Было вкусно, — сказал он наконец.
— На здоровье, — Хисока отложил последнюю тарелку и подошел к Цузуки. Забавно, что ему сейчас так не по себе, наедине с человеком, с которым он уже успел переспать. И ведь он с самого начала сказал — мы просто потрахались, это ничего не значит.
Или значило? Хисока привстал на цыпочки и потянулся к Цузуки с поцелуем; Цузуки ответил, и Хисоку накрыло с головой волной нежности. На задворках клуба было совсем не так и на заднем сиденье машины — тоже. Может, потому, что сейчас Хисока был свободен — вернее сказать, чуточку свободнее, чем еще вчера и, скорее всего, уже завтра, но тем не менее. А может, это все из-за Цузуки, который на этот раз был не таким дерганным, — а еще он был высоким, симпатичным, и у него хватало ума хоть иногда молчать.
— Какой же ты красивый, — выдохнул Цузуки ему на ухо, прижимая к себе.
Хисока только покачал головой. Он гадал, дадут ли ему просто пережить эти несколько минут, в которых нет ни змея, ни смертей, ни сумасшедшей больной тетки, запертой в глубине дома; просто чужое тепло, близость и возможность побыть человеком.
Ответ на этот вопрос не заставил себя ждать.
— Хисока! — раздался голос, а с ним — тяжелые шаги и злость, ощутимая даже сквозь стены.
— Дядя Ивао, — пояснил Хисока, торопливо выпутываясь из объятий. — Я здесь! — крикнул он и приготовился.
— Хисока! — Ивао принес за собой целый грозовой фронт из плохо скрытого раздражения и застарелых обид. — Почему я узнаю о кончине моего брата от полиции?
Хисока поклонился.
— Приношу свои извинения, дядя. Я собирался послать за вами, как только закончу обед — как вы сами понимаете, утро у нас выдалось крайне утомительное. Теперь же...
— Тебе нужно как можно скорее жениться, — перебил Ивао. От его эмоций Хисоку будто кололо иглами. — Любая из твоих двоюродных сестер подойдет. Без твоего отца нас в любой момент...
— Погодите, — начал Цузуки, — вы это серьезно?
— Кто вы, собственно, такой? — Ивао смерил Цузуки таким взглядом, будто тот был неизвестным науке насекомым. — У вас нет никакого права разговаривать со мной в подобном тоне. Наша семья — единственная опора для жителей этой деревни. Если род прервется, весь уклад может рухнуть.
Цузуки открыл рот и тут же закрыл его. Интересно, успел ли кто-то объяснить ему, почему беременность Рюи держали в секрете; возможно, это сделал отец, когда проговорился, что ребенок не от него. И похоже, что дядюшкиным семейством проклятие не интересуется. Хисока не знал, злиться или вздыхать с облегчением; меньше всего он хотел, чтобы взгляд Ято-но-ками пал на его двоюродных братьев, но это снова означало, что вся надежда только на него.
— Я понимаю, дядя, — Хисока мысленно призвал на помощь весь свой запас словарных клише, — и высоко ценю вашу заботу. Однако, если мы желаем соблюсти приличия, уместнее будет обсудить этот вопрос после похорон отца. Возможно, вы посоветуете, на какую дату их следует назначить?
Это не утихомирило Ивао, но и возразить ему было нечего.
— Надеюсь, ты не пойдешь по стопам отца и будешь следовать моим советам.
— Уверен, что могу полагаться на вас во всем, — сказал Хисока. Наглую ложь в семействе Куросаки давно уже возвели в ранг искусства.
После еще нескольких назойливых вопросов о похоронах, соблюдении погребальных и поминальных обычаев (ну разумеется) и о здоровье почтенной супруги Нагарэ (обессилена горем и никого не принимает), Ивао наконец убрался восвояси.
— Похоже, на твоем дяде природа отдохнула от души, — сказал Цузуки, дождавшись, пока шаги удалятся на безопасное расстояние. Хисока шлепнул его по руке. — Ватари думает, что сегодня вечером что-то произойдет с твоей теткой, — продолжил он. — Он хочет, чтобы мы втроем были рядом с ней.
— Тогда еще пара часов у нас есть, — сказал Хисока. Он внимательно оглядел Цузуки — тот лучился надеждой, заботой и много чем еще. Интересно, подумал Хисока, как скоро я об этом пожалею, и понял, что ответ будет — "никогда". — Пойдем, что ли.
Целых два часа вдвоем у Хисоки в спальне; оба делали вид, что не замечают чешуи и что вечер попросту не настанет. Хисока не удержался от смеха, когда Цузуки вытащил презерватив, но Цузуки, который полностью раздетым оказался еще красивее, чем раньше, настаивал.
— Шинигами не болеют, — объяснял он. — Я мог где-то подцепить заразу и даже не знать об этом.
— Ладно, убедил, — сказал Хисока, а потом Цузуки уговорил его на этот раз быть сверху, и это было горячо, сладко и почти невыносимо; Хисока был благодарен и за презерватив, и за голодную тьму, которая поджидала их прямо за дверью, — за все, что могло отвлечь его и заставить запредельное наслаждение потянуться еще чуточку дольше. Цузуки покрывал поцелуями его лицо и ладони; Цузуки твердил, что Хисока потрясающий, и не желал слушать никаких возражений.
После они лежали на футоне, обнявшись; Хисока чувствовал себя непривычно маленьким и странно довольным.
— Я эмпат, — сказал он, повинуясь внезапному порыву. — От чужих сильных чувств может быть физически больно. Родители… они решили, что я — неведомое чудище. Может, они и правы.
Цузуки невесело рассмеялся.
— Это они меня не видели, — на миг Хисока поймал отголоски чужой боли, многих лет боли, воспоминания о еще одной крохотной деревне, о ненависти, об убитых. — Ты вообще образец нормальности.
Ну и что на это можно сказать?
Цузуки осторожно разбудил его, когда уже почти стемнело. Они быстро оделись; Хисока отправил Цузуки вперед, а сам по дороге зашел на кухню проверить, что там с ужином. Жаркое пахло вполне аппетитно; он прихватил еще овощей для салата и уже собрался раскладывать еду по коробкам, когда раздался вопль. Рюи.
Обычно ее даже не было слышно в этой части дома; сейчас крики становились все громче и пронзительнее, даже когда, казалось, уже было некуда. Когда Хисока добежал до проклятой комнаты, они слились в один протяжный непрекращающийся вой; Рюи корчилась на футоне, мертвенно бледная, с растянутой до полупрозрачности кожей.
А потом она сломалась.
Другими словами это было не описать. Крик оборвался так резко, будто его выключили, грудная клетка и живот продолжали раздуваться, но Рюи больше не сопротивлялась трансформации. Глаза у нее закатились, потом почернели, и Хисока услышал звук разрываемой плоти. Ребенок, понял он, ребенок пытается выбраться.
Плоть подалась легко, ткань одежды — еще легче.
Тварь смотрела на Хисоку.
Мне знакомо это лицо.
Хисока умирал, слушая, как кричит Цузуки.
---------------------------------------------------—
В одном Ватари не ошибся; это и правда оказался очередной случай одержимости. Очень тяжелый случай. Из груди Хисоки торчал обломок кости — кость, видимо, принадлежала Рюи, которая обмякла, точно гигантская медуза. Ватари даже не заметил, когда чертова рептилия успела пошевелиться.
— И вот, — змей вытянулся во всю свою впечатляющую длину, — Ято-но-ками возвращается в мир.
— Тварь, — произнес Цузуки странным тоном. Ватари этот тон уже был знаком. Обычно после этого что-нибудь взрывалось. — Как ты мог?
— “Как я мог”? — Ято-но-ками расхохотался. — Их род отнял у меня жизнь. Все, что я сделал — вернул ее.
— Каким образом? — Ватари решил, что пора вмешаться и заодно отвлечь на себя внимание. Цузуки уже начал ритуал призыва; не нужно, чтобы ему помешали.
— Проще некуда. Нетрудно было найти общий язык с дражайшей Касанэ после того, как Ивао прикончил ее дочурку. Насколько могу судить, ей пришлось… нелегко с сестрой, ну да неважно, — Ято-но-ками пожал бы плечами, будь у него плечи. — Мой замысел не мог не сработать. Слишком долго я ждал.
— Это уж точно, — заметил Ватари, глядя, как Сузаку разворачивает огненные крылья. — Надеюсь, твоя смерть тебя не разочарует.
Из Ватари боец всегда был аховый, но в Киото это было и не нужно; кругом полно часовен и священнослужителей, да и подкрепление рядом — только позови. А вот Цузуки...
Цузуки в боевом безумии был прекрасен.
Большую часть времени можно было позволить себе не помнить, зачем Цузуки в Мэйфу, почему он год за годом делает работу, которую ненавидит и которая медленно его убивает. Но не сейчас.
Может, Цузуки и впрямь натворил что-то тогда, почти век назад; и мощь, заключенная в нем, была слишком велика, чтобы упускать ее из виду и отправлять дальше по неверному и опасному пути цепочки перерождений. Мэйфу стал для Цузуки клеткой, и иногда Ватари выпадал повод вспомнить, что именно может выглянуть из-за прутьев. Ято-но-ками был божеством. Но и Цузуки мог бы им быть.
Сузаку издала боевой клич и спикировала на Ято-но-ками. Отблески ее пламени падали на Цузуки — или он сам уже светился изнутри, больше не сдерживая силу. От первого удара Ято-но-ками увернулся, и в Сузаку полетел пучок костяных стрел — нет, понял Ватари, это не стрелы, это ребра, — она без труда испепелила их и ударила снова.
Второй призыв; не Бьякко, как Ватари ожидал, — Тода. Цузуки определенно был настроен серьезно и намеревался убить возомнившего о себе змея так, чтобы тот уже никогда не восстал. Во всяком случае, брови у Ватари уже начали понемногу тлеть от жара.
— Больше ты никому не навредишь, — прошипел Цузуки.
— Ну знаете, — Ято-но-ками развеселился окончательно. — Под конец каждый из них на коленях выклянчивал, чтобы я ему… навредил. Нет ничего чище и слаще, нежели позволять божеству любить себя. Юному Хисоке следовало бы ценить свое счастье.
Ватари еле успел пригнуться и потушить загоревшиеся волосы. Он с трудом расслышал, как Цузуки бормочет что-то гневное и нецензурное касательно разновидностей любви, а потом жар Тоды из невыносимого стал запредельным.
Хорошо хоть Хисока отослал слуг, а 003 осталась в импровизированной лаборатории. И будет еще лучше, если дом все еще будет стоять, когда все закончится.
— Ты хочешь, чтобы он был убит, — раздался низкий голос Тоды.
— Спалите все до последней чешуйки, — приказал Цузуки.
Кажется, Тода улыбнулся, если к нему можно было применить такой термин.
— Давно я не был в хорошем бою, — сказал он и разинул пасть, выдыхая новую волну черного огня, который затмил даже огонь Сузаку. Тода напал с земли, Сузаку с воздуха, навстречу им ринулись потоки воды, которые с оглушительным шипением испарялись, нагнетая влажный жар. Ято-но-ками несколько растерял свое самодовольство — вряд ли он ждал такого приема. Ватари замешкался, протирая мгновенно запотевшие очки, а когда снова смог видеть, что происходит вокруг, Ято-но-ками уже впился зубами в крыло Сузаку.
Тода торжествующе вскрикнул — Ято-но-ками оставил незащищенной шею — и взмахнул крыльями, разгоняя воду и поднимая раскаленный ветер.
Секундной заминки оказалось довольно — предсмертный визг еще долго звенел у Ватари в ушах после того, как духи огня разорвали Ято-но-ками в клочья.
Дом все-таки не уцелел. Цузуки стоял посреди дымящихся обломков стен, и по измазанному сажей лицу текли слезы.
— Что ж, могло быть и хуже, — сказал Ватари.
— Вы отлично поработали, — Цузуки обернулся к обоим шики. — Спасибо вам.
— Наша помощь запоздала, — возразила Сузаку. — Разве не так?
— В этом нет вашей вины. Честно.
— Нет и твоей, — сказала Сузаку, и мир на миг исказился, унося обоих духов туда, откуда они явились.
— Мы подвели его, — Цузуки не отводил взгляда от тела, распростертого на полу. — Не нужно было вообще пускать его в комнату. Думаешь, когда-нибудь он нас простит?
— Ему есть кого винить и кроме нас, — Ватари подошел к Цузуки и обнял его, готовясь пережидать очередной приступ "это я во всем виноват" — в конце концов, для чего еще нужны друзья?
— Нам придется встретиться с ним, — сказал Цузуки. — Может, наконец удастся пригласить его на ужин.
— Никаких ужинов, — сказал Ватари. — Лучше предложим ребенку работу.
----------------------------------------------------
По дороге в кабинет Цузуки прихватил с собой утренний кофе и очередную папку от Коноэ; в чем у них никогда не было недостатка, так это в работе.
— Все смерти — от кровопотери? — переспросил Хисока, не отрываясь от монитора. Он перестал красить волосы — зато иногда норовил одеться как для кислотной вечеринки — и из-под ярких прядей уже были видны светлые корни.
— Похоже, вампир, — Цузуки уже имел дело с вампирами; этот был еще ничего.
— И что же обычно делают с вампирами? — Хисока захлопнул ноутбук и встал. — Осиновый кол, серебряные пули, ваш вариант?..
— Наш вариант, — Цузуки не смог сдержать улыбку. — Пойдем, расскажу по дороге. В Циннабоне уже должны были выложить свежие булочки, не хочу их прозевать, — он поспешил прочь из кабинета, потому что, ну… булочки с сахаром и корицей.
— Кто бы сомневался, — проворчал Хисока и последовал за ним.