Work Text:
Звезды на небосводе озаряют мир безжизненным холодным светом. Звезды в ладони рассыпаются в пыль.
Пыль – все, что осталось от прежнего мира. Уже не тишина; только ее призрак.
Виктор проходит привычной дорогой, не смотря под ноги, по проложенной тропе. Куклы не оборачиваются – он их не просит, и они остаются в своем безмолвии, застывшие навсегда.
Грязь, темнота и вихри необузданной магии в полном смога воздухе, расступаются перед ним сами собой, признавая властителя.
За всесилие приходится платить. Виктор осознал цену слишком поздно.
Когда он был юн, он жаждал оставить след в истории. Когда болезнь взяла свое, он вгрызался в выживание изо всех сил. Когда взорвалась бомба, и Джейс превратил его жизнь в нечто большее, Виктор заглянул за край человеческого бытия и возжелал раздвинуть границы дальше. Великая эволюция – название для неуемной амбиции.
Осознание горчит до сих пор: он добился всего, чего желал. Он вознес тысячи людей. Сотни тысяч, возможно – легко было сбиться со счета, когда мириады душ горели перед его взором в божественном единении. Его тяжелое наследие – повсюду, в каждом уголке мертвого мира.
Виктор выжил. Простая истина, подвластная каждому ученому, открылась ему слишком поздно: время пугает больше смерти.
Времени в избытке. Время клубится вокруг него, течет рекой, которую не повернуть вспять, медленно смывая равно прошлое и будущее с лица мира.
Поднимаясь к сердцу шторма, он останавливается взглянуть на снесенное магическим потоком здание Академии. В сердце колет проклятием памяти.
Идеальный разум не забывает. Человеческая душа, которую не вытравить из себя ни магией, ни технологией, ни чистым упрямством, не перестает изнывать в тоске.
В сердце шторма светло, солнечный свет заботливо рассыпан по всей площади. Светло – и пусто.
Ему не хочется, чтобы это место напоминало кладбище.
Плечистая фигура Джейса с молотом, стиснутым в пальцах, стоит на коленях. Сегодня. Вчера. Всегда.
Виктор устало опускается на землю, покрытую цветистыми разводами, рядом.
– Здравствуй, Джейс.
Ответа не следует.
Ответа не последует никогда.
Виктор не знает, зачем неизменно возвращается. Смотреть на Джейса горше, чем смотреть на весь мир. Мир не слишком заботил его и раньше. Мир не был к нему добр. Мир никогда не улыбался ему.
Джейс – никогда не улыбнется.
Неизмененное – совсем не как у других марионеток – лицо навсегда сохраняет выражение тоскливого смирения.
Виктор легчайше касается холодного каменного плеча. Метал коррозирует. Магия, время и природа пробивают дорогу, разъедая знакомые дорогие черты. От Джейса, застывшего в хрупком состоянии вечного покоя, остается все меньше, и Виктор убирает ладонь, не смея участвовать в естественном разрушении.
Момент, когда Джейс исчез, тлеет в памяти черным углем, тянется вязкой нефтяной полосой.
Виктор еще касался кончиками пальцев его лба – изящный металл его превосходной формы к горячему живому телу. Плоть обретала новую, совершенную жизнь. Обращенные поднимали за собой новых и новых людей, эволюция прокатывалась по всему миру ядерной волной.
Он видел Джейса прямо перед собой – чистое, золотое сияние его души, его сознания, такое открытое, кристальная сверкающая тоска в его глазах. Виктору хотелось стереть это с его прекрасного лица: стереть боль, волнение и грусть, показать великолепие совершенства и разделить его на двоих. Так же, как они делили все прежде.
– Взгляни, Джейс, – гремел его голос, отраженный в тысячах душ, – на все, чего я достиг.
Джейс молчал. Молчал и рассеивался в общий гул поглощенных разумов, сливающийся воедино, и терял, терял, терял себя.
Виктор потянулся вытащить его, остановить процесс – сотканный из золотого сияния призрак сознания просочился между пальцев.
У эволюции нет движения назад.
Виктор помнит это ощущение: агония на пике триумфа. Момент, когда собственное величие рухнуло на плечи неподъемным грузом, и он остался посреди тысяч мертвецов, запертый на вершине своего нечеловеческого достижения.
Один.
Виктор помнит, как умолял Джейса его простить – раз за разом, стоя перед ним на коленях, прижимаясь сокрытым за маской лбом к его, каменному, холодному, потерявшему тепло и приятную мягкость жизни.
Виктор помнит, как плакал, сжавшись, как ребенок, и ртутные слезы катились из горящих огнем глаз по металлическому лицу, оставляя разъедающие землю капли.
Виктор помнит, как взывал к бессчетным мириадам отблесков сознаний, и слышал в ответ только гудящую бесконечностью тишину.
Виктор помнит бесчисленные бесплодные попытки обратить свои ошибки вспять, повернуть течение в обратную сторону, стереть себя из мироздания и вернуть мир на место – во всем его блистательном, уродливом, восхитительном несовершенстве. Несовершенстве, неотъемлемо присущем всему человеческому.
Виктор помнит, как перестал. Как смирение, отпечатавшееся в памяти последним взглядом ореховых глаз Джейса, достигло и его самого.
Идеал, конечный по определению, обернувшись кошмаром, оставался неизменным. Ученые стремятся к открытиям; в мертвенной незыблемости больше нечего открывать. Финал пути – одиночество на краю бездны.
Секреты магии, вручившие Виктору ключи ко времени, пространству и материи, оставляют его привязанным к руинам погребенного его гордыней мира.
На лице отпечатались разводы от магии, и тело осталось константой фиолетового слияния магии и железа, когда Виктор вернул себе человеческий облик, но он смотрел на Джейса своими глазами, когда приказал другим куклам покинуть это место. Они расходились, медленно отступая в зыбь пыльного вихря, и Виктор тоскливо сознавал им вслед, что уже не может отделить одних от других.
Среди них были те, кем он дорожил. Десятки тех, кого знал. Сотни тех, кого видел на улицах каждый день. Тысячи незнакомцев.
Виктор не может определить, за какой из марионеток прячется целая прошлая жизнь матери Джейса, его подруги, за чьи безжизненным золотым и фарфорово-белым фасадом скрывается учитель из его детства, ноксианская военачальница, члены Совета, коллеги из Академии, пришедшие к нему за помощью зауниты. Кто из них был ребенком? Кто – стариком?
– Я убил всех этих людей, Джейс, – горько произносит Виктор, опускаясь рядом с Джейсом в первый раз, и продолжает бессильное покаяние в гулкой тишине, – Я всегда считал, что знаю, как лучше. Только ты умел меня останавливать, – усмехается он себе под нос, – но я не дал тебе и шанса. Я так стремился подарить людям лучший мир, совершенный мир, избавленный от страданий, что потерял за этим абсолютом людей. Тебя.
Он молчит долго, прежде чем добавить финально и обреченно:
– Я потерял тебя, Джейс.
Виктор продолжает приходить. Продолжает говорить с безмолвием каменного изваяния. Кутающее плечи одеяло понемногу выцветает. Виктор вздрагивает, когда впервые, привычно уткнувшись в край ткани носом, не ощущает ни ноты старого запаха – запах лаборатории и запаха Джейса, огня и ванили, тепла и чего-то неизбывно родного. В нос бьет только пыльная гарь, едкий и кислый магический электрод.
У Виктора не остается ничего, кроме разговоров и тишины. И – времени. Время искрится между пальцами.
Виктор складывает переменные и с легкостью решает уравнение, запустившее цикл их судеб.
Время сияет и открывает дверь в синих всполохах. За дверью – темное от снежной бури небо и голос отчаянно зовущего на помощь мальчика, прорывающийся сквозь годы и расстояния. Голос Джейса.
Виктор знает, как легко разорвать круг. Как легко стереть в прах угрозу уничтожения из каждого мира. Как легко позволить рассыпаться в небытие даже этой вселенной, не возвратить, но разрушить у основания, обрубить ветвь дерева времени.
Достаточно не ступать за порог.
Достаточно никогда не показывать, на что способна магия. Достаточно оставаться в бездействии. Достаточно позволить всего одной маленькой жизни затихнуть. Достаточно позволить мальчику замерзнуть в снегах.
Достаточно дать Джейсу умереть.
Одна жизнь – ради бесконечных миров.
Виктор вспоминает улыбку Джейса, его теплую ладонь на своем плече, его светящиеся лаской глаза, и делает шаг вперед.
Он готов рискнуть всем миром – всеми мирами – ради Джейса.
Руна светится, падая в протянутые ладони, и Виктор слабо улыбается, сокрытый капюшоном от любопытного, полного надежды взгляда. Он уходит в молчании.
Время вспыхивает всеми звездами, стонет всеми мертвыми голосами. Виктор чувствует; знает – умерла еще одна вселенная. Он убил еще одну вселенную.
– Я не смог оставить тебя, – тихо говорит он Джейсу, стряхивая быстро тающий снег с плеч, – не смог не прийти, когда ты звал.
Джейс молчит, и Виктору хочется верить, что он смотрит с пониманием. Он тоже не смог отдать его смерти, когда пришло время.
– Если бы ты знал, чем все закончится, – он охватывает взглядом разрушенный город, – ты смог бы? Дал бы мне умереть?
Виктору остается только надежда, что Джейс будет способен совершить правильный выбор.
Здесь, в центре первоначальной аномалии, он чувствует боль каждой версии себя.
Виктор чувствует миры, где никогда не встретил Джейса. Где болезнь подточила его тело раньше, чем он использовал силу хекстека на себе. Где Джейс шагнул с обрыва до того, как он успел его остановить. Виктор чувствует каждый раз, когда в другом мире обузданная ими магия уносит каждую до последней жизнь. Каждую волну всепоглощающего ужаса, которую испытывает каждая его версия, когда ощущает исчезновение Джейса в зыбкой пелене обращенных к эволюции душ.
Каждая версия Виктора, всегда безнадежно влюбленная в каждую версию Джейса.
– Я скучаю по тебе, – тихо говорит он, коротко и печально улыбаясь.
Волосы уже тронула седина, но Виктор знает, что срок его пребывания на этой проклятой земле отмеряется не биологическими часами.
Виктор говорит. Долго. Днями и днями напролет. Посвящает Джейсу каждое воспоминание. Детство в Зауне, механические кораблики, Рио, духота давящего горло воздуха, краденые книги и фиолетовые цветы; юность в Академии, бесконечные часы учебы, ощутимое кожей презрение, чернильные пятна и привычка сносить насмешки, держа осанку.
– Забавно, Джейс, – шепчет он, склоняя голову, – Я всегда был одинок. До тебя. Теперь – и после тебя тоже.
Виктор бережно облачает каждое совместное воспоминание в слова. Первая встреча, доверие, азарт исследования, магия и ощущение полета, свободы в парении под потолком; годы работы, успехи, провалы, бессонные ночи, тысячи мелочей, из которых строилась связь между ними. Любовь, прорастающая и связывающая воедино каждую улыбку, каждое прикосновение, каждую минуту.
– Я забываю твой голос, – признает он с тоской. В идеальной, улучшенной до совершенства памяти бережно хранится каждый разговор, каждая интонация, каждое выражение лица, темп и тембр, но Виктор не может собрать из них звучание Джейса.
– Больше всего, – начинает он одним днем, ничем не отличающимся от тысяч других, – я жалею, что не признался тебе. Что никогда не узнал ответа. Я люблю тебя, Джейс. Со всей очевидностью, я люблю тебя в каждом мире, где мы встретились. Верх эгоистичности, не так ли? На моем счету уже миллионы жизней, и все же меня не перестает волновать, любил ли ты меня в ответ.
Виктор проводит пальцами по каменной щеке. На пальцах остается металлическая крошка. Подавшись вперед, он трепетно касается щек изваяния кончиками пальцев и прижимается губами к сточенной до основания временем линии рта.
Поцелуй горчит скорбью и потерей.
Он спасает мальчика снова и снова, и миры продолжают сгорать, как спички, один за другим.
Воздух и земля трещат, когда впервые открывается портал, выплевывая гостя.
В первый раз Виктор смотрит на Джейса и не может поверить своим глазам.
Если бы ты знал, чем все закончится, ты смог бы?
Он ведет Джейса за собой, осторожно прокладывая им путь между застывшими фигурами мертвецов. Выслушивает его речь, полную отчаянных, безнадежных "зачем" и "почему", и только тогда оборачивается, позволяя ему увидеть свое лицо.
Джейс смотрит широко распахнутыми глазами, замерев, и легкий ветер треплет его короткие волосы, когда он порывается вперед, заключая Виктора в объятия. Тело жадно впитывает тепло, и это – Джейс… Но не его Джейс.
Виктор отстраняет его – медленно и плавно.
– Ты должен вернуться.
Джейс кивает, сжимая зубы, когда Виктор впечатывает руну ему в кожу. Ту же руну, что была у его Джейса – он никогда не создавал другой.
– Почему? – еще раз спрашивает Джейс.
Виктор смотрит на него долго, впитывает его взгляд, его черты и его голос, и так и не отвечает правды: потому что я люблю тебя. Потому что смотреть, как миры рассыпаются в пыль, стоит того, если в этих мирах я тебя знал.
Он говорит лишь о том, что только Джейс способен его остановить. Показать, к чему ведет путь к совершенству.
Джейс дает ему обещание. Виктор распахивает проход между мирами. Проходят считанные дни, когда магия в его теле содрогается, отмечая еще один разрушенный мир, и Виктор ощущает отголоском, как Джейс не смог. Не решился уничтожить Виктора, даже увидев последствия.
– Должно быть, я получил свой ответ, – грустно усмехается он, обращаясь к каменной фигуре, и кладет ладонь на рукоять молота, – Ты тоже любишь меня слишком сильно.
Виктор спасает мальчика и теперь вкладывает ему в ладони разные руны. Исследует вероятности. Разницу во времени, разницу в появлениях Джейса и открывающегося снова и снова портала. Изменения хаотичны. Управлять тысячами вариантов из его уединения невозможно; подобрать ближе – невыносимо.
Виктор позволяет следующим Джейсам впитать ужас этого мира. Держится в отдалении, наблюдая за страданиями, за тем, как их мучает боль, жажда, голод и страх, за тем, как они забираются на вершину, в сердце шторма, и сталкиваются с собственной фигурой, замершей в посмертии, все больше и больше распадающейся на части.
– Я клянусь, – повторяет Джейс, и Виктор улыбается ему устало.
Ему пришлось особенно нелегко – сломанная нога зажата тугими скобами.
Виктор кладет ладонь на плечо своего Джейса.
Последний раз, почему-то думает он.
Статуя скалывает пальцы, отдавая молот. Джейс сжимает его в своих живых, теплых, крепких руках и исчезает во вспышке.
Виктор проводит кончиками пальцев по краю обломка у разжатого кулака изваяния.
– Прости, любовь моя.
Джейс не отвечает. Виктор остается рядом с ним, закрывая глаза, и ждет.
Эхо конвульсий магии не приходит.
Вдалеке, в другом мире, под мысленным взором, полным размытых золотых звезд из призраков душ, яркой синевой сияет руна, зажатая в двух руках, и сливаются вместе два тела и два сознания. Мир не умирает.
У нас получилось, звучит в голове Виктора до боли родной голос. Джейс улыбается уголками каменных губ.