Work Text:
Тан Бо касается его. Холодными, липкими от крови пальцами. Всего лишь пару лет назад он только смотрел издалека, вызывая в сердце страх, смешанный с желанием приблизиться, прикоснуться, увидеть хоть на мгновение. Услышать голос. Сейчас Чон Мён жаждет обратного — забыть наконец, погрузиться в пучину бессознательности, которую он не может себе позволить.
Тренировки до бессознательности. Алкоголь. Громкие разговоры и постоянное движение.
И всё под чужими жестокими, нежными глазами.
— Какой же ты жалкий, хён, — шепчет Тан Бо ему на ухо, касаясь губами раковины. — Это всего лишь я. Твой лучший друг. Твой единственный друг.
Чон Мён сглатывает.
Под сердцем начинает болеть от чужого голоса.
— Хён, знаешь, как больно было, когда меня пронзили мечом? Ты — сильный, даже умер ты от потери крови, а не от точно попавшего меча. Тебя можно было спасти, меня — нет.
Чон Мён поворачивается, впиваясь ногтями в ладонь, и проверяет детей — тренируются ли? Стоит ли увеличить нагрузку?
— Вот только в этой жизни ты жалок. Полагаешься на других, потому что не можешь справиться сам. Ты слабее, чем был я на своём пике, и надеешься так убить Чонму? — В чужом голосе скользит сладкий яд. — Глупец.
Чон Мён смотрит перед собой остекленевшим взглядом, по ладони уже потекла кровь.
Тан Бо обнимает его шею, прижимаясь холодной, пахнущей мертвечиной щекой к его собственной.
— Ты такой жалкий, хён. Ты даже не смог ответить на моё признание до того, как я умер.
От вины и отвращения к себе желчь поднимается по горлу.
Чон Мён сбегает, мчится в лес так быстро и тихо, как может, чтобы его вырвало под первым удобным кустом, опираясь о древесную кору. Но прикосновения не пропадают. Становятся сильнее. Тан Бо всегда гладил его по голове и спине, когда его выворачивало. Вот только теперь от прикосновений, снисходительных и холодных, по телу идут мурашки.
— Хён, ты даже не смотришь на меня, — вздыхает Тан Бо, меняя своё положение. Садясь перед ним. Заставляя пальцами поднять голову.
— Хён, — двигаются чужие губы, синие и красные от мертвого окоченения и крови, — Я всегда презирал тебя. Любить можно только кого-то милого, слабого. Думаешь, тебя кто-то любил в прошлой жизни? Ха! Тебя боялись, тебя контролировали, чтобы ты не натворил проблем.
Тан Бо приближается ближе и сцеловывает мёртвыми губами слёзы с щёк Чон Мёна. Чон Мён только тяжело дышит, впиваясь взглядом в чужое лицо. Он скучает. Он безумно скучает по Тан Бо. Он хочет обнять его, хочет взять за руку — но в руке только чужая мёртвая хватка, которая чешется, чешется-чешется-чешется, как бы он ни тёр ладонь. Она горит.
Стоит Чон Мёну протянуть руку, пытаясь задеть хотя бы край чужой накидки — Тан Бо отстраняется, резко и бескомпромиссно.
— Отвратительно, — смотрит он сверху вниз
И уходит за его спину, чтобы не показаться до конца дня. Слышны только слова и прикосновения к шее и спине. Стоит обернуться — и чужой облик исчезает, смеясь над тем, насколько он отчаянный, как тянется даже к тем, кто причиняет ему боль, лишь бы почувствовать отголоски лживого тепла.
— Всё хорошо? — спрашивают у него цыплята, он не может различить, кто именно, из-за плывущего от усталости зрения.
— Да. Просто перепил, — привычно лжёт он.
***
Чон Мён ненавидит время бессилия, растягивающееся на часы в его восприятии, когда он не может пошевелиться и только смотрит на чужое лицо, по которому медленно стекают капли крови. Тан Бо умер не от удара по голове. Тан Бо умер от удара в сердце. Чон Мён это помнит. И всё же...
— Мне больно, — воет Тан Бо, хватаясь за голову, сидя на его груди. — Ты не представляешь, как мне больно. И всё из-за тебя.
Горло сдавливает, дышать становится невозможно, но Чон Мён всё равно пытается ответить, даже открывает рот. Тан Бо не заслуживает боли. Хочется поднять руки, убрать капли крови с чужого лица с чёрными мертвецкими венами, но получается только хрипло вдохнуть. Он скучает по Тан Бо. Он не может прогнать его даже сейчас, когда от удушья по вискам стекают слёзы.
Карие глаза горят ненавистью, почерневшие руки устремляются к шее.
Больно.
— Всё из-за тебя! — кричит Тан Бо и душит, душит, душит, пока Чон Мён не может даже возразить — это и правда его вина. Наверняка он уронил чужое тело, пока нёс, и эти потёки и правда были, даже если посмертно.
Он не смог сохранить чужое тело целым. Он причинил ему боль даже после смерти.
Чон Мён не знает, как умудряется поднять руки, но накрывает ими чужие, гладя холодные, дрожащие от усилий руки, прикосновение которых как желанно, так и болезненно. И помогает душить. Давит на ладони, переплетая пальцы, пока глаза не закатываются, пока зрение не замутнится от недостатка воздуха.
Но стоит взгляду снова сфокусироваться — Тан Бо нет, и только руки Чон Мёна всё ещё давят на свою шею.
***
Его снова упрекают.
—Не веди себя так, будто ты чего то добьешься. Ты даже не смог спасти одного человека и ты действительно думаешь, что сможешь спасти остальных? Смешно.
Тан Бо просто смеется. Словно он слышит самую смешную шутку в мире. Словно видит в Чон Мён не более чем шута.
— С нынешним я, ты ничего не сможешь сделать, Сахен. Лучше бы ты умер, вместо того что тащить других на дно.
Могила Чон Джина уже заросла зеленью. Чон Мён привык тут сидеть и молча пить алкоголь.
Три чаши.
Один человек.
Он слышит эти голоса: язвительные, полные усмешки и обиды. Он знает, они правы.
—Может алкоголь развеет туман в твоей голове? Ха-ха!
Тан Бо берет чашу с алкоголем. Чаша, которую всегда наполняли, но никогда не притрагивались.
Он выливает алкоголь ему на голову.
— ...
Чон Мён опускает чашу. Уже пустую.
За деревьями вдалеке чувствуется чужое, но знакомое присутствие. Исоль, как всегда, молча наблюдает.
***
— Тан Бо, — зовёт Чон Мён, когда они наедине в комнате. — Я знаю, что ты здесь.
Перебинтованные Сосо ладони ноют, обрезанные под корень ногти тоже, оставляя горько-сладкое послевкусие от чужой заботы. От заботы кого-то с похожим на его друга лицом.
— Неужели тебе есть что мне сказать? — звучит за его спиной. — Я думал, что как всегда говорить буду только я. Всё для твоего развлечения, хён! Ведь иначе ты снова меня изобьёшь!
Тан Бо смеётся, пока Чон Мён опирается спиной о чужую грудь, пачкая накидку почерневшей кровью. Так спокойно. Если принять всё происходящее, если не обращать внимания на чужие слова — это даже приятно.
Почему он не делал так чаще при жизни? Почему предпочитал говорить на языке кулаков?
Странное спокойствие разрушается отстранившимся Тан Бо, выплывающего сквозь Чон Мёна к окну.
— Я скучаю, — признаётся Чон Мён. Возможно, станет легче, если сказать всё это вслух.
— Развлеки себя сам, — отмахивается от него Тан Бо, с интересом рассматривая что-то в окне.
— Я скучаю по тебе. По возможности поговорить. Прикоснуться. Выпить вместе. Я правда скучаю.
От сжавшегося в смущении горла слова выходят обрывистыми, обрубленными. Но это и правда помогает — хоть немного, но становится легче. Пока Тан Бо не поворачивается к нему с холодным лицом, которое Чон Мён видел только при общении с чужаками.
— Поздно ты спохватился. Я уже умер.
Чон Мён вздыхает, подходя ближе к чужой фигуре у окна. Протянув руку, он пытается коснуться чужой накидки, но Тан Бо раздражённо отдёргивает руку. Приходится подойти ближе, встать коленом на стул, чтобы разглядеть чужое лицо. Всё такое же мёртвое. Всё такое же зловонное. С чёрными венами и зеленушной кожей.
Подавшись вперёд, Чон Мён целует холодные, покрытые застывшей кровью губы, в том, что может назвать только одним — порывом безумия, отчаяния, тоски и всех других эмоций, что бурлили внутри него.
Он не успевает даже испачкать губы в крови перед тем, как его голову отбрасывает вбок, а щёку пронзает резкая боль.
Тан Бо дал ему пощёчину.
— Я знаю, что ты не имеешь это в виду, — холодно цедит через зубы он, растворяясь в воздухе.
Чон Мён кусает губы до крови, оседая на пол и прикрывая лицо ладонями, сдерживая вырывающиеся наружу всхлипы.
***
— Хён-ним! — звучит за спиной Чон Мёна, когда он спускается выпить в Хуа Ум. — Я нашёл... Нашёл тебя!!!
Тан Бо смотрит на него блестящими глазами, выглядя живым и молодым, без знакомой розовой заколки, но в семейных одеждах. С ямочками от улыбки. С блестящими от слёз глазами.
Таким его сознание Тан Бо ещё не показывало. Он всегда был мёртвый, и даже когда он всё ещё был жив — выглядел уже постаревшим, с сединой и гусиными лапками вокруг глаз.
— Тан... Бо? — шепчет Чон Мён, не уверенный в том, что видит.
Он падает.
Тан Бо обнимает его, тяжело дыша. Дыша. Делая вдохи и выдохи. С бьющимся сердцем. Тук-тук. Тук-тук. Плача ему в шею — влага копится на шее, стекает на загривок. Если это тоже не настоящее, Чон Мён не будет указывать на это — он обнимает в ответ, гладя подрагивающую спину. Тёплую, живую спину.
...
Мёртвый Тан Бо смотрит на него с осуждением, стоя над ними обоими.
Чон Мён замирает.
— Хён? Всё хорошо? Это правда я! Хочешь, расскажу о том, как мы пробрались в Шаолинь и споили того монаха, как его там звали...
— Тан Бо, — сдавленно шепчет Чон Мён, не зная, к какому из них обращается. — Я не могу дышать.
Живой Тан Бо слезает с него, подавая руку, которую Чон Мён радостно принимает. Быстро бросив взгляд на толпу и прислушавшись, он застывает от осознания — они обсуждают двух молодых людей. Не одного, валяющегося на земле пьяницу.
Тан Бо жив.
— ...Как?
— Я не знаю! Но ты представляешь, прошло больше сотни лет с моей смерти, и я переродился как член семьи Тан!
— Расскажешь потом. Идём, — берёт его за руку Чон Мён, и ведёт в свою комнату. Между ними подъём по горе и ворота Хуашань, но когда Чон Мёна это останавливало?
— Хён, я думал, что уже тебя не увижу! — счастливо тараторит живой Тан Бо.
— Как ты попал в Хуа Ум?
— Хотел убедиться, что ты мёртв и не нужно больше притворяться, — отвечает мёртвый Тан Бо, заглушая ответ живого Тан Бо.
— ...Что? — поворачивается Чон Мён. Раньше его галлюцинации не перебивали живых. — Я не расслышал.
— Я услышал, что в Хуашань появился мечник невероятного навыка по имени Чон Мён, — повторяет живой Тан Бо, широко улыбаясь.
Они взбираются по скале, не размыкая рук, перепрыгивают стену там, где их не увидела бы охрана, и идут к общежитию, игнорируя удивлённые взгляды учеников, направленных на них. Не в первый раз Чон Мён ведёт себя странно. Потерпят.
Дверь захлопывается за ними.
— Ты ведь не осмелишься ответить даже сейчас, верно? — говорит Тан Бо, и Чон Мён уже не знает, какой именно.
Обернувшись, он видит их двоих. Один живой, ниже, без седины, с яркой улыбкой и слезами в глазах. Второй мёртвый, мрачный, с розовой заколкой в волосах, в испачканной в крови одежде.
Но Чон Мён уже не тот человек, которым умер.
Подойдя ближе, он хватает Тан Бо за грудки и притягивает к себе, целуя.
Пахнет мертвечиной.
Тан Бо отвечает, обнимая его за талию.
Тан Бо смотрит на них холодными глазами.
— Вот как, значит, — опасно шепчет мёртвый Тан Бо. — Я теперь не нужен? Быстро ты нашёл себе замену.
Чон Мён игнорирует чужие слова, как обычно делает, когда не наедине с собой, но, видимо, как-то выдаёт эмоции — Тан Бо, уж на что опьянённый поцелуем, отстраняется, прижимается лбом к его, спрашивая:
— Всё хорошо? Ты дрожишь.
— Да, — лжёт Чон Мён. — Просто... не ожидал, что снова тебя увижу.
Тан Бо только улыбаются.
***
– Хён, у тебя что-то со слухом? – спрашивает живой, дышащий Тан Бо, когда мёртвый перебивает его в третий раз за разговор.
Он не слышит. Он не видит. И не должен – это секрет, который Чон Мён надеется унести с собой в могилу. Сумасшествие, от которого противно от самого себя.
– Просто… до сих пор не могу поверить, что ты жив, – говорит полу-правду Чон Мён.
Тан Бо улыбается.
Живой Тан Бо поворачивает голову набок.
– Дай мне прочитать твой пульс, – просит он.
Ничего хорошего не начиналось с этих слов в прошлой жизни, но словно Чон Мён может ему сейчас в чём-то отказать.
– Хорошо, – послушно протягивает руку он, убеждаясь, что протягивает её в сторону живого, а не мёртвого Тан Бо.
Знакомое ци проникает в тело, вызывая мурашки. Чон Мён сжимает ладонь в кулак, сглатывая слёзы – как он скучал по этому присутствию, по возможности прикоснуться, ощутить ци даже когда глаза отдыхают на чём-то ещё.
Мёртвый Тан Бо всегда уворачивался от прикосновений, если только они не вредили самому Чон Мёну.
Наверное, поэтому он второй рукой тянется к чужому лицу, касаясь его кончиками пальцев.
– Хён, я знаю, что ты соскучился, но…
– …Мне неприятно твоё прикосновение, – заканчивает мёртвый Тан Бо.
Чон Мён убирает руку, не замечая, как покраснели щёки живого Тан Бо.
– У тебя искажение ци, хён, – заключает он, убирая пальцы с его запястья. – И уже довольно давно. Как ты мог не заметить это? Ты всегда возвращал себя в норму, когда это случалось…
“Потому что я скучал по тебе”, – остаётся невысказанным.
– Было не до этого.
Он не хотел лишаться призрака чужого присутствия, даже если это приносило боль. Не хотел лишаться собеседника, который будет ему отвечать. Не хотел забывать чужое лицо.
– А сейчас должно быть до этого! Я помогу тебе с тем, чем ты занят, поэтому будь лапочкой, займись своим здоровьем!
Живой Тан Бо картинно надувает щёки, пока мёртвый смеётся, держась за живот – знает, что у Чон Мёна не хватит смелости избавиться от него, ведь способ он уже знает.
***
Он рассказывает Тан Бо про то, в каком состоянии нашёл секту, как вырвал нынешнее богатство и союзы у судьбы, насколько он слабее и как близко воскрешение Чонмы, что ему не хватает ни времени, ни возможностей для тренировок, чтобы вернуться к прошлой силе. Рассказывает о своём новом ядре. Рассказывает даже о том, что изначально переродился попрошайкой из секты бедняков.
– Хён, – со слезами в глазах шепчет Тан Бо, касаясь его рук, – Тебе так тяжело пришлось… Но теперь я рядом! И я помогу тебе тренироваться! И тренировать этих детей!
От чужого искреннего взгляда слёзы сами копятся в глазах. Чон Мён опускает взгляд на соединённые руки. Страшно, что если он двинется, если сделает хоть что-то, то Тан Бо отстранится, момент окажется испорчен.
– Не зря боишься, – читает его мысли мёртвый Тан Бо.
– Хён? – переспрашивает живой Тан Бо, не понимая, почему он застыл с испуганным лицом.
– Бо-я, пообещай мне… – непослушными, одеревеневшими губами шепчет Чон Мён, – Что ты не исчезнешь. Даже если ты будешь злиться на меня. Даже если возненавидишь.
Тан Бо молчит.
– Я не могу этого пообещать, – доносится из-за спины, отчего сердце снова начинает болеть.
– Да что ты такое говоришь?! – взрывается Тан Бо перед ним, сжимая руки до боли. – Какого чёрта?! С чего бы мне тебя ненавидеть? Я думал что сказал это предельно ясно ещё в нашу прошлую жизнь – я люблю тебя! Люблю, как не любил никого в своей жизни! Я хочу провести с тобой жизнь, неважно, как друг или кто-то больше, я хочу…
Слова резко обрываются.
Ощущение, что на уши наложили две плотных подушки.
Холодные руки обнимают его со спины.
– Знакомая ситуация, да? Признание, вы наедине, и впереди война…
Губы движутся сами, перед тем, как Чон Мён успевает их остановить. Всё, лишь бы заглушить острую боль в груди, заглушить тревогу и нарастающую панику.
– Я тоже тебя люблю, Бо-я, – шепчет Чон Мён, не поднимая взгляда.
Он должен был сказать это ещё в первый раз.
– Может быть, тогда я бы не умер. Может, у меня была бы причина не умирать.
– Х-хён? – шепчет в ответ Тан Бо.
– Поэтому… – продолжает Чон Мён, – Не умирай снова.
Голос звучит сдавленно, слёзы начинают течь по щекам вопреки его воли.
– Пожалуйста. Пожалуйста. – повторяет Чон Мён, утыкаясь в соединённые ладони лбом, готовый к тому, что его оттолкнут, что возьмут за волосы и отбросят к стене. – Пожалуйста.
Тан Бо не отстраняется. Тан Бо сжимает его крепче со спины и тихо смеётся над тем, как он умоляет. Тан Бо целует его в макушку, шепча утешения и обещания. Тан Бо кладёт руки поверх его, сжимающих руки Тан Бо. Тан Бо…
– Хён, всё хорошо, я не умру! – отчаянно шепчет.
Чон Мён только кивает.
***
– …И когда я поговорил с Чжо Пёном, то осознал, что это не просто ребёнок, похожий на тебя, а действительно ты! Кто ещё мог бы знать, как ты вёл себя в прошлом, если рассказы сохранились только в моих дневниках, которые я прятал от семьи?
– У тебя были дневники? – поднимает брови Чон Мён.
Тан Бо гордо выпячивает грудь.
– Видишь, даже ты не знал об их существовании.
– Потому что я не доверял тебе. Ты бы прочитал их без моего разрешения, – дополняет мёртвый Тан Бо.
Чон Мён смаргивает. Шмыгает носом, втягивая сопли, оставшиеся после недавнего приступа слёз. Благо, Тан Бо, утешив его, не стал расспрашивать, не стал осуждать или требовать объяснений. Просто начал тихонько рассказывать о том, как возродился. Как обнаружил, что в честь него было названо несколько людей из основной семьи, и он переродился в одном из них. Как тело было истерзано ядами, в попытках родителей возвести ребёнка до тех же высот, каких достиг Тёмный Святой.
О том, как узнал, что он не одинок.
– Я удивился, увидев здесь Сосо, – никогда не думал, что кто-то решит сбежать из основной семьи к вам. Хотя исторически прецеденты были, но…
– Сосо хороший ребёнок, она очень помогла восстановить медицинские знания Хуашань, – улыбается Чон Мён. – Хотя я могу быть предвзят, потому что вы родственники.
Тан Бо краснеет.
– Хён, я не знал, что ты настолько по мне скучал…
– Я думал, что тебе на меня всё равно, – продолжает тот же голос из-за спины.
Весь разговор мёртвый Тан Бо собственнически обнимал Чон Мёна со спины, обдавая его запахом мертвечины, который ощущается почти родной после всех лет, проведённых на поле боя и рядом с этой иллюзией Тан Бо.
– Разумеется мне на тебя не всё равно, – утешает голоса в своей голове Чон Мён. Утешает их обоих.
Тан Бо неуверенно движется к нему, сжимая руки, словно боится, что Чон Мён отстранится. Приближает лицо вплотную под непонимающим взглядом, и в последний момент утыкается лбом в его плечо.
– Хён… Какой же ты иногда невинный.
– Не можешь даже вовремя понять, когда тебя хотят поцеловать, – смеётся Тан Бо ему на ухо, обдавая холодным дыханием.
Чон Мён смаргивает.
Так вот почему… Почему Тан Бо приблизился.
– Только попробуй поцеловать его сейчас, – угрожает мёртвый Тан Бо, впиваясь ему в ладонь с силой достаточной, чтобы отрезвить.
– Хён? Хён, я не хотел тебя обидеть! – подрывается Тан Бо, шокированно глядя на то, как Чон Мён кусает губы, норовя пролить кровь.
Вместо ответа Чон Мён целует его, подаваясь вперёд с открытыми глазами. Чтобы знать, кого он целует. Чтобы не промахнуться.
На этот раз застывает в смущении уже Тан Бо. В отличии от него Чон Мён более упорный и сокращает дистанцию, касаясь чужих губ своими.
Поцелуй отдаёт мертвечиной.
Холодные руки впиваются в его живот, сдавливают в объятии до боли, мешая дышать, но он игнорирует. Это всего лишь иллюзия. Дорогая сердцу, но иллюзия. Он может поддаться ей, когда останется наедине с собой, но пока есть кто-то рядом – нужно делать вид, что её нет.
Любой ценой.
Тан Бо тихо стонет от укушенной губы. Переплетает пальцы. Делает шаг навстречу. Прижимается, обдавая теплом своего тела, в контрасте с холодным телом за его спиной.
– Хён, если ты будешь так мне поддаваться, я могу обнаглеть ещё сильнее, – шепчет Тан Бо.
Впервые за день мёртвый Тан Бо замолкает в шоке, даже ослабляет хватку.
– Обнаглеть? – уточняет запыхавшийся Чон Мён.
– Да, – смотрит на него горящими глазами Тан Бо, просовывая ногу между его собственных. – Так что тебе лучше меня остановить.
Прикосновение, незнакомое и чувственное, вызывает огонь внизу живота. Пугающий, который он испытывал в последний раз ещё в прошлой жизни, ещё до войны.
– А что, если я не хочу останавливаться? – шепчет Чон Мён, ощущая, как припекает его лицо.
Чужая фигура застывает.
Мёртвый Тан Бо отпускает его, с брезгливым лицом отряхиваясь.
– Пошляк. Мне мерзко от тебя.
Живой Тан Бо застывает, смотря на него с пунцовым лицом.
– Х-хён?!
Тоже, наверное, испытывающий омерзение из-за ответа. Чон Мён успокаивается, стыдливо поворачиваясь в сторону. Возбуждение от чужого ответа прошло, сменившись пристыженным желанием сбежать.
– Забудь, – шепчет Чон Мён, расплетая пальцы, подходя к кровати и садясь на неё.
Но Тан Бо садится рядом. Тан Бо берёт его за руки и целует их, каждую мозоль, и даже не спрашивает, что на него нашло. Тан Бо смотрит на него без осуждения. Тан Бо пахнет ядами и травами. У Тан Бо чёрные кончики пальцев.
О нет.
Кажется, Чон Мён снова плачет.
* * *
Цыплята приняли нового истязателя с терпением Будды, если бы тот спился и получил проблемы с агрессией. То есть совершенно нетерпимо. Только после того, как “неизвестный Тан” надрал задницы сначала каждому ребёнку по-отдельности, а потом всем вместе, они приняли, что теперь учить их будет ещё один человек.
– Что он вообще знает о техниках Хуашань в любом случае? – пренебрежительно бросает Юн Чжон, за что получает ближайшей веткой по затылку.
Что удивляет – от Чон Мёна, а не Тан Бо, который собирался что-то язвительно ответить, но почему-то покраснел, когда за него вступились.
Исоль щурится, улавливая что-то в воздухе между ними двоими.
– Он знает больше, чем все вы вместе взятые, – уверенно говорит Чон Мён.
Тан Бо краснеет ещё сильнее от похвалы и расплывается в гордой улыбке.
– Хён, я не знал, что ты обо мне такого высокого мнения.
На этот раз странную атмосферу между ними двумя замечает Пэк Чон.
– Получается, он будет тренироваться вместе с нами? – спрашивает Чо Голь, чеша затылок, которым его недавно впечатали в землю.
Чон Мён закидывает деревянный меч на плечо, расплываясь в опасной улыбке.
– Он будет смотреть за вашей тренировкой, а не тренироваться с вами. Ему нужен другой набор упражнений, и в отличии от вас у него есть самодисциплина, чтобы тренироваться без чьего-то надзора.
Вот так, за один небольшой диалог, все возненавидели “Этого из Тан” с силой, которой можно только позавидовать.
Что они упускали – что эти двое тренировались вместе допоздна, пытаясь вернуть прежние навыки. Что еле вставали утром, вытаскивая друг друга из постели грубыми толчками, только чтобы после умывания предстать перед миром с напускной бравадой.
Тан Бо пообещал ему разделить невзгоды и тяжести – и сдержал слово, идя по чужим следам, разделяя каждую минуту. Настолько, что даже во время хождения в туалет стоял за дверью, вызывая странные взгляды проходящих мимо.
– Хён, мне кажется, твои ученики меня недолюбливают.
– Не волнуйся, главное – чтобы уважали, а если будут выступать – просто побей их, пока не начнут слушаться. Я сделал так, и теперь они как шёлковые!
– Хён, ты гений! – расцветает в улыбке Тан Бо.
***
Они целуются. Часто – чтобы наверстать все года, что им пришлось провести порознь. Обнимая друг друга под внимательным взглядом мертвеца, они отдаются поцелую, прижимаясь к дереву сливы перед тренировкой.
– Хён, я люблю тебя, – шепчет Тан Бо, пытаясь отдышаться, смотря на него мокрыми от возбуждения глазами.
– Я тебя тоже, Бо-я, – прикрывает глаза Чон Мён, отдаваясь редкому моменту счастья.
Зря.
– Я тебе не верю. Не после того, как ты солгал, что не понял моё первое признание.
Мёртвый Тан Бо наклоняется, заслоняя мир по обе стороны от лица своими волосами.
Чон Мён резко открывает глаза, хватая ртом воздух.
– Что?
– Я ничего не говорил, хён, – шепчет встревоженный Тан Бо.
***
Чужая рука на груди ощущается железной. Давит, давит, давит, словно пытается проломить грудную клетку, вырвать неверное сердце из груди – сердце, которое до сих пор цепляется за иллюзию, созданную его собственным разумом.
– Смотрю, ты наконец понимаешь, насколько жалок, – шепчет мёртвый Тан Бо, присаживаясь на бёдра, между рукой и закинутой на колени ногой. – Не хочешь поговорить?
О чём?
– Неужели тебе не о чем поговорить с твоим лучшим другом?
Чон Мёну нечего ответить.
– С появлением этого самозванца ты начал забывать о том, кто на самом деле был рядом с тобой.
Чон Мён закрывает глаза, пытаясь заснуть.
Шуршание.
Волосы щекочут лицо.
Чон Мён открывает глаза.
– Хён, ты ведь никогда меня не любил, верно? Ты просто притворяешься. Не хочешь, чтобы твой друг умер.
– Я люблю тебя, – шепчет одними губами Чон Мён, печально смотря на глаза, в которых белок с каждым днём становится всё чернее.
– Ты жесток, хён, – поджимает губы Тан Бо, капли падают на его щёки сверху, смешиваются с собственным холодным потом. – Ты очень жесток.
Руки медленно тянутся к шее – знакомое движение. Чон Мён поднимает свои, проводя ими по чужим, холодным и шершавым, и помогает сомкнуть коченеющие пальцы на своей шее.
Не отводя взгляда.
Не отводя взгляда от плачущих глаз мёртвого Тан Бо Чон Мён помогает ему душить себя, как делал уже десятки, сотни раз.
Но в этот раз что-то идёт не так – одна из рук тёплая, вырывается из хватки.
– …ён. Хён! Хён, да очнись ты уже! – паникующе шепчет Тан Бо, оттягивая его ладони от его шеи.
Чон Мён резко садится, оглядываясь – он не видит мёртвого Тан Бо, только слышит тихий плач из-за спины, куда бы он не повернулся. Поворачивается к живому.
Чужая рука всё ещё на его шее, но не пытается больше вырваться из хватки, спокойно лежит и слушает пульс.
– …дай вторую, – шепчет Чон Мён, смаргивая наваждение.
Рука тёплая.
Тан Бо даёт ему вторую руку, которая тоже оказывается на шее. Только с ощущением знакомых рук, сдавливающих шею, Чон Мён может немного прийти в себя.
– Ты меня напугал, хён, – шепчет Тан Бо, гладя его шею большими пальцами. – Я думал, что ты сейчас…
– Можешь надавить сильнее? – хрипло прерывает его Чон Мён, поднимая дикий взгляд.
Кошмар только начался. Он должен пройти его до конца. Он должен расплатиться за всё, что сделал. За боль всех, кого подвёл.
Тан Бо слушается, надавив сильнее, но не душа.
– Зачем, хён?
– Сильнее, – требует Чон Мён. – Ещё сильнее. Так, чтобы мне было больно.
Тан Бо резко выдёргивает руки из его хватки, смотря на него в ужасе.
– Хён…
– Тан Бо. Пожалуйста, – поворачивается к нему Чон Мён.
Плач мёртвого Тан Бо становится громче. И есть только один способ его утешить. И Чон Мён не сможет сделать это сам. Ему нужны чужие руки. Ему нужно чужое присутствие, пока он будет делать это.
– Хён. Зачем ты душишь себя? – серьёзно спрашивает живой Тан Бо под болезненные всхлипы мёртвого.
– Потому что ты умер из-за меня, – бормочет Чон Мён. – Потому что я не смог уберечь твоё тело и расшиб тебе лоб, пока нёс. Потому что я понял, но не ответил на твоё признание вовремя. Потому что из-за меня умер сахён. Я не смог спасти даже Чон Джина. Из-за меня Хуашань оказалась на грани исчезновения, из-за меня погибло столько людей…
Тан Бо шлёпает его щёки ладонями, прерывая поток сознания. Заставляет смотреть в свои зелёные глаза, наполнившиеся слезами.
Теперь они оба плачут.
Один спереди, другой за спиной.
Голова кружится.
– Это. Не. Твоя. Вина, – по словам выдавливает Тан Бо. – Я умер, потому что был неосторожен. Ты не смог спасти Чон Джина потому что твой сахён не дал тебе пойти за ним. Твой сахён и остальные умерли, защищая то, что им было дорого. То, что другие секты не отправили почти никого – вина тех сект, а не твоя! И Хуашань была в опасности из-за демонического культа и ублюдков из Чжуннаня, а не из-за тебя!
Тан Бо говорит и говорит, и в то же время воет от боли. Ему больно. И есть только один способ это исправить.
– Ты не виноват, – шепчет Тан Бо, заставляя смотреть себе в глаза, горящие эмоциями. – Ты. Не. Виноват.
– Но тебе больно. Тебе было больно, – бормочет Чон Мён, ощущая, как чужие руки становятся мокрыми от слёз. – И я должен расплатиться за это.
– Я был счастлив умереть в твоих руках! Как ты этого не понимаешь! Я не мог просить большего! – уже даже не шепчет Тан Бо.
И Чон Мён тоже переходит на обычный голос, не боясь разбудить соседей:
– Я даже не смог донести твоё тело в целости и сохранности до лагеря!
– Какая разница, к тому моменту я уже был мёртв, мёртвым всё равно!
– Но сейчас ты перед мной!
– Но в другом теле! Кстати, мне немного стыдно перед парнем, в которого я вернулся, у него были неплохие отношения с семьёй, которые я разрушил.
– Тан Бо… – бормочет Чон Мён, растерянный внезапной сменой темы.
Тот смеётся, гладя его щёки большими пальцами.
– Зато смотри, ты уже не плачешь. И не винишь себя. Если ты считаешь себя виноватым перед мной – ты не виноват. И это говорю тебе я. Если кто-то ещё говорит об обратном – просто пронзи его мечом.
Чон Мён смаргивает.
Плач не утихает.
– Тан Бо, но…
– Никаких “но”.
– Но ты…
Тан Бо затыкает его поцелуем.
– Я же сказал – никаких “но”.
– Леща захотел? – бурчит Чон Мён, смущённо отворачиваясь.
От плача уши начали неметь.
– Заметь, с тех пор, как я вернулся, ты ни разу меня не ударил. Даже не соглашался на спарринги!
Чон Мён лениво поднимает руку, сжимает её в кулак и легонько опускает на чужую голову.
– Хён, если ты правда чувствуешь себя виноватым и хочешь попросить прощения – просто сделай мне ещё одну заколку.
– Хорошо, – серьёзно отвечает Чон Мён.
Выбирается с кровати и бежит на улицу до того, как Тан Бо успевает его остановить.
Рыдающий навзрыд голос преследует его всё это время.
***
– Когда я сказал “сделай мне ещё одну заколку” я имел в виду потом, а не прямо сейчас!
– Она тебе не нравится?
– Нравится! Разумеется, она мне нравится. Как она может мне не нравиться, если ты сделал её для меня своими руками?
Тан Бо бессильно откидывается на кровати, держа заколку в своих руках. Тщательно отполированная, повторяющая те же изгибы, что и прошлая.
Уже настало утро. В этот день Чон Мён просто пропустил сон, и без того недолгий, занимаясь заколкой. Зато к моменту, когда он вернулся, плач уже утих, сменившись презрительным взглядом.
– Так лучше?
– Будет лучше, если ты сам уберёшь мне волосы, – зевает Тан Бо. Видимо, тоже не спал всю ночь, дожидаясь его.
Чон Мён заваливается на кровать в порыве игривого настроения, приземляясь руками по обе стороны чужого лица, опираясь ногой между чужими.
– Может, мне сначала тебя расплести? – улыбается он.
– Хоть раздень, – зачарованно шепчет Тан Бо. – С тобой – что угодно.
В повисшей комнате тишине Чон Мён обдумывает чужое предложение, с удивлением осознавая, насколько оно хорошее и уместное.
Он ложится на чужую грудь, утыкается в сгиб шеи носом, вдыхает запах живого тела, запах ядов и трав. Прикрывает глаза. Так хорошо.
– Х-хён? – шепчет Тан Бо, обволакивая его талию руками. – Всё хорошо?
– Всё замечательно, – бормочет Чон Мён. – Бо-я.
Завязки на чужой одежде поддаются с трудом, возможно, потому что их стоит развязывать двумя руками. По крайней мере до тех пор, пока ему не начинает помогать их владелец. Тан Бо помогает раздевать себя, взволнованно возясь с завязками, словно в первый раз.
– Чон Мён, – бормочет Тан Бо, задирая голову выше, открывая шею для поцелуев. – Чон Мён, Чон Мён!
Оплетает ногами бёдра, выгибается, позволяя снять с себя штаны и нижние одежды.
В считанные секунды Тан Бо оказывается полностью раздет перед ним.
– И не стыдно тебе делать такое прямо перед мной? – шепчет Тан Бо из-за его спины.
Утреннее солнце освещает бледное натренированное тело, заставляя мышцы давать тень.
Чего стыдиться? Чон Мун говорил, что этим занимаются два человека, когда очень любят друг друга. Что это проявление доверия и привязанности.
– Хочешь сказать, что ты делаешь это не из-за чувства долга? – смеётся Тан Бо.
Чон Мён в ответ целует чужую шею, впитывая носом телесный запах. Целует ниже, ключицы и плечи, вырывая тихие стоны от возбуждённого Тан Бо.
– Я люблю тебя, – шепчет Чон Мён, имея в виду и Тан Бо из прошлого, и Тан Бо из настоящего.
– А я нет, – отчётливо произносит Тан Бо.
Чон Мён застывает.
– Что?
– Я ничего не говорил.
– Мне нравится, когда ты спотыкаешься в речи, когда я делаю вид, что на самом деле этого не говорил.
Чон Мён поднимает взгляд, пристально следя за чужими губами.
– Я люблю тебя, – повторяет он, сдерживая нервную дрожь.
– Я тебя тоже, – говорят чужие губы.
– А я тебя нет, – слышно голос.
Чон Мён выдыхает. Только сейчас он понял, что задерживал дыхание в ожидании чужого ответа.
Тан Бо садится, придерживая его за плечи, заставляя сесть вместе с собой.
– А что ты услышал?
Чужая проницательность пугает.
– …
– Я знаю, что ты слышишь что-то ещё. Скорее всего у тебя звуковые галлюцинации, возможно, даже визуальные.
Чон Мён опускает голову, садясь на колени.
– Тактильные тоже.
Холодное дыхание обдаёт его шею. Запах мертвечины усиливается.
– И я чувствую запахи. Но я знаю, что они не настоящие, поэтому всё в порядке!
Тан Бо очевидно так не думает. Подняв взгляд, Чон Мён видит серьёзный взгляд, контрастирующий с красными следами на шее. От него даже обвивающие торс руки не кажутся общигающе холодными.
– То, что ты их видишь – последствие искажения ци. Скажи, сколько ты уже их видишь?
– С самого перерождения.
Тан Бо застывает с открытым ртом.
– Но раньше это был только сахён. И он ничего не говорил, просто смотрел на меня с неба. Ты появился только в поместье Тан. Чон Джин – когда я нашёл его тело, но только когда я рядом с его могилой. Я… очень по вам скучал, – дополняет Чон Мён.
Тан Бо крепко его обнимает. Тёплый, пахнущий живым телом. Мёртвый, пахнущий гниением. Голый и одетый. Каждый со своей стороны.
– Хён, не терпи это в одиночестве, умоляю тебя, – шепчет Тан Бо.
– Я хочу видеть, как ты страдаешь, не скрывай это, – шепчет Тан Бо.
– Иногда я правда… не знаю, чему верить, – признаётся Чон Мён. – Когда ты не появился, я знал, что любой твой голос – иллюзия, но сейчас…
– И что говорит другой я?
– Дай мне подтвердить свои слова.
Чон Мён нервно вздыхает.
– Что ты хочешь видеть, как я страдаю, и для этого просишь делиться своими переживаниями.
Это звучит так глупо, когда он говорит об этом вслух, но так убедительно, когда об этом говорит сам Тан Бо.
– …И что ещё говорит другой Тан Бо?
– Обычно – то, что больнее всего услышать, – отводит взгляд Чон Мён. – Но я всё равно был рад видеть тебя, даже если с моим мечом в сердце, даже если мёртвым и с трупным окоченением, всего в крови… Ты не всегда был таким. Сначала ты был, как при жизни, и только когда приблизился ко мне стал таким.
Словно награждая за его слова, мёртвый Тан Бо целует его шею, отодвигая волосы. Чон Мён прижимает пальцами это место.
– Чон Мён, – серьёзно говорит Тан Бо. – Меньше всего в этой жизни мне нравится видеть, как тебе больно. Я попросил поделиться своими переживаниями только затем, чтобы тебе стало легче. Чтобы ты не держал всё в себе. Не разрушал себя этим.
– Я хочу разрушить тебя сам, – шепчет мёртвый Тан Бо. – Победить тебя, стать сильнейшим в мире.
– Я… – голос ломается. Признаваться в чём-то подобном тяжело, от этих слов внутри словно что-то трескается. – Просто я… очень по тебе скучал. Не хотел потерять, даже если это всего лишь иллюзия. Даже если мне будет больно. Просто от возможности прикоснуться, услышать твой голос, увидеть твоё лицо… Возможность ответить на твоё признание.
Тан Бо гладит его по спине, целуя в шею. Отзеркаливая движение другого себя.
Чон Мён плачет.
– Впусти мою энергию, – шепчет Тан Бо. – Теперь тебе не нужна иллюзия. Теперь у тебя есть я.
Ци останавливается на плече, за которое обнимает его Тан Бо, ожидая разрешения войти.
Чон Мён колеблется.
– Вот так просто? Ты избавишься от меня? – вздыхает Тан Бо.
– Пожалуйста. Я никуда больше не уйду, – обещает Тан Бо.
Чон Мён закрывает глаза, зажатый между двумя телами.
…
Чужое ци свободно скользит вдоль его собственного, показывающего путь. Чон Мён знает, где лежит проблема. Чон Мён намеренно выбирал не исправлять её. И сейчас…
Чужое покалывающее ци обволакивает проблему, сбившиеся потоки, и расщепляется на сотни маленьких жгутиков, помогая перенаправить потоки, привести их в норму, как они были раньше.
Чужое ци ласкает его собственное, словно своеобразная прелюдия, отвлекая от лечения. Ци растворяется от прикосновения к его собственному, но успевает сдвинуть хаотичные потоки, принести свою лепту. Прикосновение за прикосновением – застарелый сжатый жгут в голове приходит в норму, а чужое ци скользит наружу.
Когда Чон Мён открывает глаза, в комнате остаётся только один Тан Бо.
Обнажённый, сидящий на коленях перед ним на кровати, всё ещё возбуждённый.
А всё, о чём он может думать – отсутствие холодной, тяжёлой головы на своём плече.
Больно.
Не так, как было больно от чужих слов, не так, как было больно от ран. Просто…
– Больно, – шепчет Чон Мён.
Тан Бо обнимает его крепче.
– Я здесь.
– Но тебя из прошлого больше нет.
Слёзы сами льются из глаз, словно кто-то решил налить ему в голову ведро воды. Словно он потерял Тан Бо ещё раз. На этот раз – даже не попрощавшись. Даже без возможности подержать за руку в последний раз. Без возможности увидеть тело, прикоснуться к нему.
Тан Бо вздыхает, заваливаясь с ним на кровать, переплетая конечности, обвивая собой, как плющ обвивает забор. Холодное утреннее солнце освещает каштановые волосы в золотых тонах, оставляет золотистые следы на спине.
Чон Мён даже не смог заставить себя убить его сам. Ни в прошлом, ни сейчас, когда Тан Бо воскрес. Он колебался. Даже колебался, позволить ли сделать это перерождённому Тан Бо. Колебался до последнего.
Он… будет скучать.
По тому, кто был с ним в его худшие моменты, по тому, кто помог ему осознать собственные чувства, по тому, кто позволил не забыть лицо и голос Тан Бо даже спустя несколько лет.
– Всё хорошо. У тебя всё ещё есть я, – шепчет Тан Бо.
Чон Мён кивает, вжимаясь в чужой сгиб шеи, возвращая объятье. Всё, что у него осталось. Чудо, которого он не заслуживает. Что он будет делать, когда и в этот раз Тан Бо умрёт?
– И я живой. Люблю тебя. И не буду намеренно причинять тебе боль, – продолжает он.
– Теперь я забуду лицо Сахёна, – тихо скулит Чон Мён. – И Чон Джина.
Тан Бо гладит его по спине.
– Не забудешь. Хочешь, я нарисую их?
– Хочу.
Это звучит так по-детски, но он не может иначе сейчас. Когда в последний раз он плакал в чужих объятьях? Наверное, только в детстве.
– Я привык рисовать твои портреты в моих дневниках. Если они сохранились, можем сходить к моему тайнику и проверить их.
– Угу.
Пальцы Чон Мёна на чужой спине тоже золотые.
– Кстати, почему Сосо просила меня следить за твоими руками? Она сказала, чтобы я держал бинты наготове на всякий случай. Это тоже вина другого меня?
– Нет, – шепчет Чон Мён. – Просто… иногда я впиваюсь в руку слишком сильно.
– Сосо говорила, что ты царапаешь себя до крови.
От чужой прямолинейности хочется спрятать лицо ещё сильнее.
– …тогда зачем ты спрашиваешь?
– Хотел убедиться. Когда ты начал себя душить, взяв мою руку… я очень испугался.
За окном чирикают птицы.
– Мне казалось, что меня душишь другой ты, и я всего лишь помогал.
Тан Бо целует его в макушку.
– Просто… давай не будем включать это в нашу сексуальную жизнь. У меня были фантазии с удушением, но там душил ты меня и не сильно…
Чон Мён подрывается, опираясь на руку, чтобы шокированно взглянуть в чужие глаза.
– Зачем мне тебя душить?!
Тан Бо отводит взгляд с нервной улыбкой.
– Это… может быть приятно. Я пробовал это с собой. В прошлой жизни.
– Я не буду тебя душить! – почти кричит Чон Мён, снова опираясь по обе стороны чужой головы.
Из-за того, как громко прозвучали эти слова, они не сразу заметили, как со скрипом приоткрылась дверь, впуская голову шокированного Пэк Чона, за которым столпились остальные.
В комнате повисла неловкая тишина.
– Вас… долго… не было… и мы… решили… вас… проведать… – деревянным, мёртвым внутри голосом произносит Пэк Чон, прожигая взглядом обнажённого Тан Бо, едва скрытого телом Чон Мёна.
Тан Бо в ответ кидает свой кинжал в дверь, заставляя её закрыться.
– Не заходите, когда говорят взрослые! – кричит он, краснея не то от ярости, не то от смущения.
Чон Мён засматривается на чужое тело, снова осознавая, насколько оно красиво. Краснота переходит с лица на шею и грудь, словно прикосновение чьей-то ладони. Живот поджимается, пока Тан Бо говорит, а член…
Всё ещё стоит.
Чон Мён краснеет.
– Хён? – резко меняет выражение Тан Бо, заметив его состояние. – Что-то не так?
– Как… ты не потерял… настрой? – осторожно спрашивает он, глядя на вставший член.
Тан Бо смущённо прикрывается руками от его взгляда. После того, как шаги, испуганные метнувшимся кинжалом, удалились, они остались совершенно одни. Наедине. И один из них уже обнажён.
– Мы можем продолжить? – шепчет его возлюбленный, приподняв брови и смотря ему в глаза.
Чон Мён завороженно кивает – он сам не знает, как точно происходит процесс, но разве это ему когда-то мешало? Он видел иногда влюблённые парочки в неблагополучных переулках, в которых выпивка дешевле всего.
Дрожащими руками Тан Бо начинает развязывать узелки его верхних одежд, постоянно оглядываясь на лицо, словно ожидая особенной реакции. Впрочем, он остаётся разочарован – Чон Мён просто смотрит на него в ответ.
– Может, поможешь мне? – наконец, просит Тан Бо.
Чон Мён кивает и отстраняется, раздеваясь за считанные секунды. Разумеется, ведь в отличии от Тан Бо он надевает нижние одежды только для сна, и вчера он не успел переодеться до того, как они завалились спать.
И теперь он стоит обнажённый под чужим взглядом. Несмотря на привычное отсутствие стыда перед собственной наготой, например, во время совместного купания, сейчас что-то изменилось. Сейчас Тан Бо на него смотрел иначе, с особой эмоцией, от которой впервые нагота ощущалось порочной, чувственной.
Тан Бо протягивает руки и Чон Мён медленно, слишком чётко осознавая границы своего тела, ложится поверх, смущаясь всё больше от каждого сантиметра кожи, которым они соприкасаются.
– Ты такой горячий, хён, – шепчет его возлюбленный на ухо. – Словно печка.
Это смущает. От чужих слов снова зажигается жар внизу живота.
Чон Мён неловко, неторопливо проводит пальцами по чужим бёдрам, обнимающим его собственные, и получает в ответ тихий стон.
– Мне кажется, я могу кончить прямо так – прижимаясь к тебе, – опьянённо шепчет Тан Бо.
– Сахён говорил, что вредно тратить эссенцию ян, – на автомате говорит Чон Мён.
– А ещё он запрещал тебе гулять по домам развлечений и пить там со мной.
– Но… Во многих других вещах, которые он говорил, он оказался прав.
– …Тогда зачем ты раздевал меня? И разделся сам? – непонимающе смотрит на него Тан Бо.
– …Чтобы заняться любовью.
– Когда люди занимаются любовью, они кончают, – констатирует.
Чон Мён недоумённо застывает.
– Чон Мун говорил, что это вредно, а не что этим нельзя заниматься, верно? – нетерпеливо трётся о него Тан Бо. – Потом разберёмся с тем, что на самом деле кончать не вредно, а даже полезно, с точки зрения медицины, но сейчас, допустим, кончать вредно, но не запрещено. Пить тоже вредно. Но ты же этим занимаешься? Так что мешает тебе кончить разок?
Чужой аргумент… слишком логичен.
– Хорошо, – соглашает Чон Мён. – Ты прав.
Тан Бо аж глаза распахивает от неожиданности – редко когда у него получается переубедить Чон Мёна словами, а не уловками. Редко когда у него получается убедить Чон Мёна вообще.
– Тогда… Можно я? – пытается просунуть руку между ними Тан Бо. – Не думаю, что у нас сейчас есть время для растяжки, поэтому…
Чон Мён послушно приподнимается.
– Обойдёмся дрочкой. Знаешь, я столько раз представлял это – каким будет наш первый раз, но не думал, что он произойдёт настолько… непредсказуемо.
От чужой руки хорошо. Преступно хорошо – как не было, когда Чон Мён прикасался к себе сам, когда ещё не принимал наставления сахёна всерьёз и пробовал все запретные вещи по очереди.
– Тан Бо, я… – шепчет он, пытаясь спрятать лицо, но натыкаясь на горячий поцелуй, в котором сталкиваются и трутся языки.
Тан Бо целует его с такой жадностью, словно не целовал никогда до этого. Словно только сейчас Чон Мён стал принадлежать ему одному, в его полном владении.
Рука движется по членам в быстром, таком же жадном темпе, словно выжимая удовольствие из них обоих, оглаживая прижатые друг к другу головки, скользя по стволу, оттягивая внешнюю плоть.
Тан Бо кончает первым, захлёбываясь громким стоном, всё ещё с языком во рту Чон Мёна. Извивается, словно змея, и трётся, трётся навстречу своим же прикосновениям, доводя этим до разрядки и самого Чон Мёна, смущённого сочетанием бесстыдной руки на членах и влажного, горячего языка в своём рту. Это ощущается как взрыв пороха, как горящий алкоголь, как…
– Я люблю тебя, – шепчет Тан Бо, покрывая мелкими поцелуями всё его лицо.
– Я тебя тоже, – отвечает Чон Мён, часто моргая, переживая секунды наслаждения.
И засыпает, истощённый бессонной ночью, слезами и лечением искажения ци.