Work Text:
Светало. Небо было молочно-розовое, по горизонту плыл серый киселистый туман, за которым уже угадывалось пульсирующее солнце. Фридрих осторожно приподнял голову из грязи, в которой лежал, и чуть пошевелился. Ремень каски впивался в подбородок, в ушах гудело; но он не был ранен – уже хорошо.
– В атаку!
– Солдаты, вперёд!
И Фридрих, цепенея от ужаса, изо всех сил пополз по полю боя. Вокруг него топали сапоги, тошнотворно хлюпали лужи крови, когда кто-то с разбега наступал в них, а он пытался подняться.
Он поднялся.
И побежал.
– Руди! Руди! – заорал Фридрих, налетев на своего товарища. – Цел?!
Вчера он потерял Рудольфа из виду, как только они выскочили из окопа. Обстрел начался внезапно, и русские перебили больше половины новобранцев, которые, по своей глупости, не успели унести ноги. Фридрих не помнил, где он прятался, куда залёг и как потом нашёл своих, но он помнил, что отчаянно преследовал знакомый тёмный затылок.
Всё, что он мог сделать, он сделал. Убежал, спрятался, затаился, выжил. Не получалось даже надеяться на лучший исход, поэтому Фридрих постоянно ждал смерти. На большее не хватало сил. Не получалось даже заплакать.
Слёз не было даже тогда, когда у Фридриха на глазах застрелили Адама, ещё одного его товарища. Они спрятались за грудой обломков, которая когда-то была телегой, и по очереди палили из винтовок. Когда Фридрих повернулся к Адаму, у того неестественно резко откинулась голова, он упал на спину, задёргался и в одно мгновение затих. Фридрих, не осознавая, что делает, отполз назад, хватая ртом воздух, вне возможности оторвать взгляд от аккуратной дырочки в каске. Лица Адама не было видно из-за грязи и крови.
– Ваймер! Живой!
– Беги! Давай, быстрее!
Где-то звонко стучал пулемёт. Фридриху пришла в голову совершенно неуместная мысль, что этот звук похож на перестук колёс поезда.
Бомбили с ночи. Чёрная мгла была расцвечена ослепительными вспышками выстрелов, самолёты, казалось, налетали каждую минуту. Прожекторы неуклюже медленно шарили по небу, и в круги света попадали то фюзеляж, то хвост неуловимых истребителей противника. По ним не переставая щёлкали из пулемётов, но толку не было никакого.
Сейчас, когда тьма постепенно таяла, стало полегче. Ночи здесь были плотные и намертво чёрные.
Держа винтовку как лопату, Фридрих кое-как бежал по влажной земле, на бегу утирая грязь с лица. Слева и справа свистели пули, один за другим падали солдаты, трепыхнувшись последней секундой жизни. Руди нёсся рядом, перепрыгивая через трупы и ямы и стреляя на бегу.
В мутном утреннем свете едва угадывались очертания далекого полыхающего леса.
Всё вокруг задрожало, задвигалось, где-то взметнулся фонтан земли. Послышался гул, который послал по позвоночнику мурашки.
Фридрих поднял голову и увидел, как из чрева пролетающего над ними самолёта мучительно медленно вываливаются снаряды, подрагивая и трепеща, словно им уже не терпелось выполнить свою миссию.
Пулемёт пробил в фюзеляже и крыле несколько дырок, но истребитель спокойно набрал высоту и пошёл дальше.
– В сторону! Бежим!
Никогда в жизни Фридрих так не бегал. Его подгоняли желание жить, животный инстинкт не быть убитым. Кровь в венах кипела, а сердце грозило разорваться. Он не понимал, куда бежит, глаза не видели практически ничего, важным осталось только стучащее в голове «дальше», «лишь бы не в голову» и «пожалуйста, нет!».
Преимущество было на стороне красных.
Сбоку хлопнуло. Небо опрокинулось. Фридриха швырнуло назад и окропило чьей-то кровью и грязной водой: впереди перед ним разорвался лёгкий снаряд. Осколки брызнули во все стороны, Рудольф с криком рухнул на землю.
– Нет-нет-нет, – забормотал Фридрих, упав рядом с ним на колени. Только не сейчас!
– Уходи! – зарычал Рудольф, зажимая бедро. Сквозь его пальцы густо сочилась яркая, алая кровь. – Я сказал уходи!
– Нет, вставай! Пошли!
– Фридрих!
– Заткнись и пошли!
Руди резко вскинул руку к поясу и, не успел Фридрих ничего сообразить, яростно метнул кинжал за спину Фридриха. Раздался короткий вскрик и удар тела о землю.
Фридрих зажмурился. В ушах ещё стояло эхо взрыва, которой сбил его с ног, в голове звенело. Его душили сухие рыдания.
– Я вытащу, – прохрипел он, безуспешно сглатывая ком в горле, и пополз к умирающему солдату. Тот пугающе подёргивался, уставившись вверх; в его горле сочно хлюпала кровь; кинжал торчал из шеи. – Вытащу. Сейчас…
Он не помнил, как они добрались до укрытия, как чудом не подорвались и как никто их не подстрелил. Фридрих свалил Рудольфа, который уже терял сознание, на руки ротному фельдшеру, припал к бочке с водой и принялся жадно пить.
В рябом отражении он сначала себя не узнал.
Он прислонился к стене траншеи, стащил каску и откинул голову. Кто-то истошно кричал, кто-то бегал туда-сюда.
Как много звуков, как много боли. Да что же это делается?! Конец, когда конец? А какое высокое небо!
Не было сил закрыть глаза. Прямо перед ним были трупы тех, кого застрелили в начале атаки, они лежали так, как и упали. Кучей. Вповалку. Раскинув ноги, не выпустив винтовки, с раззявленными ртами.
Не было ни страха, ни жалости, ни сострадания.
Фридрих не чувствовал ничего. Даже радости или облегчения, что он снова выжил.
***
Они заняли какую-то разрушенную деревеньку, сейчас больше походившую на пустошь. Отступали долго и тяжело. Бои прекратились, и уже неделю остатки роты обитали на одном месте, окапываясь, ожидая подкрепление и хороня своих мертвецов.
Содрогаясь, Фридрих вспоминал, словно из прошлой жизни, недолгую вылазку в зимний лес, белые комбинезоны, в которые они облачались, прячась от чужих зорких глаз. Он вспоминал первый раз, когда в нём проснулся первородный страх смерти, страх за близкого человека, страх всеобъемлющий и всепоглощающий.
Сейчас всё было по-другому: страшнее, серьёзнее, бесчеловечнее.
Но рядом не было Альбрехта. Фридрих не мог не вспоминать его на войне, не мог не радоваться – как бы ужасно это ни звучало, – что ему не приходится находиться здесь. Наверное, Альбрехт застрелился бы при первой возможности.
Ветер был холодный и промозглый, предвещал скорый дождь. Сегодня расстреляли партизан. Или просто пленных, обычных людей, рабочих, было неясно. Но был отдан приказ.
Фридрих ковырнул сапогом грязь. От увиденного утром его ещё немного мутило. Всё вокруг текло и мякло, земля была податливая, влажная, покорная, поэтому могилы вырыли минут за десять. Конец июня выдался на удивление дождливый и тёплый, в России всеми красками цвело лето – и ему не было никакого дела до войны.
Фридрих никак не мог привыкнуть к этому странному климату: дома было по-другому, по-другому ровно настолько, чтобы чувствовать это, но не испытывать неудобств. Возможно, дело было не в погоде, а в небе: невероятно высокое, глубокое и лёгкое, оно куполом нависало над ним, обнимая и одновременно удушая. Ночью на нём рассыпались во все стороны крупные звёзды, низкие и яркие, и Фридриху казалось, что они похожи на огни перевёрнутого города.
Старые вояки, в роте с которыми теперь обретался Фридрих, рассказывали, что морозы здесь были то пронизывающе нежны, напоминая чудесные милые зимы дома, то обжигающе ужасны, смертельны, опасны, такие, что конечности дубели, а кровь будто густела, а лета – знойны и засушливы, бархатны и приятны.
Военное лето Фридрих застал лишь одно. Почти сразу после семнадцатого дня рождения за ним пришли люди в высоких лаковых сапогах и чёрной форме и, не взирая на стенания матери, посадили в машину. Через пару дней Фридрих уже стоял на вокзале с вещмешком за спиной, в военной форме, среди таких же напуганных юнцов, как он сам, и несколько растерянно оглядывался.
Своё пока первое и единственное военное лето Фридрих проводил в неизвестной ему деревеньке под каким-то русским городом. Деревенька походила на чёрное пятно, вся выжженная и выгоревшая. Здесь было удобно прятаться. Чудом уцелели лишь несколько домиков и сараев, в которых и разместили солдат. Ротный командир занимал дом, стены которого когда-то, по всей видимости, были белые.
За деревенькой, покуда хватало глаз, раскидывались поля, слева маячила чёрная громада леса. Фридрих отрешённо подумал, как, должно быть, здесь было прекрасно мирным, невоенным летом, когда всё одевалось зеленью и начинало цвести.
Сейчас даже редкая трава под ногами была непонятного коричневатого цвета.
– Чего раскис, приятель?
– Задумался, – бросил Фридрих, медленно поворачиваясь. По голосу он узнал подходившего.
Это был Рудольф Штайнер, лучший стрелок в роте, над которым постоянно подшучивали из-за его любви к своей винтовке. Парень он был простой и открытый, несмотря на весь тот ужас, через который успел пройти. Жизненные лишения не сломили его, чему Фридрих втайне немного завидовал. Если бы он умел так легко отпускать и жить дальше, то было бы намного проще…
Фридрих начал всецело понимать Альбрехта только тогда, когда ступил на раскрошенную землю, вздыбленную взрывами и растерзанную танковыми гусеницами.
Порой его одолевали тяжёлые размышления о дальнейшей судьбе Германии, России, людей, себя самого, о том, что бонзы уже слишком заигрались, зачем всё это, кто послал простых парней на смерть и ради чего, ради чьих целей и идеалов, и ему становилось страшно, грустно и тоскливо, но Руди рассуждал об этом с такой прямотой и лёгкостью, что Фридрих опасался, как бы их не поставили к стенке за такие разговоры. Руди не разделял общепринятых взглядов, ценностей и правил.
Альбрехту бы понравилось здесь, с этими людьми, думал Фридрих и потом с ужасом отбрасывал эти мысли. Альбрехт бы никогда не надел военную форму, он бы скорее умер, чем прикоснулся к оружию.
Ах, да.
Он, собственно, это и сделал.
Ну, может быть он и прикоснулся бы к оружию, но только с одной целью: застрелиться.
В общем, Рудольф Фридриху нравился. У него были по-девичьи красивые глаза, бунтарская душа и непонятная любовь к своей винтовке.
– Твой первый расстрел?
– Второй. – Фридрих помотал головой.
– Не принимай близко к сердцу. Не первый раз и не последний. – Рудольф похлопал его по плечу и обернулся. Вдалеке, у черностенного домишки, их уже кто-то нетерпеливо дожидался. – Пошли, сейчас жрать будем. Кто знает, поедим ли мы завтра.
За почти полтора месяца на фронте Фридрих успел уяснить одну простую истину: если кормят плохо – значит, всё хорошо, а если кормят хорошо – жди беды. Последнюю неделю они доедали запасы консервов и хлеба. Другого продовольствия искать было негде, к ним не посылали даже самолёты, которые обычно перебрасывали им какой-никакой еды.
С одной стороны это было замечательно, и Фридрих радовался скорому проигрышу – меж солдат уже давно витали дурные настроения, некоторые уже почти в открытую обсуждали, что плачевный исход войны неминуем и лучше бы бонзам прекратить это всё, а не отправлять на смерть всё больше людей, – но с другой стороны он не хотел умирать от голода в русской глуши.
– Действительно, – вздохнул Фридрих и последовал за Штайнером.
– Вот бы мяса пожрать… – мечтательно протянул Рудольф, прикрыв глаза. – Тыщу лет не ел курятины! И даже украсть неоткуда, вокруг глушь.
– Ну, могу предложить тебе крыс. Они здесь жи-и-ирненькие. Кушают хорошо.
Рудольф отмахнулся.
– Не хочешь крыс, могу предложить только трупы.
– Какой ты остряк, однако, – хохотнул Руди, оборачиваясь.
– Приходится. А то с катушек тут слечу.
Думать про расстрел он больше не мог. Перед глазами всё ещё стояли влажные, глинистые края трёх могил, их зияющие чёрные донья, и отчего-то – ствол винтовки, которую вскинул на плечо один из солдат. Надо было отвлечься. Фридрих передёрнулся.
Когда он увидел расстрел первый раз, то почувствовал всё то, про что когда-то говорил ему Альбрехт.
Второй, утренний расстрел был намного хуже.
Красная точка, огонёк бешенства и ненависти в глазах молодого парня, наверняка ровесника самого Фридриха, гордое спокойствие статного, крепкого мужчины, которой своей белокуростью и прозрачными серыми глазами походил на немца, скучающее ожидание на лице маленькой худой женщины. Было видно – женщина, не девушка. Фридрих не мог оторвать от неё взгляд. Он одновременно стеснялся на неё смотреть, страшась неизвестно чего, и отчаянно жаждал что-то в ней увидеть. Она была в странном платке, который ладно открывал её удивительные червонные волосы у лба и висков. Фридрих поёжился – в ней чудилось что-то чужое. Дома, в Германии, женщины не носили такие платки.
За что? Почему? Почему у свежих могил стояли эти люди, пойманные, безвинные, виновные лишь в том, что защищали свою землю, свою Родину? Почему это не они направляют на них, врагов, захватчиков, пешек подлого тирана, чудовищ дула своих винтовок? Фридрих отчаянно лез на рожон, прикрывал своих, пытался грудью поймать пулю, чтобы уж точно успокоиться навсегда, но ему везло – и он стоял и смотрел, как другие люди идут на смерть. Счастливая звезда у него во лбу подсвечивала красную точку, огонёк бешенства и ненависти в глазах молодого парня.
Люди смотрели на них без страха, кто-то спокойно, кто-то зло. Когда раздалась команда «огонь!», Фридрих дрогнул, но глаз не отвёл.
Лучше бы он смотрел в сторону.
– И то верно. – Руди помолчал, а потом неуверенно начал: – Слушай, ты… правда, не бери в голову. К этому сложно привыкнуть, но ты уж постарайся. Мы на войне. Никуда от этого не денешься.
– Угу. Я понял.
Фридрих машинально вслушивался в неровную, хромающую поступь Штайнера. Рана на бедре заживала плохо, он всё ещё заметно припадал на ногу. Опираться на палку он категорически отказался, угрожая избить ей Мюллера, если он ещё раз предложит, и уже через пару дней бодрячком скакал по сараю, как сломанная заводная игрушка.
– Что вы там копошитесь, давайте быстрее, калеки, – пробурчал хмурый фельдшер, дожидавшийся их у сваленных в кучу досок.
– Не нуди, Отто.
– Пока ещё не калеки.
Фридрих осклабился. Быть калекой ему не очень-то хотелось. Отто беззлобно оскалился в ответ и сладко улыбнулся.
– Пока ещё.
«Странный у этих врачей юмор, не сразу к нему привыкаешь», – подумал Фридрих.
К постоянным шуточкам Отто про смерть привыкнуть было и правда нелегко, но вскоре Фридрих убедился, что он не пытается казаться крутым, не пытается заработать себе авторитета напускным безразличием, а что он просто такой.
Шутки в какой-то степени помогали ему приободриться и избежать страшной реальности, как-то прикрыть её юмором, пусть и довольно специфическим.
– Шевелись.
– Йозеф уже приходил?
– Нет. Давно его не видно…
– Вот так случится отступать или атаковать, а его и нет. Ищи свищи ветра в поле. Ты…
– Откуда я знаю где он. Сам-то знаешь?
Не получив ответа, Отто буркнул «то-то и оно», окинул их усталым взглядом и затопал в домик. Фридрих тяжело вздохнул и поплёлся следом.
По слухам у вернувшегося из отпуска ротного фельдшера в бомбёжке убило жену. А вот Йорна, брата-близнеца Йозефа, в недавней атаке разорвало гранатой. Та угодила ему прямо в живот, изорвав ещё и бок и часть спины – шансов выжить не было никаких. Йозеф вытащил брата из-под огня, но было уже поздно. Это понимали все, и особенно стремительно истекающий кровью Йорн.
Фридриха и Отто с Йозефом разделяли всего каких-то шесть лет, а казалось, что целая жизнь. Уезжал Мюллер молодой, радостный, взволнованный предстоящими встречами, а вернулся постаревший, мрачный, осунувшийся, словно и не было у него отпуска. Йозеф со смертью брата не замкнулся в себе, как можно было ожидать, но глаза у него сделались бездонные: он смотрел на всех пустым взглядом и по большей части молчал.
Если бы Фридрих не знал, что этим парням по двадцать три, то никогда бы не угадал.
Выйдя из домика, в котором размещалась полевая кухня, Фридрих остановился. Снова собирались тучи, туда-сюда сновали люди, кто-то тащил доски.
– Неправильно всё это, – едва слышно сказал Мюллер.
– Что именно?
– Всё.
На ужин был кусок хлеба и вода. Фридрих подозревал, что вода была дождевой, уж больно сильно она отдавала гнильцой с привкусом земли и глины. Сам он не знал, откуда у них была вода, все запасы были либо выпиты, либо уничтожены при отступлении, но шедшие без перерыва дожди наталкивали на определённые мысли. «Хоть бы уж не из луж черпали».
Ещё Фридрих подозревал, что в свою кружку Отто втихушку подливает медицинского спирта: слишком спокойно он пил эту противную тёплую воду. Да и вообще, Отто казался иногда «слишком». Первое время по возвращении он слонялся везде тенью, молча накладывая шины из подручных материалов и перевязывая раненых, потом в нём проснулся если не интерес к жизни, то осознание ответственности перед другими, и он сделался слишком деятельным, пускай по-прежнему и был немногословен.
– Если бы меня не мобилизовали, – тихо начал Отто, рассматривая носы своих сапог, – я бы сейчас работал в больнице или вёл частную практику, может, вернулся бы в родной город… открыл бы клинику. Да мало ли вариантов, как устроиться в мирной жизни?! Я бы столько всего сделал, столько всего успел. И Грета была бы рядом. – От Фридриха не укрылось, с каким отвращением и ненавистью Отто оглядел свою форму. – А я вынужден быть здесь. Насильничать над собой и другими…
Фридрих знал, что происходит с Мюллером, он сам проходил через подобное после смерти Альбрехта. Надо было отвлечься, нагрузить себя работой, не дать себе думать, вспоминать, анализировать, надо было перестать верить, что ты мог что-то изменить. Отто этим и занимался – пытался заглушить свою боль.
В этом он был похож на Фридриха, который не мог спокойно смотреть на товарища. Как-то раз они просидели бок о бок всю ночь в тягостном молчании; Фридриху очень хотелось поделиться тем, что мучает его, но он понимал, что чужой боли это никак не поможет. После этой ночи они, уже довольно долго приятельствовавшие, сблизились чуть сильнее.
На войне, оказывается, чувство родства и братской любви в людях вызывает не только страх друг за друга, не только надежда, что вы вернётесь в окопы живые, но и боль, разделённая на двоих.
Это молчание, пусть и безрадостное, траурное, выстроило между ними какой-то мостик, подарило истинное понимание и привязанность.
– Ненавижу. Как же это всё неправильно.
– Я знаю, – буркнул Фридрих в ответ, думая об Альбрехте.
На душе сделалось погано, сердце сжалось, Фридрих почувствовал, что его снова вот-вот накроет чёрная тоска, которая приходила к нему в самые плохие дни. От неё было не спрятаться, некуда деться, она точила и грызла его, и он то лежал без сна, то не мог нормально есть, то терял всякий интерес к жизни. Альбрехт исчез из его жизни внезапно, его смерть стала для Фридриха началом конца.
Сейчас Фридрих отдал бы что угодно, только бы обнять Альбрехта. Только один раз. Один! Неужели это так много, неужели его просьба – это что-то ужасное?
«Господи, – внезапно подумал Фридрих, особенно сильно сейчас ощущая на себе вес формы, каски, винтовки, своей тоски и скорби, в полную силу осознавая, где он и что обязан делать, – хоть бы не умереть в ближайший месяц. Неделю! Господи! Дай мне хотя бы ещё неделю! Нет. Один день! Одного дня прошу!»
Он понимал, что эгоистичное желание вновь увидеть Альбрехта глупо, ему надо было подумать о матери, которая осталась дома. Она ждёт его письма и, если их дом ещё не уничтожили бомбами и если она ещё жива, мечется в безумном страхе за него точно так же, как Фридрих мечется ночами в своём болезненном желании вновь увидеть своего мёртвого лучшего друга.
Альбрехт не приходил к нему уже несколько недель, и Фридрих от отчаяния готов был лезть на стены.
– Всё закончится, только когда мы все тут передохнем.
– Нет, – Отто покачал головой, – вовсе нет. Ты не можешь знать наверняка, Ваймер. На наше место пришлют ещё людей, и вместо нас будут умирать другие. Сотни, тысячи других. Ещё моложе тебя. – Отто внимательно посмотрел на Фридриха и поджал губы. Он помолчал и тихо продолжил: – На вокзале, когда возвращался сюда, я видел новобранцев. Они ещё совсем дети, я думаю, не всем даже есть семнадцать. Набирают из этих чёртовых школ, где каждый готов прыгнуть под пулю во имя «великой цели».
Фридрих поёжился. Он мгновенно понял, про какие «чёртовы школы» говорит Мюллер.
– Я не хочу убивать, но я вынужден вместе с вами хватать винтовку. Я сижу с ней в безопасности в траншее и трясусь. А вдруг сейчас подорвут? Вдруг меня застрелят? Вдруг, ну, что-то случится? Саданут снарядом – и конец. Всю мою медбригаду перебили, я остался один, а без меня вы передохнете в два раза быстрее. И я сижу в обнимку с винтовкой и жду не знаю чего. Да я и стреляю-то отвратительно, – с ухмылкой воскликнул он. – Моё оружие – бинты там и всякие склянки, спирт и хирургические ножи, а не условные винтовка или «Вальтер». Меня тут пристрелят, как паршивую собаку, и заметят это только когда понадобится пулю кому-то из ноги вытаскивать. А я, знаешь ли, хочу жить, – зло усмехнулся Мюллер и провёл ладонью по лицу. – Люблю я эту жизнь, хоть она мне не мила. И умирать мне вовсе не хочется.
– Я тоже думал об этом, – смущённо начал Фридрих. Он понял, про какую пулю и в чьей ноге говорил Отто. – Гадко это всё. Но ничего не поделаешь.
– Угу.
– Откажешься стрелять или попробуешь сбежать – тебя самого пристрелят, да ещё и сделают из этого шоу. Чего доброго, расстреляют как дезертира.
– О-о-о, это точно! – Мюллер даже расхохотался от удовольствия.
– Нам бы продержаться ещё немного…
– Брось, нас продержат здесь до последнего. Подкрепления нет, к нам даже самолёты с провизией не посылают. Хотя… Да и чёрт с ними! Сдохну – и рад буду!
Отто вдруг показался Фридриху старше ещё на десять лет. Он смотрел куда-то вдаль, и на его лице было столько горечи, столько сожаления, словно он, оглянувшись на прожитые годы, в одно мгновение понял – и понимание это было громом среди ясного неба, – что жил неправильно, что жизнь его была пуста и в ней не было места ничему хорошему.
– Тогда пусть меня лучше застрелят сразу.
Фридрих высказал мысль, которая мучила его очень долго.
– А вот этого не надо, – сурово отрезал Мюллер. – У тебя кто-то дома остался?
– Да, родители, младший брат.
– А девушка, жена?..
– Да ты сдурел! – Фридрих неловко рассмеялся и покачал головой. – Мне только недавно семнадцать исполнилось. Какая жена? Нет у меня никого.
– Я совсем забыл, что ты ещё ребёнок. На войне этого не видно. Как-то… забывается.
Это задело Фридриха, но он не стал возражать.
– А вот у меня никого не осталось. Ни родителей, – Мюллер тяжело сглотнул и едва слышно добавил: – Ни жены.
– Отто…
– Ты думаешь, Фриц, что ты тут никому не нужен? Ошибаешься, приятель. Уж поверь мне. Если бы тебя убило недавно, я бы потерял товарища.
Фридрих хмыкнул. Ему это польстило.
– Ты, вон, Штайнера к нам притащил. А бросил бы его там – так тот сдох бы. Добили бы. Мы все друг другу нужны. Вон, Йозеф. Он бы тоже… – Отто запнулся, подбирая слова и смущённо закончил: – Он бы тоже. Короче, не следует самому искать смерти.
Мюллер внимательно смотрел на Фридриха, и тому казалось, что он обладает тайным знанием. На его молодом, но таком старом лице проступил отпечаток мудрости. Может, он как-то узнал про Альбрехта?
Невозможно. Никто не знал.
Фридрих почувствовал мурашки на спине; он никому никогда не рассказывал об Альбрехте. И никогда не осмелился бы. Не принято было, да его, наверное, и не поняли бы.
– А если случай исключительный? – решился Фридрих.
– И какой же?
Отто обвёл глазами унылый пейзаж и слабо скривился, пытаясь изобразить улыбку. Фридрих встретил его взгляд и промолчал.
– Если можешь – не ищи смерти, она сама тебя найдёт, тем более здесь. Даже если не хочется жить без кого-то – не ищи.
Они стояли в тишине развернувшейся пустоши. Небо наливалось свинцом, горизонт медленно заплывал синюшными облаками. Поля молчали. Фридрих сжал плечо Отто, не зная, как ещё выразить ему благодарность и поддержку. Отто поймёт, он хороший умный парень.
Молчание сгущалось, прямо как тучи в безрадостном бездонном небе. Фридрих и Отто переглянулись. Не было их вины в том, что они не хотели жить без дорогих им людей, которых навсегда забрала война.
Минут через десять Отто глубоко вздохнул и расправил плечи.
– Пошли. Поищем Йозефа. Я от парней слышал, что мы скоро снова отступаем.
– Ой, чего только сейчас не говорят.
– Заварушка начинается какая-то… Я уверен.
– Сейчас же всё более менее спокойно, – удивился Фридрих.
– Всё равно надо бы сказать ему.
– Хоть бы уж тогда не перебросили никуда…
– А вот от этого мы не застрахованы, – фыркнул Отто.
Наутро ротный командир сообщил о получении приказа. Рота отступает в тыл. Потом её переформировывают и перебрасывают на северный фас Курской дуги. В готовящееся пекло.
***
Над Фридрихом медленно пролетело дерево, словно ужасная неизвестная птица, а за ним шлейфом тянулись уродливые земляные комья. Звуков не было, осталось только ощущение тверди под ногами. Мир вокруг содрогался.
Альбрехт тянул его за руку, буквально волок за собой, Фридрих едва поспевал за его стремительным лёгким шагом. Он всё кричал, засыпал Альбрехта вопросами, но тот упорно молчал.
– Да ответь же ты!
Картинки перед глазами менялись, как в старом проекторе, – резко, нечётко, дрожа. Бегущие солдаты. Чёрный дым. Влажная от крови земля. Тела на вытоптанной траве.
Сбоку снова натужно рвануло, небо метнулось под ноги, опрокинув землю, и Фридриха отбросило назад.
Плечо прострелило болью, рука перестала слушаться, и Фридрих выронил винтовку. Он успел сориентироваться, кое-как прикрыть голову, и тяжело, как мешок, рухнул в глубокую воронку от снаряда.
Дыхание вышибло из его груди.
Где все?..
Кто остался жив?..
Голова гудела, во рту был гадкий привкус крови, грязи и чего-то гнилого. Фридрих лежал, задыхался, не находя в себе сил не то что отползти подальше, а даже пошевелиться. Он только и мог цепляться за остатки ускользающего сознания.
Вот она, смерть, пришла, подумал он из последних сил. Сейчас очередная граната попадёт ему прямо в голову.
– Ваймер? Ваймер, ты живой? Фридрих, не смей умирать!
– Фридрих, ты меня слышишь?
Кто его зовёт? Какие знакомые слова…
Голос доносился будто издалека, над ним кто-то навис, перевернул, вроде бы даже потряс за плечи.
В глазах качалась тьма. Ноги конвульсивно подёргивались, потому что мозг продолжал бежать. Фридрих сквозь мутную пелену различил человека над ним: под каской измазанное лицо, кривой разрез рта и горящие ужасом серые глаза. Два ярких пятна на тёмном полотне.
«Отто», – с облегчением подумал он, но тут над ними снова заревело и рвануло, градом посыпалась влажная земля, и Фридриха разом накрыло что-то тяжёлое. Он даже не успел ничего подумать напоследок.
– Эй… Фридрих? Ну же, Фридрих?
Альбрехт смотрел на него выжидающе, сверху вниз, и Фридрих в первую секунду даже не осознал, что происходит. Потом он дёрнулся, но не смог пошевелиться.
– Успокойся, всё хорошо. – Альбрехт спрыгнул в воронку и прилёг рядом, устроившись почти под боком у Фридриха.
– Всё хорошо?! Да ты издеваешься, – кое-как выговорил Фридрих, пожирая товарища глазами. Он выглядел таким живым, таким настоящим, что Фридриху пришла в голову одна ослепительная мысль – он ей и обрадовался и устрашился её. – Почему ты здесь? Я умер? Да?..
– Нет, – поморщился Альбрехт. – Всё ты об одном.
– Тогда почему ты здесь?
– Потому что я могу прийти.
– А почему не отвечал мне? Ты же уводил меня.
Альбрехт закатил глаза, и Фридрих недовольно цокнул. Понятно, ответа не будет. Слова из него не вытянешь. Эгоист. Ну и пожалуйста.
– Ладно. Почему раньше не приходил? – Фридрих поёрзал; от удара каска слетела, и теперь за шиворот набилась земля.
– Не мог. А сейчас грань твоего и моего мира размыта.
– Ты всегда говорил слишком сложно для меня. – Фридриха волной захлестнула глупая нежность. Как остро он скучает! Если бы – ах, если бы! – вернуться во времена, когда они гуляли по саду, смеялись над всякими глупостями, запирались в редакции от любопытных глаз, чтобы посидеть в тишине, болтали обо всём на свете, спрятавшись от взрослых в спальне Альбрехта… Это было невозможно, всё было безвозвратно потеряно: и их звонкий смех, и маленькие секреты, и безмятежная юность. Фридрих боролся с нежностью, которая уже лилась через край, но сдался ей и смог выговорить только: – Альбрехт, я же не понимаю.
– Через этот коридор уходят мёртвые, – безмятежно ответил Альбрехт, и глаза его сверкнули. – А я смог вернуться к тебе. Правда, ненадолго.
Тут Фридрих понял, что он всё ещё лежит на дне воронки, но кроме Альбрехта он никого не видел, хотя знал, что тут, кажется, должны быть люди.
Откуда-то сверху раздался тяжёлый стонущий взрыв, снова посыпались комья земли, пыль, полетели куски того, во что Фридрих предпочёл не вглядываться, и он прикрылся руками…
Время одновременно стояло и бешено неслось. Альбрехт спокойно лежал рядом и смотрел в хмурое небо. Над его головой фонтаном взметнулась земля. Фридрих инстинктивно рванулся, чтобы накрыть его собой.
Где-то пел пулемёт.
– Неужели ты меня не видел?
– Нет.
Фридрих опешил. Разговор становился несколько безумным. Когда и где он должен был его увидеть?..
– Ты как всегда, – заулыбался Альбрехт и безмятежно снял с себя комочек земли. Растёр его в пальцах, ссыпал рядом. Только тут Фридрих заметил, что на Альбрехте такая знакомая и такая ненавистная ему форменная рубашка Академии. Идеально отутюженная, чистенькая. – Я давно здесь, рядом.
– Давно просто или давно рядом? И что ты делал?
– Наблюдал за тобой, – хмыкнул Альбрехт, как будто пропустив первый вопрос мимо ушей. Фридрих этого не заметил. – Ждал, пока ты увидишь. Увидишь ли вообще.
– Ну извини, я был занят тем, что пытался выжить, – процедил Фридрих с непонятно откуда взявшейся злобой. Он хотел было рассказать, но не стал, вовремя оборвал себя. Незачем Альбрехту слушать, как Фридрих с остальными парнями драпал из деревеньки, нёсся как молодой сильноногий заяц, зигзагами, неровной стёжкой, чтобы не настигла шальная пуля – потому что прятаться было негде, они всё выжгли в последнем наступлении, а сейчас были вынуждены закапываться в пепел, чтобы спрятаться и выжить. Незачем Альбрехту знать, как неумело Фридрих жал на спусковой крючок винтовки, как дрожали его руки, когда он швырял гранаты и утирал слёзы, потому что боялся, что они попадут в призрачную цель – человека. Незачем Альбрехту было знать, как ночами Фридрих не спал и искусывал губы в кровь, борясь с собой, со своей совестью, как вгрызался зубами в ребро ладони, сдерживая подступающий истеричный припадок после первого увиденного расстрела. Война искалечила Фридриха внутренне, он уже не был прежним собой. Ему было очень страшно, перед глазами неслись чёрно-белые картинки, отпечатки его жизни, сумрачные призраки былого, а он, не помня себя от страха, сжимал винтовку и бежал. Бежал, пригибался, снова бежал и думал только о том, чтобы добежать хоть куда-то. Добежать живым. – Если хочешь, я подожду, пока мне оторвёт голову, и мы потом нормально поговорим.
– Да перестань ты. – Альбрехт перевёл взгляд в сторону и заинтересованно поднял брови. – О, смотри-ка, да этот парень сейчас рыдать будет. Да он уже, кажется… Ты его знаешь? Кто это? Твой товарищ?
Фридрих повернул голову и внезапно увидел над собой Отто. Лицо его было искажено, по щекам тянулись кривые мокрые дорожки, светлые волосы были чёрные от грязи и копоти, левая половина лица и шеи была залита кровью, ярко-серой радужки почти не было видно из-за чудовищно расширенных зрачков. Он был весь в чём-то измазан, что-то кричал, становился то чётче, то снова размывался, как размываются грани снов после пробуждения.
Альбрехт рассматривал свою руку и, поймав испуганный взгляд Фридриха, мягко сказал:
– Я теряю краски, а мир обретает, да? – Фридрих кивнул. – Всё нормально. Меня всего лишь оттягивает назад.
– Мы ещё увидимся? – с надеждой спросил Фридрих, понимая сейчас две вещи: что этот вопрос не совсем уместен, и что мир начинает обретать краски и врываться в его сознание, отодвигая призрачное лицо Альбрехта обратно за черту смерти.
Вопрос был действительно неуместный. Потому что их встречи были гарантией смертельной опасности.
– Да. Я ещё приду. К сожалению, я приду ещё не один раз, мой милый Фридрих.
Фридрих протянул к нему руку, успел схватить за плечо, услышать уже далёкое «передай ему, что она… она…», потом его рука прошла сквозь Альбрехта и он очнулся.
– Ваймер?.. Господи, живой! Хотел сдохнуть?!
Фридрих ничего не слышал, он прочитал это по губам. Отто трясся над ним, говорил что-то ещё, но Фридрих уже ничего не понимал. Он только кивал; почувствовал, что его поднимают на ноги и тащат куда-то.
Несколько раз они падали на землю, и Фридрих молился, чтобы их не убило гранатой или пулей. Затуманенный взгляд не мог выхватить из окружающей картины ни единого чёткого кадра, всё тряслось и горело.
О смерть! Жажда жизни была так сильна, что свои же слова казались Фридриху несусветной глупостью. Как можно было хотеть умереть, когда над тобой раскидывается такое небо?..
Отто с необычайной силой поднимал его каждый раз и тащил дальше, порой ползком. Мысли у Фридриха плавали, беспокойные и разрозненные, он ничего не соображал, просто поддавался чужим рукам.
– Где мы? – невнятно пролепетал он, когда Отто кулём свалил его на мокрые ветки. Фельдшер оттащил его подальше, Фридрих понемногу приходил в себя: уже слышал копошение, чьё-то бормотание, стоны. Они отступают. Снова. Фридрих с трудом сфокусировал взгляд. – Отто, ты ранен?
– Не знаю. Нет. Молчи. Надеюсь, нас пронесёт.
От неминуемой смерти их спасло только то, что с вечера они собрались, приготовившись утром отступать в тыл. Фридрих, как и все остальные, спал полностью одетый, с винтовкой, в каске и с ранцем на плечах. Если бы не это, то, возможно, их всех давно перебили бы.
Перед тем, как грохнуло первый раз, Фридрих открыл глаза и увидел, что Альбрехт трясёт его за плечо. После первого взрыва тот мгновенно растворился, и Фридрих встретился с ошалелым взглядом лежащего напротив него Рудольфа. Штайнер вскочил первым. А потом началась полнейшая неразбериха: забегали люди, кто-то отдавал команды, на которые никто не обращал внимания, кто-то катил чудом уцелевший пулемёт и ленты к нему.
Связь была потеряна, разрубленный провод обнаружили сразу же, так что подкрепления или поддержки просить было невозможно. Русские наступали, отовсюду слышался гул орудий и вдалеке – призрачный скрежет танковых гусениц. Различив этот звук и за долю секунды осознав, что это – Фридрих похолодел.
– Я думал, ты там умер, – не своим голосом сказал Отто, присаживаясь перед Фридрихом и ощупывая его. – Ты упал кулём, тебя буквально швырнуло к нам. Ты упал так, как падают трупы. Я думал, тебя застрелили. А у тебя всего лишь голова разбита да плечо вывихнуто, – нервно рассмеялся Отто и оттянул Фридриху веки.
– «К нам»?
– Напугал ты меня знатно… Да, к нам. Штайнер, Петерсен и Бауманн здесь, ушли к командованию, решают, что делать… Мы потеряли две трети роты, – сморщился Отто, не переставая ощупывать Фридриха и явно думая о чём-то своём, – но, слава богу, всё затихло. Нога цела? Замечательно. Русские наверное подумали, что у нас где-то здесь ещё пулемёты, и притихли. Мы подорвали их танк.
– Если бы они были менее осторожны, то мы бы так и остались лежать в той воронке.
– Я смотрю, ты уже шутишь. Это хорошо. Значит, не помрёшь.
Фридрих скривился и устало прикрыл глаза. Повернулся на бок, щекой прижался к прекрасно прохладной и влажной земле. Вокруг был незнакомый тёмный лес, обгорелый и редкий, всё шевелилось и двигалось, людской гомон смешивался с живыми звуками настороженной природы.
И тут – проблеск воспоминания.
– А Йозеф… – осторожно пробормотал Фридрих, ожидая услышать худшее.
– Жив. У него раздроблена нога. Лежи здесь, я пойду к остальным, – коротко бросил Отто и ушёл.
Фридрих провалился во тьму.
***
Через несколько дней они ехали на север. Переброска войск была спешной, плохо организованной. Снова лили дожди. Почти всю дорогу Фридрих спал. Когда не спал – думал или слушал, о чём говорят люди в вагоне.
Несмотря на значительную разницу в возрасте – здесь, на фронте, даже год был чудовищным разрывом – Фридрих незаметно для себя сблизился со взбалмошными близнецами, за пару недель они успели стать ему добрыми приятелями, и смерть одного из них что-то сломала в его душе. Эта рана до сих пор не зажила, напоминала о себе постоянно. А Йозеф… Что стало с ним после их отступления, Фридрих не знал. Ему даже не довелось увидеть младшего Айзенберга, его судьба оставалась неизвестной.
Вымотанный постоянной работой Мюллер – санитаров к нему в подмогу не присылали уже полгода, никто не хотел отправлять людей в этот ад, а про медсестёр не шло и речи – только обронил, что того сняли с поезда на одной из станций и отправили в госпиталь из-за начавшейся гангрены.
С Мюллером было иначе. С вечно хмурым фельдшером они порой подолгу молча топтались по деревеньке, просто сидели рядом или курили, когда Фридриха, как зелёного юнца, ставили в караул. Первое время Фридрих боялся всего и всех, сжимал винтовку до белых костяшек и дёргался от любого шороха, а потом… привык.
Ни с кем из парней Фридрих больше не сдружился, и осознание, что все его приятели начинают так или иначе покидать его, было очень неприятным. Оставалось надеяться на лучшее. Фридрих и надеялся: что Рудольфа хотя бы не убьёт у него на глазах, что Отто успеет отползти с линии огня и не попадёт под безжалостные пули, кинувшись к раненому. Ещё одной смерти он не переживёт.
Нет, всё это вздор и глупости. Конечно переживёт. И сможет жить дальше, пусть и с таким грузом на душе.
Но Фридрих устал терять. В свои семнадцать лет он потерял слишком многих. Родители и брат далеко, и он даже не знает, что с ними, сможет ли он снова увидеть их, переживут ли они постоянные бомбёжки; лучший друг, по которому у него изболелись душа и сердце, покончил с собой у него на глазах, унеся в озёрные глубины всё то, ради чего Фридрих мог бы сейчас жить; фронтовые приятели покидали его один за другим, кто-то погибал, кто-то пропадал без вести, кого-то снимали с поезда.
Что будет с ними, когда они прибудут на станцию? Фридриха страшила неизвестность, он боялся того, для чего их перебрасывали под город с кудряво-кружевным названием Курск. Он не был глупым, он понимал, что сейчас происходит нечто, выходящее за рамки. Нечто, что не вписывалось в планы высокого начальства. И он этого боялся.
Но ещё сильнее он боялся того, что у него снова отнимут товарищей. Одиночество его пугало. Пока поезд мчал их в неведомые дали, Руди без остановки хаял это самое высокое начальство на чём свет стоит, не стеснялся в выражениях и всячески нарывался на неприятности. Фридрих слушал его с ужасом: как можно говорить такое, когда вокруг тебя куча незнакомцев! Донесут – и дело в шляпе. Фридрих умоляюще смотрел на Отто, но тот хмуро отмахивался; он уже оставил попытки утихомирить Штайнера и теперь со скучающим видом покуривал свои папиросы.
Как удивительна была жизнь! Оба образцовые, первостатейные арийцы, светлоглазые и светловолосые, Отто и Рудольф не разделяли взглядов партии. Из всех тех знакомых, кто остался в роте после её переформирования и отправки в неизвестное далёко, Фридрих по-настоящему доверял только им.
«Истинных арийцев» в роте, кроме них троих, было от силы пара человек, и Фридриху было смешно от такой иронии судьбы.
Вылепленному государством образу, старательно возведённому в абсолют, были вовсе не нужны навязываемые ему идеалы.
Фридрих хмыкнул с нежностью. Альбрехту бы понравилось.
Но были здесь и те, кто Фридриху не нравился. Особенно он недолюбливал местную звезду, Ротенберга, молодого, выхоленного красавца и махрового нациста. Порой Фридриху казалось, что он не старше его самого, так наивны были его суждения, но довольно быстро он понял, что Ротенбергу чуть ли не под тридцатник.
Он хвалился мощью немецких орудий и рисовал прекрасные картины того, как новейшие «Тигры» разнесут оборону русских. Фридрих внутренне закипал, но старательно сжимал губы. Лишние неприятности были ему не нужны, но очень уж хотелось высказаться.
Отто качал головой каждый раз, когда Фридрих было вскидывался, готовый ответить этому болтуну, и каждый раз Фридрих сердито прикусывал язык.
«Да чтоб тебя твоим “Тигром” трижды переехало», – озлобленно мечтал Фридрих и молча слушал. Приходилось. Деться в вагоне было некуда.
Пейзажи начали меняться. Дожди кончились, выглянуло солнце и мгновенно опалило отвыкшую от жары землю. В вагонах распахнули все окна, но духота всё равно стояла невероятная. Несмотря на это парни курили. Перед отправкой кто-то обменял хлеб из пайка на несколько сигарет, и теперь в вагоне витал кисловатый душок дешёвого табака.
К вечеру показались первые бараки. Фридрих отрешённо наблюдал, как сидящий напротив Отто пытается оттереть с рукава какое-то пятно. Дымок от его папиросы вился над ним изящными полукольцами. Расслабленно развалившись на деревянной скамье, Ротенберг со смехом рассказывал, как его трижды чуть не пристрелили и один раз почти зарезали.
– Мы все тут такие, трижды почти пристреленные и почти зарезанные. Кого-то ещё и танком чуть не задавило, представляешь? – Не удержался Фридрих и сразу же понял, что надо было помалкивать. Парни вокруг начали косо на него посматривать. Никому не хотелось неприятностей.
– «Мы»? Надо же, а у нас тут истинная выскочка, – протянул Ротенберг, недобро щурясь. – Важный какой. Много ль ты, малец, русских положил?
Фридрих злобно уставился на него.
– Причём здесь это?
– Или силёнок не хватило?
Ротенберг явно собирался похваляться количеством убитых им людей.
– Оставь его, чего вцепился? – лениво бросил Мюллер, языком перекатывая папиросу в уголок рта. – Не видишь что ли – новобранец. Его и так трясёт, а тут ещё ты.
– Я не… – возмутился было Фридрих, но Мюллер зло его перебил.
– Замолчи! Сиди тихо.
– Да что я такого сказал?!
– Заткнись, Ваймер.
– Так он ещё и строптивый. Мне такие нравятся. Вы отчаянные, глупые, вас не жалко. – Ротенберг поиграл бровями и зевнул. – Убьют такого – и не заметишь. Перешагнул и пошёл дальше.
– Да хватит вам, – подал голос Бауманн. – Мы все в одной лодке.
В этот момент вагон дёрнулся и остановился. Фридрих даже не заметил, что они приехали, так был взбешён.
Ротенберг безразлично пожал плечами и щёлкнул своим щегольским портсигаром. Он первым спрыгнул из вагона и зашагал по перрону к людям в чёрной форме, которые уже ждали их у бараков.
– Ваймер, – зашипел Отто, когда они толпой шагали к баракам на распределение, – в следующий раз молчи.
– Да он же придурок! Неужели ему никто ничего не должен сказать?!
– Ты видел, какой он? Как он ходит, как сидит, словно палку сожрал? Это ему золотая ложка в жопе мешает.
Фридрих вспомнил идеальные блестящие сапоги, форму без единого пятнышка, выглаженную и чистую, ровный пробор в чёрных волосах. Да, определённо чей-то сынок.
– Его, если что, прикроют. А нас – нет. Так что когда я говорю тебе заткнуться, заткнись, будь добр.
В сумерках не было видно, как улыбается Отто, поглядывая на смущённого раскрасневшегося Фридриха.
Утром они загрузились в машины и поехали. Куда? Фридрих не имел ни малейшего понятия.
***
С апреля велась тщательная подготовка к наступлению. С севера в группу армий «Центр» подтягивали людей, технику и орудия.
До пехоты, куда попал Фридрих, долетали не то слухи, не то поздние вести. Говорили, что генерал-фельдмаршал считает необходимым переход к обороне, говорили также и о политических осложнениях, о нехватке боевых единиц, о провале каких-то важных операций.
Пехота постоянно меняла дислокацию, командиры пытались закрыть плеши в войсках. Фридрих попал в общество неразговорчивых, вечно хмурых и дёрганых мужчин и ощутил оглушающее одиночество.
Рядом не было никого из его знакомых. Мюллер был непонятно где. Наверное, его отправили туда, где он нужнее всего, успокаивал себя Фридрих, но не мог отделаться от эгоистичной мысли, что Отто сейчас нужнее всего именно ему. Ненавязчивая отеческая забота Мюллера была необходима ему, как никогда раньше. Штайнера, как хорошего стрелка, отправили вперёд, в пехоту ближе к первой линии атаки. Бауманна, которого Фридрих знал откровенно плохо, он вообще не видел с тех пор, как они прибыли на станцию.
Что-то готовилось. Солдатам увеличили паёк, кто-то получил новую форму. Фридрих сидел в окопах и траншеях и трясся от ужаса, когда над ним проезжал танк – таким образом тренировали бойцов, которым предстояло сдерживать противника, если тот подойдёт слишком близко – старались приучить их не бояться.
Получалось плохо.
В начале июля всех потрясло известие, которого и боялись, и ждали, но всё равно оно произвело эффект разорвавшейся бомбы: дата наступления назначена, ждать больше нет смысла.
В ночь перед наступлением Фридрих не спал, отчаянно пытаясь утихомирить бешено стучащее сердце. Его одолевал животный страх, уже сейчас холодели руки. Мысленно он прощался с семьёй, с приятелями, понимая, что уже вряд ли их увидит.
Фридрих был реалистом, не питал никаких надежд и трезво оценивал ситуацию. Зачем было обманывать себя, давать себе надежду? Надежда разрушает изнутри.
Он не выйдет живым из этой мясорубки. Он знал это. Как знал и то, что если он не будет достаточно проворным, то погибнет раньше положенного.
Как там говорил Отто? Не искать смерти самому, а ждать, пока она сама найдёт тебя? Да, кажется так.
Сейчас Фридрих поворачивался к своей смерти лицом.
Беспокойным, тревожным сном он забылся лишь под утро, и уже в полусне взывая к Альбрехту, понадеялся на их скорую встречу.
Он ещё не знал, что завтра Альбрехт пойдёт за его плечом и будет рядом с ним до самого конца.
***
Земля впереди взметнулась столпом, комья полетели во все стороны. Фридрих зажмурился, чтобы в глаза не попала едкая крошка.
– Ложись!
– Куда ложиться?!
– Отставить ложиться!!!
– Но…
– Заткнись, придурок, а ты прячься за танк!
Дважды говорить не требовалось. Фридрих сбавил ход и пристроился за идущим полным ходом танком. Болтун Ротенберг не обманул: «Тигры» были поистине мощными и ужасающими.
Командир отряда лавировал между солдатами, ловко прыгал по вздыбленной земле. Впереди слышались взрывы, мощные, гулкие, от них дрожали внутренности и душа уходила в пятки. Взрывы становились всё сильнее, земля дрожала ощутимее. Это подрывалась на русских минах техника.
Виднелись вспышки выстрелов. Небо стало коричнево-серым, как трупное пятно. Оно было сплошным и бесцветным, как потрёпанный парус, под ним не было слышно ни одного звука, кроме звуков войны и смерти.
– Вы двое – за ведущим танком, – скомандовал Рихтер, – остальные – за ведомыми. Живо!
– Так точно!
Маленький солдатик не прибавил ни звания, ни фамилии командира, но тот не обратил внимание. Через минуту маленького солдатика скосило пулями. Они ударили по очереди в плечо и голову, так что он смешно, как марионетка, дёрнулся в сторону.
Линия атаки смещалась.
Фридрих поправил соскальзывающий ранец, перехватил винтовку и чуть выглянул из-за «Тигра». Впереди с грохотом шли рассредоточившиеся танки, между ними бежали солдаты. Некоторые из них падали и больше не вставали.
В прогретом солнцем воздухе висела пыль. Вдалеке, за туманной дымкой, покуда хватало глаз, было то же самое: танки, люди, столпы дыма, взрывы, сверкание выстрелов, снова танки.
По раскуроченной земле неслись тени истребителей и бомбардировщиков. Сверху гудело, и казалось, что небо вот-вот разверзнется и вывернутый наизнанку ад обрушится на их головы.
Дожди вовремя прекратились, кое-где ещё оставались лужи, земля успела чуть подсохнуть, но сапоги то и дело проваливались в рытвины и следы от танковых гусениц. Фридрих не замечал, куда он наступает, он просто бежал и надеялся, что всё скоро кончится. Вперёд его гнал ужас, панический, застилающий все инстинкты.
Судьба нанесла первый удар. Мощный взрыв отшвырнул Фридриха в сторону с такой силой, что он чуть не попал под танк. Он врезался во что-то мягкое и через секунду осознал, что это другой солдат. Разбитая ранее голова отозвалась шумом и болью. Фридрих вскочил, вскинул руку, извиняясь, и снова припустил во весь дух.
В небесном вое штурмовой противотанковой авиации он не сразу услышал, что его зовут по имени.
– Фридрих!
Он вскинул голову. На корпусе впереди идущего танка сидел Альбрехт. Сердце пропустило удар. Слева ударила взрывная волна. Фридриха окатило осколками камней, щепками, землёй, он моргнул, и видение пропало.
Бегущий рядом солдат вдруг выгнулся, дрожа как тетива лука, и упал. По земле застрекотали выстрелы, Фридрих метнулся в сторону, зигзагами поскакал догонять танк. Он шарил глазами по броне, по башне, по гусеницам, и пытался понять – не привиделось ли ему? Неужто он настолько сошёл с ума, что его воспалённое сознание подкидывает ему милый сердцу образ?
– Фридрих!
Альбрехт выглядел до смешного юным, изящным и чистым в этом хаосе. Фридрих споткнулся и только тогда ощутил боль в простреленной ноге. Он вскинул голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как над ними разверзается ад.
У тяжёлого танка, новейшего, непобедимого чуда с чудовищным стоном отлетела башня, а через несколько секунд от взрыва разлетелась броня. Попали в двигатель, это точно. Чужой истребитель, выпустив по танкам последнюю пулемётную очередь, зашёл на второй круг. Фридрих зачарованно смотрел на красные звёзды на фюзеляже.
– Фридрих, чёрт возьми!
Истребителей с красными звёздами теперь было три, они летели ровно и очень высоко, Фридрих с ужасом прислушивался к незнакомому шуму моторов. Потом они пошли в атаку. Где-то далеко сзади вздрогнула земля, когда подбитый Мессершмитт прочертил изящную дугу по небу, словно комета, и, упав, взорвался.
В общем рокоте и бесперебойном шуме орудий Фридрих почему-то особенно ясно различал, как пули пробивают фюзеляжи, как скрипят танковые гусеницы, как взрывной волной людей разбрасывает в стороны, как они валятся один на одного, сражённые кусачей шальной пулей.
– Где ты? – хрипло выкрикнул Фридрих, растянувшись на земле. Он попал ногой в неглубокую яму, упал и почувствовал, как в сапоге хлюпнула кровь.
– Я здесь.
– Альбрехт!
– Вставай, пожалуйста, вставай!
– Да-да-да, – лихорадочно забормотал Фридрих, поднимаясь и утирая заливающий лицо пот. Он закинул на плечо винтовку и кое-как распрямился. – Я встаю. Я встаю. Всё, пойдём отсюда.
Альбрехт схватил его за руку и потянул. Бежать было больно, но бежать было надо. Фридрих чуть не разрыдался от того, какой прохладной и мягкой была рука, вырывающая его из лап смерти.
– Влево! – заорал кто-то впереди, и вся масса людей кинулась влево.
Альбрехт исчез, Фридрих потерял его руку. С неба на них падал подбитый истребитель. Винт ещё рубил податливый мёртвый воздух, крылья грозно покачивались. Чёрный дым тянулся от хвостовой части смертоносным шлейфом.
Кто-то нечеловечески громко кричал, и через несколько секунд Фридрих понял, что это был он сам. Первородный страх смерти обездвижил его.
– Да беги же ты! – прогрохотал голос у него в голове, и Фридрих будто очнулся.
Но его уже задело обломком истребителя, ударило о землю. Он провалился куда-то вниз, тяжело упал на подбитую ногу и вскрикнул. Каска больно припечаталась к самой макушке.
Противник обстреливал широкую территорию, и от окопов ничего не осталось, они сравнялись с воронками от снарядов и мин, с ямами и грудами металла. Фридрих с трудом разлепил глаза, но вокруг была тьма.
От рухнувшего самолёта по содрогнувшейся земле побежала жаркая волна, во все стороны брызнули осколки. Даже там, куда провалился Фридрих, его опалило этим жаром. Воняло жжёной плотью, керосином и смертью.
Пришлось откапываться – его и ещё нескольких человек засыпало землёй. Дышать было нечем, но Фридрих успокаивал себя тем, что вырвал у смерти лишние минуты.
Альбрехт ждал на поверхности. Как только Фридрих вылез, он схватил его за руку и потянул дальше. Из головы словно исчезли все звуки, остался только топот ног и шумное дыхание. Фридриху как в страшном сне казалось, что, как бы быстро он ни бежал, он не двигается с места.
За их спинами с треском разорвался снаряд. Следом – ещё три.
Фридрих обернулся.
От окопа, откуда он недавно вылез, ничего не осталось.
– Фридрих! – заорал Альбрехт.
– Ай-сь! – охнул он, приседая и зажимая уши. Танковый выстрел почти оглушил его.
На них шёл «Тигр», Фридрих отскочил с его пути и помчался рядом, то и дело оглядываясь. По броне, как дождевые капли, чирикнули крупные пули, но Фридрих едва услышал их за гулом гусениц. Винтовка хлопала его по боку, но он не обращал на это внимания.
Его откинуло на гусеницы выстрелом, он чуть было не попал рукой между движущихся пластин. Левое плечо нестерпимо жгло.
– Это царапина, это царапина, – припадочно повторял себе Фридрих, не решаясь посмотреть на руку.
Он споткнулся о чей-то труп, оступился и рухнул наземь. В нос и рот набилась пыль, Фридрих подполз вплотную к телу и замер, уткнувшись носом в чужой рукав.
Лучше всего прикинуться убитым. И дышать не так часто, а то будет заметно. Надо прийти в себя, чуть-чуть полежать и, если не убьют, бежать дальше. Главное – не потерять винтовку, иначе…
Через минуту жжение в руке стало невыносимым. Фридрих аккуратно приподнял голову, выглядывая из-за тела. Никто не обращал на них внимания, казалось, что все ушли далеко вперёд. Из-за холмиков земли и рытвин ничего было не разглядеть, и Фридрих начал подниматься.
– Беги! Я тебя умоляю, беги!
Пронзительный крик Альбрехта взрезал воздух, как осветительная ракета. Фридрих, едва успевший встать на четвереньки, круто развернулся. Сбоку на него бежали люди, и их форма была вовсе не похожа на немецкую.
В глазах закачались красные звёзды. Фридрих сорвался с места. Альбрехт бежал рядом, то и дело выдёргивая его из-под линии огня. Летящих над головой пуль было так много, что Фридриху казалось, что над ним играет струнный оркестр.
– Нет, Фридрих, осторожно! Вниз!..
И они скатились в огромную яму, дно которой было залито водой. Фридрих приподнялся, заполз на пологий склон, откинулся на спину и с хрипом задышал. Нервы сжались в малюсенькие комочки, мысли метались, наскакивая одна на другую. Только отдышавшись он снова почувствовал боль и не смог нормально двинуть ногой.
Как же он удрал оттуда, если нога так болела? Какая сила несла его практически над землёй?
Это был страх. Если бы Фридриху оторвало ноги, он всё равно убежал бы оттуда, пускай и на культяпках, пускай и кости торчали бы осколками.
Через несколько минут, когда он более менее пришёл в себя, он осторожно покосился на руку. С плеча сорвало большой кусок кожи, по рваному рукаву расползлось пятно крови. От одного её вида Фридриха затошнило и он спешно накрыл рану ладонью.
– Ты в порядке? – выдохнул Альбрехт, усаживаясь рядом.
Фридрих кивнул. Полежав немного, он решил осмотреться. И оцепенел в суеверном ужасе. В яме, недалеко от них, замер танк, одной гусеницей уйдя под воду.
Башня была откинута, от неё шёл едва видный дымок, танк выглядел покинутым.
– Фридрих, не надо. – Глаза у Альбрехта были огромные, в них плескался страх. – Не ходи.
– Я только посмотрю.
Фридрих, прижимаясь лицом к влажной скользкой земле, поднялся на четвереньки. Руки его едва держали, но он упорно полз, пока не встал на ноги. Вскинул винтовку. Морщась от боли в ноге, пригибаясь, он обошёл танк.
– Прошу тебя, Фридрих, – умоляюще зашептал Альбрехт, отползая подальше.
Фридрих лишь отмахнулся. По колено зашёл в мутную воду и захромал в обход танка, стараясь сильно не шуметь.
Альбрехту нечего бояться. Ну, а если танк взорвётся или из него выскочат русские и поднимут его на штыки, то так тому и быть.
Сверху доносился треск разрывов. Палили низко, у самой земли. И только сейчас Фридрих понял, что оказался отрезан от мира, путей к бегству не было. Оставалось только ждать, пока русские отсюда уйдут или передвинут линию атаки подальше.
Заметив, что земля и вода вокруг танка не окрашены кровью, Фридрих насторожился и медленно дёрнул затвор. И тут же пригнулся.
Раздалась пулемётная очередь, коротко рвануло и к ним в яму отшвырнуло двух солдат. Фридрих от неожиданности не удержался на подбитой ноге и свалился в воду. Альбрехт вскрикнул.
Фридрих был в ужасе. Он сидел, вскинув винтовку, и не смел даже двинуться. Вдруг это русские?..
Вдруг это живые русские?..
Солдаты, кажется, не шевелились. Фридрих рывком поднялся.
Это были немцы, свои.
Одному солдату оторвало ноги, он скатился прямо в воду по влажной земле, которая была уже не в силах принять в себя ещё больше воды и крови. За его обрубками тянулись багровые дорожки. Фридрих пригляделся. Второй солдат ещё дёргался.
– Стой, не надо! – пискнул Альбрехт.
– Я должен проверить.
Секундное узнавание. Знакомый острый нос, ямочка на подбородке и чужеродный предмет – длинный осколок, торчащий из левого глаза.
Вторым солдатом оказался Штайнер. Фридрих отбросил винтовку, кинулся к нему и зашарил по его груди, зажимая зияющую рану.
– Руди, нет! Я сейчас! Сейчас!
Это точно была не пуля, поразить пулей так невозможно. Граната. Пальцы утопали в горячей бархатной плоти, внизу, под слоями обугленной рваной одежды что-то билось. Фридрих всхлипнул.
– Руди!
Штайнер глянул на него уцелевшим глазом, в котором не было уже ни капли узнавания. Он задыхался, под руками Фридриха вздымались его лёгкие, двигались раскрошенные рёбра. Кровь тошнотворно клокотала у него во рту, а на губах тонким слоем пузырилась розовая пена.
Ещё секунда – и всё было кончено. Руди двинул челюстью, как будто хотел откашляться, как-то разом вытянулся и уставился в небо единственным остекленевшим глазом.
Фридрих рухнул ему на грудь и горько завыл, не узнавая собственного голоса.
Он пролежал в этой яме до темноты. Боялся высунуться. К ночи русские ушли, фронт затих, только изредка тишину вспарывали пролетающие самолёты. Альбрехт исчез.
Фридрих осторожно высунулся из воронки. Тихо. В небе проклюнулись алмазные звёзды, низкие, огромные, чарующие. Бледный чёрный свет заливал поле, подсвечивал все холмики, трупы и брошенную технику.
На животе Фридрих переполз к чьему-то телу и затаился, загнанно дыша. Он не знал, куда ему идти. Где их окопы? В какой стороне? Как их искать? Вокруг было тихо, ни один звук не нарушал безмолвное спокойствие, и Фридриху казалось, что его дыхание громкое, как ураган, а сердце стучит, как заводской станок.
Переползая из ямки в ямку, от трупа к трупу, обмирая от страха и отчаяния, Фридрих приближался к окопам, сам того не зная.
***
– Штайнер мёртв.
– Тодд тоже.
Окоп оказался немецким – невероятная удача.
Фридриха почти приняли за русского и едва не застрелили, но узнали по форме. Через час ему неумело перевязал ногу молодой парнишка с криво налепленным на синий китель белым крестом. Его звали Гельмут и он был едва ли старше Фридриха.
– Из наших почти никого не осталось, – хмуро заметил Петерсен. – Я даже не знаю, кто сейчас где.
– Я тоже.
– Ничего, Рихтер сказал, это не так важно. Сейчас пока тихо, а вот как они подберутся… начнётся пекло.
Пекло началось через час. И началось внезапно, с громкой атаки с воздуха. Фридрих даже не успел поспать. Он бросился бежать, петлял по траншее, надеясь выгадать момент, чтобы вылезти.
Он не хотел, чтобы эта траншея стала им всем братской могилой. За его спиной прогрохотал целый залп выстрелов, обрушилась стена, но он упрямо нёсся вперёд, не чувствуя ни боли, ни страха, ничего.
– А-а!
Перед ним ничком упал Рихтер, командир роты. Ему снесло нижнюю часть лица, но смерть не успела закрыть ему глаза – они остались широко распахнуты и сделались похожи на два застывших куска небесно-голубого серебра.
– Боже мой, боже мой! – орал Фридрих на бегу и захлёбывался своим криком, пока сверху на него летела пыль, комья земли и камни.
Альбрехт появился вовремя. Он практически вытащил Фридриха из-под танка, потом вжимал его в чью-то лёжку – очевидно, кто-то вёл оттуда огонь – и пытался спрятать за чьими-то телами, пока обезумевший от страха Фридрих мычал и брыкался.
***
Фридриху перебило ногу. Меткий советский снайпер прострелил ему колено. И не одной пулей, а сразу двумя.
Два метких выстрела. И Фридрих был почти обездвижен.
День клонился к вечеру, по земле, покуда хватало глаз, полз дым, сверкали вспышки от выстрелов. Правый край неба наливался синевой. Пальба не прекращалась.
Фридрих, всё слабея и слабея, дополз до своих. В чудом уцелевшую траншею его затащили несколько пар рук. Приземлился Фридрих на что-то мягкое, что при ближайшем рассмотрении оказалось несколькими мёртвыми солдатами. Их не успело засыпать обломками досок или землёй, и они выпирали касками и вещмешками, как пузыри на воде. У одного из них не было половины головы и руки до плеча.
Альбрехт вжался в стену, с ужасом переводя взгляд с трупа на труп.
– Альбрехт. Мне. Я. Ал, я не могу.
– Молчи.
Слова к Фридриху больше не шли, он задыхался. У него подкосилась здоровая нога, он рухнул на землю и просто разрыдался – не от боли, а от отчаяния, опустошения, омертвения и чего-то ещё, что никак не поддавалось описанию.
Туда-сюда бегали ошалевшие новобранцы, мимо проскочил чумазый фельдшер.
Альбрехт присел около мертвецов и осмотрел каждого. Потом вскинул голову, подождал, высунулся из траншеи.
В клубах пыли прокатился танк, за ним бежали солдаты. Все в траншее затаились. Кто-то ловко перепрыгнул через их маленькое укрытие, не заметив их на фоне трупов.
– Коридор ещё долго не закроется, – как бы сам себе заметил Альбрехт и вернулся к Фридриху. – Ты как?
– Ваймер! Господи! Ты?!
Фридрих смог только помотать головой. Минуты передышки выбили из него всю смелость, которая навалилась в атаке, когда надо было не думать и осознавать, а просто бежать, целиться и стрелять.
Он поднял затуманенный взгляд, и слёзы снова покатились у него из глаз. «Ваймер! Господи! Ты?!» Над ним склонялся Мюллер. Фридрих со стоном чуть подался вперёд, и Отто стиснул его в объятиях.
– Отто, – жалобно всхлипнул Фридрих, едва дыша из-за крепкого объятия и боли в ноге, – я тебя не узнал.
– Я тебя сначала тоже.
Руки у Фридриха дрожали так, что он не мог с ними совладать. Пальцы скользили по шершавой от влажной грязи униформе Мюллера.
– Господи, Отто! Ты здесь…
– Я сейчас вернусь, – пообещал Отто, торопливо вставая. – У меня там открытая рана, я сейчас хоть что-то там сделаю и вернусь, ты только подожди, хорошо? Я вернусь!
И он убежал.
– Ну вот, он вернётся. – Губы у Альбрехта дрожали.
– Угу.
– Он вернётся к тебе, он же хороший друг. И врач тоже.
– Он фельдшер, – поправил Фридрих машинально, стараясь сесть так, чтобы не потревожить изувеченную ногу.
Он шмыгнул носом. До этого момента он и не задумывался о том, как выглядит. Что-то в том, как Мюллер смотрел на него, наводило на мысль, что выглядел он ужасно. Фридрих коснулся своего лица – на пальцах осталась коричневая пыль и земляная кашица, запёкшаяся кровь – это его собственная или чья-то?.. Он зажмурился, сморщился – почувствовал на лице застывшую корку грязи. Слёзы немного размягчили её, и теперь стереть это всё с лица стало проще.
Как Отто вообще его узнал?
– Ну да, без разницы. Не хочешь пересесть?
– Нет.
Ответ заглушил разрыв снаряда. Судя по звукам, совсем рядом. Сверху раздались крики, выстрелы, кто-то упал. И всё подозрительно затихло.
– Фриц, всё нормально, – сказал Альбрехт, видя, что Фридриха до сих пор трясёт, – ты хотя бы не один.
– Я не могу остановиться, – не слушая его, произнёс Фридрих. Слёзы катились сами собой.
Он понимал, что это конец.
Что-то внутри у него окончательно оборвалось, он осознал своё положение как будто впервые. Он, жалкий, с перебитой ногой, в сотнях километров от дома, сломленный и измученный, вынужденный убивать, потерявший всякую надежду на спасение, на жизнь, сидит и ждёт своей смерти.
В этот момент унизительной слабости и малодушия – слёз – Фридрих вспомнил маленький садик за своим домом, там, далеко-далеко, в Германии, как он зацветал весной, как мама открывала окно в кухне, чтобы видеть яблоневый цвет за завтраком. Он вспомнил мощёные булыжником мостовые, как после дождя всё искрилось душистой свежестью. Он вспомнил то, что так сильно любил и что вынужден был покинуть непонятно для чего.
А мама! Как она ждёт его! Надеется! Как бережно хранит его письма. Фридрих не писал ей уже около месяца и сейчас чувствовал острую вину. Надо было писать ей чаще. Она больше не получит от него ни одного письма. Она и тела его не получит, потому что его убьют где-то здесь, вдали от дома, и похоронят – если вообще похоронят – в братской могиле.
Эти мысли и образы разрывали Фридриху голову. Он скинул каску и прижал ладони к лицу, чтобы успокоиться.
Это ведь то самое, что чувствовал Альбрехт перед тем, как отпустить канат и вдохнуть воду? Это так ощущается смирение? Так ведь?
Всё это вспышкой проскочило в его сознании, застелив реальность. Господи! Да что же это такое! Ах как слаб человек!
– Ничего, поплачь, – сказал Альбрехт. – Со слезами выйдет вся боль. Здесь никому нет до нас дела.
– Да мне всё равно.
– Тогда тем более, – примирительно заметил Альбрехт и присел перед Фридрихом на корточки. От того не укрылось, что Альбрехт сделал это так же, как около мертвецов.
– Нет, уйди! Не трогай! Уйди!
Он пытался оттолкнуть эти нежные холодные руки, неистово отбивался и как мог полз куда-то в сторону. В голове, как раненая птица, билась неуместная мысль: «выжить». Жажда жизни была так сильна, что Фридрих в эту секунду не узнавал Альбрехта, не узнавал себя, не понимал, кто он, где он, с кем он, чьи руки прижимают его к себе, чей голос уговаривает его успокоиться.
Очнулся от этого припадка он только тогда, когда Альбрехт склонился к нему почти вплотную и, взяв его лицо в ладони, повторял, как мантру, одно и то же:
– Фридрих, посмотри на меня. Успокойся. Успокойся. Слышишь?
И Фридрих подчинился. Прозрачно-голубые глаза смотрели на него внимательно, взволнованно, настороженно, прохладные пальцы стирали грязные слёзы со щёк и кровь с виска. Этот пристальный взгляд подействовал отрезвляюще, Фридрих задышал глубже, слух вновь уловил голоса и дробный перестук выстрелов.
Он, прерывисто дыша, жадно всмотрелся в лицо Альбрехта. Растрепавшаяся чёлка, упавшая на лоб, огромные глаза, мягкие очертания щёк, губы, почему-то дрожащие, и три родинки, на трогательно одинаковом расстоянии друг от друга – повыше подбородка, на щеке, на скуле. Фридрих смотрел пристально, цепко, но мягко, стараясь запомнить навсегда.
– Ну вот. Молодец, – прошептал Альбрехт. – А теперь сиди спокойно. Давай ждать твоего друга, он обещал вернуться.
Фридрих бездумно помотал головой. Ему очень хотелось уйти отсюда. Ему очень хотелось домой. К маме. Подальше отсюда.
– Нет, – Фридрих отчаянно замотал головой и схватил Альбрехта за руки, – пойдём. Помоги мне подняться.
По траншее идти, скорее ковылять, было не очень удобно. Некоторые участки были засыпаны, так что через них приходилось перелезать. Альбрехт поддерживал Фридриха за пояс, перекинув через плечо его руку, и тот пошатывался, так и норовя ухватиться за стену; траншея была выкопана на славу, в рост, укреплена досками и кое-где железными листами, но Фридрих всё равно пригибался, наученный не опытом, но страхом. Сейчас каждый звук приводил его в ужас.
На пути попадались участки не только засыпанные землёй, но и заваленные телами. Над ними склонялись люди, кто-то один быстро растаскивал кучу, другой находил раненых и оказывал первую помощь, третий откидывал прочь мертвецов.
Фридрих старался аккуратно проковылять мимо, но один раз чуть не угодил в чей-то вспоротый живот, поскользнулся в луже крови и чудом удержался на здоровой ноге, вцепившись в деревянную стену траншеи и ободрав руки в кровь.
Он не мог смотреть на умирающих, которых отволакивали в кучу к мертвецам, а вот Альбрехт был милосерден. Каждому лежащему он или закрывал глаза, или прикладывал ладони к сердцу или лопаткам. «Так они не мучаются», – объяснял он.
Вскоре Фридрих увидел второго фельдшера. Он, что-то сказав Отто, прихватил с собой сумку и поспешил в другой конец траншеи. Мюллер вытирал руки тряпкой, сидя в ногах у какого-то молодого парня. Он поднял голову, и лицо его исказилось.
– Ваймер, ты какого чёрта здесь делаешь? Я же сказал, что вернусь!
– Я не могу там один. Я не могу там. Ужасно.
– Быстро сядь.
– Прости.
– Да у тебя колено вообще сейчас раскрошится и выпадет! – бушевал Отто, пытаясь нащупать что-то под горой тряпья.
– Отто, помолчи.
– Твоя нога! Как ты вообще дошёл?!
– Я не могу там один. Нужен. Хоть кто-то. Друг. Ты.
Тут раздался неистовый вой и полыхнула ослепительная вспышка. Их всех обдало горячим воздухом и стоящих повалило на землю – это у самой траншеи разорвался лёгкий снаряд. К небу взлетели обломки досок, камни, пыль, каски, куски трупов.
На Фридриха что-то упало, и он провалился во тьму, кажется, второй раз за это бесконечное утро.
Который час? Солнце уже клонит свою огненную голову к западу, уже скоро вечер, а он ещё жив. Удивительная случайность. То, что он не мёртв – случайность, то, что жив – тоже.
Фридрих открыл глаза и сразу же зажмурился. Над ним, прямо по траншее, словно она была лишь трещинкой в земле, грузно ехал танк. Захотелось сжаться до размеров точки, чтобы спрятаться от этого ужаса, чтобы его никогда не заметили.
Тяжесть никуда не пропала, и Фридрих запоздало понял, что это Альбрехт.
Он не мог умереть второй раз и потому закрыл его собой, пряча и спасая. Фридрих с трудом сомкнул руки у Альбрехта за спиной. Мешали осколки, земля и поломанные доски.
И тут же его накрыло воспоминание о белокафельной уборной, как они лежали на полу, но уже Фридрих прижимал Альбрехта к полу своим весом, а вместо пыли и войны вокруг них были только разбивающиеся о раковину капли и тяжёлые слова.
Раз за разом Альбрехт спасал Фридриха, а тот ничем не мог отплатить ему.
– Ваймер, я тебя сам убью когда-нибудь! – раздалось над головой, Фридриха тряхнуло и в поле зрения появился Отто. Он был в бешенстве.
– Что со мной? – пробормотал Фридрих как пьяный.
– Ну хотя бы за доски спасибо! Ногу тебе, твою мать, сейчас отрывать буду! Голыми руками!
Фридрих знал, что взбешённый Мюллер страшен и опасен, что он ужасен в гневе, что он умеет мстить и устраивать неприятности. Но сейчас Отто колотило дрожью не от злости. Его ярость была продиктована страхом. Страхом за него, Фридриха.
– Я так рад тебя видеть.
– Заткнись, Ваймер.
– Хорошо, хорошо, Отто. – А ведь он когда-то советовал Фридриху молчать, когда его о том просят. Что ж, сейчас самое время было выполнить просьбу, силы покидали Фридриха слишком стремительно. – Ты только не уходи.
Отто издал странный гортанный звук. Руки его мелко-мелко дрожали, он то и дело напуганно поднимал голову, осматриваясь. Фридрих застонал от боли – это Отто снял с него сапог и укладывал его ногу меж двух узеньких досочек – очевидно, оторванных откуда-то взрывом. Через рваную штанину торчали лоскуты закровавленной кожи и осколки колена.
Безмолвно стоящий рядом Альбрехт с опаской наблюдал за умелыми действиями фельдшера.
– Когда это случится? – спросил у него Фридрих, когда Отто отвернулся. По кровавому месиву в штанине он пытался определить, насколько сильно повреждена нога. Кровь почему-то больше не вызывала тошноты.
Фридрих всё ещё был уверен, что он не выйдет живым из этой битвы. Просто не сможет. Кто-то должен умереть, и этим кем-то будет в том числе и он.
Глядя на то, как старательно Мюллер рвёт чью-то рубашку, чтобы полосками ткани поплотнее примотать сползающие доски, Фридрих почувствовал, как в его душе шевелятся любовь и нежность.
Сверху стрекотали выстрелы, то и дело кто-то кричал, но в их углу никто не обращал на это внимание.
– Ну?
– Не знаю.
– Знаешь. Не увиливай.
Вместо ответа Альбрехт высунулся из траншеи. Фридрих вскрикнул и зажал рот руками.
– Терпи, – отозвался Отто, не поднимая головы. Он туже затянул узел на щиколотке, но Фридрих смотрел не на него.
Прямо через голову Альбрехта проехал танк. Фридрих отчётливо, словно вблизи, видел, как слаженно движутся гусеничные пластинки, как многотонная махина неумолимо движется вперёд и… и ничего не произошло.
Альбрехт повернулся к нему и смущённо пожал плечами.
– Ну, а что мне от них будет? Я же уже мёртвый. Не обращай внимания.
– Не обращать внимания? – процедил Фридрих. В нём клокотала ярость. Отто непонимающе вскинул на него глаза. Второй узел он затягивал чуть ниже колена. – Не обращать внимания, говоришь? Да это было… чудовищно! Это как потерять тебя второй раз, только всё бутафория! Ты чудовище, Ал!
– Фридрих, ты чего? С кем ты говоришь?
– Ни с кем.
– Это я потеряю тебя второй раз, – печально сказал Альбрехт. – А ты меня больше нет.
Фридрих вздохнул, борясь с подступающим головокружением. Нескольких солдат выстрелами отбросило на стены траншеи.
– Убиты, – тщательно по слогам вы говорил Отто и сел рядом с Фридрихом, затянув последний узел на бедре. – Лечить не придётся.
– Всех убили, Отто. Всех наших.
Фридрих сказал это внезапно. Он не хотел, но слова вылетели сами. Неосторожные, честные, жалящие. Надо было это сказать. Все их друзья мертвы.
– Знаю. Я был готов к такому. К сожалению, я был готов.
Через вытянутые ноги Отто перепрыгнул какой-то мальчишка-новобранец, истошно вопящий «русские идут!». Через секунду он рухнул, убитый выстрелом в спину. Лицо Мюллера накрыла смертельная бледность, он встревоженно подскочил и рывком поднял Фридриха на ноги.
– Уходим! – заорал он Фридриху прямо в лицо.
Фридрих засмеялся, но Отто уже тащил его вперёд. Волочить обездвиженную ногу было сложно. Фридрих чувствовал, как неумолимо ослабевает и сползает узел на бедре. Ногу ниже колена он давно уже не чувствовал. За их спинами нарастал шум, снова запел струнный оркестр пуль.
И тут – как гром среди ясного неба! Фридрих различил незнакомый, отрывистый, переливчатый язык.
– Я тебя умоляю, – орал сбоку Альбрехт, пытаясь перекричать выстрелы, – беги! Хоть как-то! Пожалуйста!
– Фридрих, – пыхтел Отто, упрямо прижимая Фридриха к себе, тем самым принимая почти весь его вес на себя, – давай! Или нас убьют прямо здесь.
– Брось меня, – из последних сил выдавил Фридрих, – и беги. Отто, брось!
Не успел он договорить, как Отто вскрикнул и завалился набок. Фридрих рухнул тут же, рядом. Самодельная шина подвела: узлы ослабли, фиксирующие ногу досочки немного сползли и перебитая нога подогнулась под неестестественным углом. Искалеченное колено громко хрустнуло, ослепительно белая кость с треском выскочила наружу, когда Фридрих всем весом упал на ноги.
Альбрехт метался туда-сюда, явно не в силах что-либо сделать. Отто держался за бок, пальцы ему заливала густая чёрная кровь. Фридриха сильно толкнули сзади, он закричал от боли и опрокинулся на спину.
– Не надо, я медик! Врач! Я врач!
Отто знаками давал понять, что безоружен, дрожащими руками показывал на плечо, на котором, как железный крест на шеё истового нациста, белел крест, но крест жизни, спасения – медицинский. Белый флаг этой ужасной войны, знак человечности.
Высокий солдат с красной звездой на зелёной каске выстрелил в Отто практически в упор. Целился в лоб, а попал в нос. Голова Мюллера откинулась назад, вспышкой взметнулась кровавая каша из его лица, и он застыл.
Фридрих беззвучно закричал, и тут же пуля пробила ему шею. Он тяжело уронил голову на живот мёртвого Мюллера. Рот заполнил тошнотворный сладковатый вкус горячей крови.
Последним, что Фридрих видел перед тем, как сознание навсегда покинуло его, была опрокинутая траншея, высокие фигуры в зелёном и грязные сапоги Отто Мюллера.
***
– Зачем ты его застрелил? – спросил Родион Перевалов, отковыривая от сапога приставшую грязь.
– Он фриц. Немец. Ты же видел, он пытался сбежать.
– Кис, ты чего, не видел? Он был медиком. Ты убил не солдата. Ты помнишь, как он тащил того пацана с искалеченной ногой?
Красовский безразлично пожал плечами и закурил.
– Не я их – так они меня.
– И всё равно это бесчеловечно. Если мы будем убивать даже медиков, то к чему это всё приведёт?
– Какой-то ты милосердный. На войне-то.
– А ты нет? Если бы это была санитарка, ты бы и её застрелил?
– Ну, на санитарочку у меня были бы другие планы, – похабно ухмыльнулся Киса и поиграл бровями.
– Он готов был сдаться, а ты его убил, – бесцветно повторил Родион.
Красовский фыркнул и ничего не ответил. Перевалов задумчиво смотрел на своего товарища, размышляя, что же так изменило их характер. За время на фронте они оба зачерствели, стали жестокими и циничными, привыкли думать только о себе и своих товарищах, потому что жалость к противнику – пусть и маленькая, пусть и к медику – была недопустима.
Перевалов не хотел этого признавать, но Киса правильно сказал: не мы их – так они нас.
За месяцы войны он успел не раз в этом убедиться. Но всё равно ему было жаль этих людей. Слабо верилось, но наверняка и среди немцев были те, кто не хотел воевать, кто просто подчинялся приказу.
Разница была в том, что сам он убивать хотел. Его переполняла ярость, когда он думал о том, что где-то немецкие сапоги топчут его родную землю, что где-то танки идут по когда-то плодородным полям, что где-то выжигают целые деревни.
Родя убивал с удовольствием, каждой попавшей в цель пулей отмечая ещё один маленький шажок к Победе. Родя убивал с удовольствием, не два раза, не три. Не раз забрасывал гранаты в укрытия, не раз перерубал провода связи.
Он отчаянно как мог защищал свою страну. Первое время у него дрожали руки, но потом движения стали привычными и даже желанными. Щёлкает затвор, глаз находит врага в перекрестье прицела, на языке разливается предвкушение.
Родион сделал бы всё, чтобы освободить свою Родину, даже если для этого потребовалось бы перебить все немецкие медбригады, а вместо звёзд на погоны получить пулю промеж глаз.
Но иногда его душа давала слабину. В основном, когда он видел немецких солдат вот так, вблизи. Тех, кто был младше него. Родя подавил в себе приступ жалости к тем, кого они убили.
– Ладно, – сказал наконец Родя. – Ты прав.
– Я очень часто прав. Уточнишь?
На это язвительное замечание Родя не ответил, но посмеялся. Киса подхватил его смех и стукнул в плечо. Через минуту спросил:
– Ну что, пошли?
Красовский последний раз затянулся, потушил окурок о землю и встал. Он протянул Роде руку и рывком поднял его на ноги.
Они расположились в захваченной траншее и ждали приказа командования. Их отряд успешно продвигался вперёд, было захвачено несколько сот метров территори. Киса, с самоубийственной смелостью бросаясь к немецким «Тиграм», подорвал несколько штук, забросив гранаты в гусеницы, и первым кинулся штурмовать попрятавшихся в траншее немцев. Родион трясся от страха за товарища, но старательно пытался не показывать виду.
– Макс уже вернулся?
– Должен был. – Родя глянул на часы. Макс с двумя разведчиками должен был исследовать территорию и доложить оптимальный маршрут для продвижения.
– Ну тогда пошли.
И Киса двинулся к низенькому входу в убежище. Родя скользнул следом.
– Макс!
– Живые! Ну надо же!
Улыбающийся Макс по очереди обнял их, похлопал по спине и широким жестом пригласил присесть к поляне.
– О-о-о, да у вас тут буржуазный пир! – протянул Киса.
– Садитесь, фрицы угощают! – со смехом отозвался Макс.
– А мы тоже не с пустыми руками!
И Киса потряс несколькими фляжками, которые они сняли с убитых немцев.
На широкой доске лежало несколько крупных кусков чёрного хлеба, сыр, по виду давно затвердевший до состояния камня, и немецкие фляжки. В углу их укрытия были свалены так же снятые с убитых котелки, винтовки и даже сапоги.
Но еда притягивала взгляд.
Родя заинтересованно принюхался. Он не ел уже два дня, и вид хлеба, пусть даже и такого, разжигал в нём аппетит. Живот заурчал.
– Это всё, что мы нашли.
– Ничего, пойдёт! – Киса радостно вытащил ножик и деловито уселся перед доской. Он примерился к хлебу и поднял взгляд на парней. – Ну что? Делим?
– Погоди, щас вернутся Мишаня со Стасей, может, и они чего принесут. – Макс сел напротив и вытянул ноги. В пальцах у него заблестел такой же ножик. – Они тоже пошли «прогуляться». А то мало ли, что эти черти здесь ещё прячут.
– Ну, тогда ждём.
Пока ждали парней, Киса вкратце рассказал, что с ними было. Рассказал и про атаку, и про манёвр на немецком танке, который они угнали, перебив экипаж, но умолчал о последнем эпизоде. Родя молча оттирал свою каску от грязи, изредка посматривая на вход в убежище.
Макс по очереди откручивал крышечки фляг и изучал их содержимое. В основном в них была вода, какие-то были пустые. Но вдруг он радостно охнул:
– Спирт!
– Да ладно?
– Спирт, значит. – Родион сразу понял, чья это фляга. После расправы он перешагнул через убитых и побежал дальше, исследовать траншею, гнать немцев из их укрытия. Красовский догнал его через минуту. Почему ему так запомнились те двое, он не знал. Это было ему неприятно – жалость к врагу, и он, не в силах справиться с этим приступом милосердия, спросил особенно зло: – Кис, где ты её взял?
– Снял с того парня.
– Дай-ка! – Макс вытянул руку, отобрал у Кисы флягу и чуть-чуть отхлебнул. – Неплохо.
– Эй!
– Да я немного! На пробу.
– Знаем мы твою пробу, – заворчал Родя и попытался взять флягу у товарища.
– Э нет, я хочу посмотреть.
– Не насмотрелся, что ли? Вон, у тебя гора таких.
– Хм… – Макс пристально рассматривал флягу, подняв ту на уровень глаз. – А знаете, как этого фрица звали? Ну, чья это фляга была. Отто Мюллер. О как. Смотрите-ка.
Он повертел флягу и поднёс её к свету. Потом передал Красовскому, тот, тоже повертев её, передал Родиону. Он поднёс флягу поближе к глазам и разглядел на металлическом боку тонкие царапины. Они складывались в несколько слов. Немецкого Родя не знал, но простое имя на латинице прочесть смог: «Otto Müller». Отто Мюллер. Дальше было накарябано ещё что-то по-немецки.
Похоже, царапали чем-то острым, гвоздём или ножом, чтобы буквы наверняка не стёрлись.
– Хорошая фляга, добротная. Ещё и со спиртом. Трофей!
Родя не успел ответить, как в их укрытие ввалились два парня и прямо с порога радостно загудели. На импровизированный стол поставили пару консервных банок, ещё один кусок хлеба. В угол полетел вещмешок.
Ещё долго в траншее сновали люди, и всё больше народа набивалось в этот добротный блиндаж. Пили за победу Красной Армии, за дружбу, за смерть нацистского режима.
С утра предстояло снова ринуться в бой, а может, и через несколько часов. Никто не знал, останется ли он в живых, но сейчас это было не важно.
Парни пили разбавленный водой спирт из трофейных фляжек, закусывали хлебом и сыром. А там, за хлипкой деревянной дверью, лежали кучи убитых – и советских и немецких солдат, – и тёмная ночь опускалась на омертвелую пустошь, светя крупными звёздами.
***
Фридрих не знал, что сказать. Альбрехт немного взволнованно смотрел на него.
Они сидели на краю траншеи, свесив ноги внутрь. Вокруг никого не было, все солдаты собрались в укрытии.
– То есть так просто?
Теперь Альбрехт никуда не исчезал. Ещё несколько раз Фридрих порывисто хватал его за плечо, чтобы убедиться, что ему не кажется. Альбрехт был настоящим: тёплым, из плоти и крови, смотрел с лёгким прищуром, чем безумно смущал Фридриха.
– Ну да. А чего ты ожидал?
– Не знаю. – Фридрих повёл плечами и огляделся.
Ночь была тёплая и яркая: далеко-далеко у горизонта вспышками сверкали выстрелы, но до них звук долетал приглушённым, тихим. Пустошь перед ними усеивали тела. Фридрих отвернулся.
– И что теперь?
– Можешь делать, что хочешь. Пойти со мной, или остаться здесь, привязанным к своему телу, пока тебя не закопают, или поселиться в каком-нибудь доме и пугать наивных людей шорохами по ночам.
– А ты всё шутишь, – упрекнул Фридрих, улыбаясь.
Ему хотелось что-нибудь спросить, что-нибудь сказать, что угодно, лишь бы начать разговор, но он не знал, что. Глупый разговор, чтобы вновь почувствовать, что между ними всё осталось как прежде, что дружба никуда не исчезла, что они ещё могут продолжить оттуда, где остановились полгода назад.
Ах, полгода назад! Как недавно и как давно!
– А что мне ещё остаётся? – рассмеялся Альбрехт.
Издалека послышалась переливчатая мелодия отрывистого незнакомого языка, затопали сапоги. Фридрих рассматривал свои колени. Оба целые. Руки тоже целые, не ободранные в кровь. Целую минуту он не решался заговорить.
– Значит, я могу просто всё бросить и уйти с тобой? – наконец спросил Фридрих.
Альбрехт поколебался секунду и поднял на него глаза. В ночном свете они казались серыми.
– Можешь, конечно. Если хочешь, – добавил он смущённо.
Фридрих так же смущённо улыбнулся и сказал:
– Хочу.