Work Text:
— Уже утро.
Кэйа сообщает это самым обыденным, пыльно-серым тоном своего голоса. Он переворачивается на живот, приподнимается на локтях и полудовольно щурится на туманную вязь за стрельчатой оконной решеткой. На открытом прямоугольнике кожи под ключицами, где мажет бледной желтизной рассвет, — царапины от ногтей, лиловые нити укусов.
— Скажи еще раз, — требует Дилюк. Синий глаз смотрит на него с тревогой, но столь далекой и зыбкой, будто Кэйа стоит на краю ущелья, а сам Дилюк — глубоко внизу, укрытый тенями.
— Да что с тобой? — смешок растягивается в утомленной истоме зевка, Кэйа падает рядом на подушки, как мягкий сноп сена. Он все еще худой, без одежды на него смотреть тяжело, страшно, и кажется, что он ничего не весит — до сих пор. Шрам на его груди белеет широкой, рваной полосой. — Прекрати меня испытывать.
— Скажи еще раз, — уже просит Дилюк. Без надежды, что из этого что-то выйдет, потому что по большей части ему все равно.
— Уже утро, братец, — Кэйа смотрит сквозь него и одновременно на него, а может, это игра света. Солнце сеется лимонно-желтым бисером сквозь занавесь, оставляет странный геометрический узор на смуглом, заостренном лице. Скулы выступают темными тенями, а глаз кажется стекляшкой, искусно вставленной сумерским ювелиром. — Засиделся я у тебя. Джинн просила отчеты еще ко вчерашнему полудню, я и так безбожно задержал на этом свете все, что только можно.
— Джинн в курсе твоего состояния, она подождет. И я тебе не брат, — досадливо отмахивается Дилюк.
— Ага. Ну, меня забавляет, как ты с этого бесишься, — посмеивается Кэйа, и перина заунывно скрипит, когда он поднимается с кровати.
Прохладный поцелуй в лоб отрезвляет получше горького растворимого кофе из “Кошкиного хвоста”, и Дилюк снова притягивает его к себе, чтобы закончить ночь как следует — вжимается в тонкие губы своими, вталкивается языком в чужой рот. Ему не нравится быть отрезвленным, когда Кэйа рядом. Он любит упиваться им: тем, как холодные даже после сна пальцы обхватывают его за бедра, и тем, как пахнет его кожа — вином и морозом в летний день, и тем, как он тихо, низко стонет.
Дилюк дергает рукой быстро — они оба возбуждены, и быстрая разрядка — самый лучший способ перестать думать и бояться. И иногда… Иногда Кэйа даже признается, что любит его.
И иногда — иногда, если Дилюку удается отогнать страшные мысли о реальности, панический ужас и сожаление о том, что он не предотвратил то, что только он и мог предотвратить, — он тоже верит, что так все и есть. А значит, и он любит Кэйю.
* * *
Дилюк Рагнвиндр всегда считал себя человеком, не склонным верить в чудеса, прагматичным и здраво оценивающим любую ситуацию с точки зрения существующих реалий в мире, будь то обыкновенные законы физики, релятивистская природа артерий земли или человеческий фактор. Все, что происходит, подчиняется этим правилам. Все, что случается, не просто “дело случая” — фраза, которую любят вставлять в разговор незадачливые чудаки, живущие одним днём, и ещё Кэйа. В конце концов, закономерность вещей не всегда бывает очевидной.
Лишь поэтому Дилюк не удивляется, застав капитана кавалерии в городской библиотеке. День сегодня тихий, несущий благодатное настроение и теплый вечерний аромат распустившегося шиповника за окном. Библиотека в этот час, когда жители после работы бегут в пекарню за свежим хлебом и брецелями со сливочным маслом, а патрульные рыцари готовят отчеты в зале собраний, привычно пуста. Если время есть, Дилюк приходит именно в половину шестого пополудни, не раньше и не позже. Действующий магистр Джинн по старой дружбе сторговалась с Лизой и выделила ему ключи от запасного выхода, ведущего через подсобное помещение, чтобы избежать неудобных встреч и вопросов от старых сослуживцев.
— А ты здесь откуда? — Кэйа в своем расфуфыренном наряде, под которым слабо угадывается кавалерийская форма без единого намека на герб Фавониуса и, разумеется, круглый капитанский значок, стоит над широким дубовым столом, упершись в него двумя руками. Застыл — будто архонтоподобный титан, несущий на своих плечах всю тяжесть Селестии.
— К тебе тот же вопрос, — сдерживать любопытство сложно, но Дилюк старается. Это всякий раз игра на выбывание: проиграет тот, чья маска первой расколется. — По рассказам Лизы, ты в ее списке злостных должников.
— А мне Лиза говорит, что ты вообще читать разучился. Выходит, кто-то из вас врет.
Читать он, само собой, не разучился, но попросил Лизу покрывать свои полуденные визиты. Библиотека была его особенным местом уединения, тайным убежищем. И Кэйа так бы и не прознал о маленьком и не очень ценном секрете Дилюка, если бы тот сам решил не выдать себя присутствием. Мысль, которая стала причиной раскрытия его маскировки, срывается с губ слишком громким для такого места вопросом:
— Нужна помощь?
— Обойдусь. Занимайтесь своими делами, господин Дилюк.
На лице Кэйи нет прежнего выражения, с которым успел его поймать Дилюк, когда только зашел в читальный атриум. Но и кривых башенок сваленных как попало друг на друга книг вокруг него, на столе, на полу и даже на стульях, хватает, чтобы оценить серьезность ситуации. Косясь через плечо, Дилюк выхватывает названия на пухлых, ситцевых и кожаных корешках: “Заговоры и проклятия, изд. пятое и дополненное”, “От домашних духов к джиннам в бутылках”, “Теургия Гоетия”.
Кэйа возвращается к своим поискам: поспешно перелистывает книги и делает какие-то пометки на длинном, разложенном по центру стола листе пергамента, как будто от результата зависит успех его миссии. Что-то подсказывает Дилюку, что миссия тут не при чем, а сама Джинн вряд ли догадывается, чем сейчас занят ее подручный.
— Ты спрашивал у Лизы насчет закрытого отдела?
— В библиотеке есть закрытый отдел? — спрашивает Кэйа чересчур резко для того, кто пытался казаться отстраненным и умеющим справляться со своими проблемами без посторонней помощи.
— Да, такая неприметная дверь под табличкой “Архив”, — Дилюк сам не уверен, сколько градусов сарказма в его реплике, совсем безобидно ответить не получается. — Там в основном неактуальные публикации, рукописи, старые выпуски “Паровой птицы” и вещдоки отдела разведки. Джинн не оформляла для тебя допуск?
По тому, как Кэйа закатывает не скрытый повязкой глаз, сразу ясно, что ответ отрицательный.
— Так ты и сам вроде сказал про отдел разведки. Я тут при чем?
Как ясно и то, что “задел за живое” — мягко сказано. Дилюк отныне никак не связан с Ордо Фавониус, но выискал одну крохотную неосведомлённость о его делах у Кэйи и с небрежным видом потоптался на ней. Он не хотел, так вышло — оправдания юности. Он не подумал, опять пытался выиграть в им обоим давно не нужной войне, а чем Кэйа лучше? — неприветливая реальность.
— Я видел кое-что странное вчера утром, на дороге к Каменным воротам, — сбивчиво бормочет Кэйа. Он бросает перьевую ручку на исписанный пергамент и выпрямляется. Песцовый мех на его воротнике примят, торчит сбитыми иглами; на краях белой рубашки осела желто-серым налетом грязь. — Там стоял человек. Похожий на меня.
— Похожий на тебя?
— Один в один. Рост, телосложение, одежда… лицо, даже голос.
— Так он разговаривал с тобой?
— Не… знаю, — Кэйа давит обрывки слов так, будто вспоминает ночной кошмар, но его лицо убийственно серьезно. С таким Дилюк последний раз его видел после шестого бокала “смерти”, и тот нес несусветную чепуху. — На человеческую речь похоже не было. Скорее, как какое-то шуршание.
— Шуршание? Шуршание чего — бумаги, песка, травы?
— Не знаю, ясно? — огрызается с досадой Кэйа. — Просто шорох, шелест, тихо очень. Я чувствовал исходящую от него угрозу и не мог пошевелиться.
— И что потом?
— Ничего. Он исчез. Я почти забыл про него, но сегодня ночью он снова появился. У меня дома.
Внутренности охватывает прохладное, липкое ощущение от его слов — почти страх, но больше четкое осознание, что одного Кэйи на разрешение возникшей проблемы не хватит. Дилюк отлипает от стены шкафа, которую до этого подпирал с видом безучастного свидетеля, и шагает к столу, сам не зная зачем. Поворачивает лист с записями к себе, заметки выведены беглым, но всё ещё каллиграфическим почерком — один из особых навыков Кэйи, в котором тот обогнал Дилюка. Краткие выдержки из разных публикаций или названия книг и номера страниц с обозначениями.
— На этот раз он разговаривал со мной, — раздается за его плечом. Они поменялись местами: Дилюк ныне держит плечами невидимый свод, Кэйа стоит рядом и наблюдает.
— Что он сказал?
— “Я займу твое место”.
Дилюк цепляется взглядом за строчку в верхнем углу пергамента, которая кажется по-настоящему жуткой и абсолютно нереальной. Он показывает на нее, тогда палец Кэйи ложится справа от его собственного, его руки узкие и жилистые, — и Кэйа говорит:
— Это из “Мифов и городских легенд Инадзумы”, второй том. “Любой, кто увидит своего двойника, исчезнет спустя три дня. Это называется элиго.”
— Ты пытался найти научное обоснование? — обрывает его Дилюк, не желая выслушивать дрожь в голосе Кэйи. Он не привык, что его когда-то названый брат боится. Некоторые вещи должны оставаться незыблемы, как солнце и луна, неизбывно сменяющие друг друга, как сила письменных контрактов в Ли Юэ, как абсолютная смелость и решимость Кэйи Альбериха перед любой проблемой.
— Ну-ка, господин Умник, что бы ты сделал на моем месте? — рявкает Кэйа. Отлично, так хотя бы его голос не дрожит.
— Я бы обратился к Лизе для начала. Или Альбедо. Они могли бы подсказать…
— Их обоих нет в городе, — отрезает Кэйа спасительный трос, и его утлый кораблик мнимого спокойствия вновь швыряет в шторм. — Даже если меня не сожрёт какой-нибудь монстр через пару дней, я чувствую, что что-то не так. Какая-то бесовщина крутится вокруг меня, и я…
Дилюк оборачивается, а Кэйа в этот момент замирает, взгляд становится рассеянным, как будто стол с кучей книг и свитков перед ним просто исчез. Он смотрит сквозь все это, куда-то даже не вниз, а перед собой, вдаль.
— Что — ты? — повторяет Дилюк, хватая его за плечо.
— Порой вижу его.
В направлении, куда падает его глаз, ничего нет, Дилюк в этом уверен. Ни в отделе экспериментальной теологии, ни в закутке между лестницей, ведущей на балкон второго этажа библиотеки, и рядами других столов и кресел. Мелькает темно-сизое пятно и быстро исчезает — больше похоже на тень пролетевшей за окном птицы.
— Давай поищем ещё, — он пытается стать маяком для Кэйи, и это непривычное чувство. Время от времени они приходят друг другу на помощь, это нормально, но — с настоящими, материальными монстрами. Их отношения не предназначены для того, чтобы разгребать истлевшие пепелища души. Дилюк не видит то, на что Кэйа смотрит практически в упор, дыша тихо, как уже загнанная в угол жертва. Но предпочитает сделать хоть что-нибудь, чтобы не барахтаться в чувстве вины за горизонтом чужого шторма: — Спустимся в архив. У меня есть допуск.
Кэйа наконец переводит взгляд на него, за иссиня-черными ресницами — туман. Улыбка в его тонком оскале угадывается скорее как альтернатива маске ужаса, которая все ещё тонкой пленкой липнет к лицу.
— Мог бы и сразу сказать.
— Ты не спрашивал.
— Порой я сомневаюсь, что мы воспитывались в одной семье, — беззлобно бросает Кэйа, заталкивая мятые остатки негативных эмоций вглубь себя. Он широко расправляет плечи, так, что и грязная одежда смотрится на нем как мантия на короле, и отходит от стола.
Только сейчас Дилюк замечает темный след запекшейся, бурой крови на правой брючине, тянущийся от бедра к колену. Кэйа хромает, и эта проблема кажется куда серьезнее невидимого двойника.
— Что с ногой?
Кэйа морщится, будто надкусил незрелый плод яблока.
— Поранился на задании. Зазевался и пропустил атаку хиличурла.
Монстры на окраине города куда реальнее привидевшегося Кэйе духа, и неосторожность того, кто в одиночку способен разобраться с целой сворой вооруженных до зубов чурлов, не получив и царапины, пугает Дилюка сильнее. Он решает втайне от него переговорить с Джинн, чтобы на недельку-другую ставила Кэйю на городской патруль или занимала его бумажной работой. Если уж этот дух выбрал вариант носить эпатажную личину капитана кавалерии, то вряд ли посмеет появиться в людных местах, где аномалия вмиг станет достоянием общественности.
Что же до тихих ночных часов, Дилюк решает сделать предложение, которое будет наиболее безопасным и одинаково не устроит их обоих:
— Оставайся на ночь пока у меня. В поместье полно прислуги.
Кэйа останавливается рядом с дверью закрытого отдела, ждёт, пока Дилюк разберётся с замками. Он хоть и качает головой, но в натянутом смехе сомнение слышится сильнее всего:
— Ну уж нет.
***
С ногой Кэйи все в порядке, когда он переступает порог “Доли ангелов”, чересчур добродушным кивком здороваясь с Хосе Шестипалым. От неожиданного внимания к своей персоне Хосе отшатывается и чуть не сносит бочку, которая давно пуста и выполняет роль декорации, примерно как и сам бард.
Первой в глаза бросается не чистая, выглаженная, будто только из прачечной, одежда, а уверенная, летящая походка Кэйи, который вышагивает так, будто обыграл в карты всех и каждого офицера кавалерии. Это можно оправдать как угодно, но кусочков мозаики — слишком много, и, еще не составленные в цельную картину, они перечеркивают любое разумное объяснение. Встреча с раненым Кэйей всего два дня назад и странные разговоры о духах, его исчезновение из “Рассвета” вчерашним утром — ни весточки, ни письма, а теперь нежданное появление, как будто ничего не случилось.
Дилюк обхватывает начищенный до скрипа стакан и чувствует, как его сковывает почти позабытое чувство, от которого бросает в жар и холод одновременно. Ему казалось, что он сделал все возможное: кинулся искать Кэйю сразу, отправился прямиком в штаб Ордо Фавониус и пересилил себя, чтобы войти внутрь через парадный вход, найти Джинн и доложить о случившемся. Уже тогда он осознал, что спохватился поздно, что банально не поверил Кэйе.
И — слишком быстро успокоился, когда Джинн заверила его, что сэр Кэйа, дескать, прибыл в Мондштадт вместе с Эльзером и сразу заступил в патруль. Обещала, что глаз с него не спустят, а случись что подозрительное — Дилюк узнает первым.
Он и узнал. От самого Кэйи.
— Ну и видок у тебя, господин бармен, — заявляет Кэйа, осклабившись, и опирается на стойку. Дилюка немного примораживает, но не из-за чужого Глаза бога, его крио даже почти не ощущается в духоте таверны, а из-за того, что Кэйа-то — самый обыкновенный. — На тебе прямо-таки лица нет.
И следом — смеется, заливисто и звонко. Живо, как Кэйа.
Дилюк обнаруживает, что причина веселья — он сам, потому что вдруг ощупывает руками свое лицо, будто и правда испугался, что оно пропало. Ради семерых, да он готов поверить во что угодно сейчас.
— Заработался, что ли? Налей-ка мне бокал вина.
Он отмирает, толчками возвращая себя в привычную рутину. Бутылка дорогого марочного красного — на нижних полках, Дилюк специально переставил туда вино, которое разливает для постоянных посетителей. Бокал он берет другой, с высоким горлышком и хрустальным стеклом.
— Ты нашел, что искал? — Дилюк начинает как бы издалека, но не избегает конкретики. И Кэйа отвечает сразу:
— Думаю, ты прав. Лучше подождать Лизу или Альбедо. А те байки из инадзумских легенд… Как видишь, со мной все в порядке, — жмет плечами он вполне натурально, вычищенный мех на его плечах перекатывается снежным гребнем волны.
— И ты его больше не видел?
— Не-а.
Рука по привычке останавливается у винных бутылок, а затем по той же привычке перебирается к соседней полке. Дилюк выпрямляется и протирает бутылку чуть дольше обычного, посматривая поверх нее на Кэйю. Темные волосы свисают с плеча поверх воротника будто хвост обвившего его шею диковинного зверька. При свете масляного фонаря у них чернильно-синий отлив, как у длиннющих строк, которыми Кэйа раньше исписывал их корреспонденцию — когда им еще приходилось общаться через соколиную почту.
Смуглая рука, подпирающая подбородок, покачивается как на корабельной палубе. Не знай он Кэйю — решил бы, что тот пришел уже под градусом, чтобы добраться. Но Кэйа всегда такой — танцующий, фривольный, развязный. Он как пламя свечи под окном, рама у которого рассохлась так, что оно уже ни в какую не закрывается.
Когда Кэйа ловит его взгляд на себе и заинтересованно, почти азартно начинает таращиться в ответ, то Дилюк успевает поймать и улыбку на его губах — фальшивую, с кокетливым флером угрозы. Обыкновенную его улыбку. Одну из десятков обыкновенных, к которым он привык, которые знал и которые до сих пор вздымались в нем мелкой рябью эмоций и сожалений.
— Твой напиток, — Дилюк тяжелой рукой ставит бокал перед носом всамделишного Кэйи, хотя за грудной клеткой до сих пор скребется. Ощущения такие, будто ему стало легче, потому что он хочет верить, что все нормально. Но знает, что это не так.
Кэйа принюхивается, удивленно вскидывает брови, но делает несколько глотков. Его губы блестят сливовым цветом, от вина такого блеска не бывает.
— Ты, малость, напутал с моим заказом, — говорит Кэйа, но продолжает пить. — Впрочем, все равно неплохо. Не забудь записать в счет заведения.
Дилюк смотрит на пустеющий бокал в его руках не отрываясь.
— Того и гляди привыкнешь к соку больше, чем к вину, — говорит он ровным голосом, как будто читает одну из мудреных накладных на поставку в Снежную.
— Не пропадать же добру.
Скребущая тварь за ребрами затихает и начинает тонко, противно пищать. Во всяком случае Дилюк пока не уверен, откуда у него этот писк в ушах.
Последняя деталь пазла встает в узор как влитая, обнажая отвратительную, тошнотворную реальность. Человек в этой реальности, похожий как две капли воды на Кэйю, гуляет сейчас по Мондштадту и выдает себя за него.
В момент, когда Дилюк наконец-то решает хоть что-нибудь сделать, в таверне слишком много посторонних глаз — двое снежнийских послов, купец из торговой гильдии Сумеру и счетовод дома Лоуренсов, с которыми он до сих пор не в лучших отношениях. Ему кажется, что ситуация не настолько критичная, чтобы ставить репутацию капитана Ордо Фавониус и свою собственную под угрозу. В конце концов, Кэйа прямо сейчас перед ним, никуда не сбежит, поэтому Дилюк размышляет о другом — кого поставить разливать напитки, Чарльза сегодня ни в таверне, ни в городе нет, а ещё — под каким предлогом увести Кэйю в более уединённое место, чтобы тот ничего не заподозрил.
В момент, когда он думает слишком много, и уж куда было бы проще оглушить двойника, обставив все это как несчастный случай, Кэйа исчезает. Стоило только отвлечься на другого посетителя, всего на пару минут, — и его уже нет. Пустой бокал с кроваво-алыми разводами от сока — единственный след его присутствия. Больше ничего не изменилось: купцы все так же обсуждают закупки специй на импорт, стол снежнийских офицеров бренчит от стука игральных костей, а Хосе хлещет уже третью чашку чая, сложив лиру в сторону, и бессмысленно гипнотизирует вытянутую морду оленя на стене напротив. Никто не заметил ничего странного.
Дилюк вылетает на улицу, даже рабочий фартук не сняв. На свежем воздухе голова работает лучше, и полное осознание ситуации настигает его только сейчас, бьёт по затылку тяжёлым прикладом. Его тщательно выстраиваемый план с сохранением репутации — полный провал. Одной Селестии известно, где сейчас настоящий Кэйа. И он, зная об этом, занимался самообманом, тогда как во всем Мондштадте он единственный, кто без труда способен отличить своего когда-то названого брата от подделки.
Замешательство и тяжёлый ком вины путают мысли, но Дилюку все ещё хватает трезвости ума, чтобы принять следующее решение. Он не привык рубить с плеча, однако выбора, похоже, не осталось. Он идёт прямиком в Ордо Фавониус: сдаваться Джинн и просить ее о помощи.
***
Как он и думал, от рыцарей толку никакого. Кэйю сегодня повстречал без малого весь патруль, стражники из гарнизона, мальчишки-сквайры, сдающие экзамен на тренировочной площадке за штабом, Мика из разведотряда, но ни один из них не увидел подлога. Не почуял что-то неладное и не остановил его. А Джинн, узнавшая обо всем слишком поздно, просила не предавать дело огласке, разумно предположив, что слухи могут дойти до двойника Кэйи, и тогда им придется тяжело. О ситуации достаточно будет той части рыцарей, которые помогут с поисками.
Дилюку кажется: куда уж тяжелее. Пускай Джинн держит лицо или, вероятно, не придает проблеме должного значения, но ему без конца бьет по вискам одна и та же мысль.
Что, если Кэйи больше нет?
Но и он не подает виду. Достаточно и его безрассудного побега из таверны, за которой столь любезно согласилась присмотреть Маргарита из “Кошкиного хвоста” за Портовым переулком. Если он начнет сходить с ума, то совершит ошибку. Лучше думать о том, где найти Кэйю.
И он, в конце концов, находит. На площади перед церковью.
Небо к вечеру затянуто землянистого цвета тучами так низко, что туман кроет тускло-оранжевую черепицу крыш. Мельницы вращают лопастями рвано, то наращивая темп, то замедляясь; запертые ставни на окнах жалобно скрипят и клацают щеколдами; по улицам вальяжной пьяницей гуляет вырванный из урн мусор — город стонет и бушует в преддверии шторма, а у места паломничества архонту, где в такой час никого и быть не может, стоит Кэйа.
Дилюк боится его спугнуть и потерять снова, но и остаться незамеченным уже не получается. Кэйа повернулся к нему: в сумраке вечера его смуглое лицо все еще выделяется светлым пятном.
Положив ладонь на Глаз бога, Дилюк старается держать ситуацию под контролем и делает первый шаг — словно охотник к зверю, попавшему в капкан. Только в его ситуации капкана еще нет, но будет, если Кэйа вздумает сбежать. Дилюк готов призвать из эфира оружие в любую секунду и хоть выстроить огненные стены на случай, попытайся тот что-нибудь выкинуть.
Но Кэйа не выкидывает. Он вообще ничего не делает.
Только когда между ними остается не больше десяти футов, Кэйа шагает навстречу. В ладонях появляется жжение: Дилюк готов среагировать мгновенно, если двойник решил разобраться с ним силой.
— Я снова видел его, — говорит Кэйа, и это вышибает Дилюка из колеи. Он не придумал стратегию на случай (повтор) мирных переговоров.
— Кого? — односложно уточняет Дилюк.
— Духа, — Кэйа щурится и снова смотрит куда-то мимо него. Его плечи взведены, как у ястреба, отчего жилет по шву топорщится скальным рельефом. — Дух, который похож на меня. Похоже, он ошивается по всему городу.
Облегчение застревает на полпути к глотке, потому что человек, которого он встречал в жаркий, пахнущий грозой из открытых настежь окон полдень, тоже разговаривал как обычно. Обычная стрекотня Кэйи. Не слишком многословная в этот раз, но застившая ему рассудок очень быстро.
Тогда он решает поступить немного хитрее — та хитрость, которую способен сейчас выдать его усталый рассудок:
— Ты быстро ушел. Что-то случилось? Это из-за него?
— А, разве Джинн не сказала? — Кэйа удивленно вскидывает бровь, будто бы Дилюк должен был знать об этом в первую очередь, но после следующей реплики понимает, почему: — Она сняла меня с дозора и приставила к патрульным в Северный район. По твоей милости, между прочим.
— А Альбедо с Лизой? Помнится, ты хотел их дождаться, прежде чем продолжать искать духа.
Лицо Кэйи мрачнеет — по большей части оттого, что тучи над площадью сгущаются сильнее, но еще одной тенью ложится морщина меж бровей.
— Когда я такое говорил?
Несмотря на духоту, дышать Дилюку становится легче. Он спрашивал, почему Кэйа быстро ушел, не из праздного любопытства, но чтобы узнать, какую из двух сегодняшних встреч он вспомнит первой. А теперь ясно окончательно, что в таверне они не встречались.
— Ты видел его. Так? — понизив голос, полушепотом говорит Кэйа. И вопросом назвать нельзя.
— В таверне, — признается Дилюк. — Недолго, мне не удалось его схватить.
Ему хочется прижать Кэйю к себе, хотя бы коротко похлопать по плечу. Он даже почти уверен, что Кэйа не оттолкнет его, но именно поэтому и не решается. Дилюк хочет обнять его не затем, чтобы поддержать, а для того, чтобы самому стало легче.
— Проблема, — Кэйа проводит ладонью по лицу, повязка под пальцем чуть сдвигается вбок, но он поправляет ее быстро, почти незаметным движением. — Он так пол-округи обдурит, если мы ничего не предпримем.
— Гарнизон и часть рыцарей Фавониуса уже в курсе, — сообщает Дилюк, не особо веря, что особое распоряжение Джинн накинет им удачи. Лишь бы помехой не стало.
— Только они?
— Джинн не в восторге от идеи растрезвонить о твоем злом близнеце каждому прохожему. Если честно, я тоже.
— Мы же не хотим, чтобы он что-то заподозрил, — соглашается Кэйа. — Будем на шаг впереди. У меня есть идея.
Он тянется к его шее, и Дилюк хватает его за запястье инстинктивно, не задумываясь. Брови Кэйи ползут вверх, он нервно смеется:
— Ну не придушить же я тебя здесь пытаюсь.
— У тебя бы ничего не вышло, — фыркает Дилюк, но руку не отпускает. Они стоят так близко друг к другу, что получается разглядеть его обветренные губы в бледно-красном отсвете от отреагировавшего на эмоции владельца Глаза бога. На верхней губе — мелкий шрам из детства, который Кэйа получил, когда Дилюк случайно угодил ему снарядом из рогатки по лицу.
Там, в таверне, он так пристально не вглядывался, но, кажется, шрам тоже был. На своем месте.
— Вот моя идея, — Кэйа все же стягивает второй рукой алую брошку, которая украшала шейный платок. — Она побудет со мной. Раз этот жулик нагло копирует мою внешность и манеру речи, то добавим штрих, про который он знать не будет.
— И почему это должна быть обязательно моя вещь? — Дилюк ворчит больше для острастки. Он, на удивление, не против. На удивление, мысль о том, что его фамильную драгоценность будет носить Кэйа — который, по одной себе понятной логике, прячет ее в нагрудный карман, со стороны сердца, — греет изнутри.
— Потому что я доверяю тебе. А значит, и он — тоже.
Когда Кэйа переходит ко второй части плана, облака над Мондштадтом рвутся и проливаются дождем. Они бегут в “Долю ангелов” самой короткой дорогой, через вереницы закоулков и разбитый на заднем дворе отеля Гете сквер, чтобы укрыться от непогоды. Кэйа смеется как подросток и нарочито прыгает из лужи в лужу, как будто никогда прежде дождя не видел.
Может, потому что их никто не видит, он на мгновение срывает маску, потому что Кэйа такой и есть. Своими манерами он утрет нос любому аристократу, но ребячества в нем хватает сполна. А может, потому что ему нужно как-то отвлечься от проблемы, и Дилюку бы стоило последовать его примеру. Добежать первым до таверны, потому что в игре наперегонки Дилюку с детства не было равных. Толкнуть в ближайшие кусты. Накинуть вымокшую накидку ему на голову.
Но у Дилюка не получается продвинуться дальше своих фантазий из детства. Он смотрит вслед Кэйе, в его то удаляющуюся, то приближающуюся спину и не может отделаться от навязчивой мысли, что опять что-то упускает.
Потому что я доверяю тебе.
От признания горчит и прошлым, и фальшью. Спустя столько лет, сказанное для дела, оно кажется искусственным.
***
В один момент Дилюк устает прокручивать в голове события этого дня и просто сдается. Похоже, все и правда в порядке. Кэйа жив и здоров — как будто бы хоть когда-то было иначе, — а со злым духом они разберутся завтра.
Тревога оседает глубоко на дно воображаемого омута, в котором, как Дилюк ни вглядывается, не прячется ни единой подсказки о причине его сомнений. Возможно, он просто хочет, чтобы все поскорее закончилось.
За поздним ужином на винокурне, куда они добрались затемно, под пологом холодного ливня, Кэйа не роняет ни слова. Прислуга помогла высушить одежду и дала смену из домашних нарядов Дилюка для них обоих. Кэйа в плечах сильно уже него самого, несмотря на то что они одного роста, и потому рубашка на нем болтается свободно, как спущенный флаг на мачте. Но он закатывает рукава, расстегивает верхнюю пуговицу, заправляет края рубашки под штаны — и вместе с перекинутыми на одно плечо все еще влажными волосами и тяжелой серьгой в ухе принимает вид кутежного повесы.
Капитан Кэйа в его одежде сейчас не то же самое, что его названый брат Кэйа в юности в одежде, похожей на его собственную, сшитую для них одним портным. Дилюк и раньше любил рассматривать, как ткань облегает его худые ноги, как шея торчит тонкой спицей из воротника, будто у обитых тканью манекенов в ателье. Кожа — тепло-коричневая, как жженый сахар, — и тогда, и сейчас заставляет одежду выглядеть иначе. Оттеняет и белый шелк рубашки, и черный лен, из которого пошиты штаны.
Дилюк дольше всего смотрит на его ноги, сложенные друг на друга, когда Кэйа начинает не торопясь потягивать вино. От усталости слипаются веки, зевать тянет уже четвертый раз, и он изо всех сил давит зевок в салфетку.
И вот тогда вода в омуте наконец заходится рябью.
— Я приму ванну, — говорит Кэйа, поднимаясь. Он забывает поблагодарить за ужин, хотя для него это — одна из важнейших традиций в те редкие вечера, когда он гостит на “Рассвете”.
Дилюк встает следом за ним, тут же создав ненужное недопонимание:
— Что, без твоей помощи не управлюсь? — смешок шелестит, как будто Кэйа устал говорить в полный голос.
— Не выдумывай. Мне в ту же сторону, — криво оправдывается Дилюк и кивает Момо и Хилли, чтобы те убрали стол.
Кэйа пожимает плечом, для виду проглотив ложь, и удаляется из столовой первым. Он наверняка еще помнит, что горничные по обыкновению нагревают воду с приходом хозяев, а значит, к окончанию трапезы в бане все готово.
— Не притворяйся, будто не преследуешь меня.
— А ты кончай строить цирк, будто убегаешь.
Купель находится в отдельной пристройке, туда можно попасть по каменной дорожке от черного входа. Так что бежать им приходится так или иначе, чтобы не вымокнуть под холодным дождем окончательно. Но, как только дубовая дверь за ними закрывается, деваться уже некуда, и Дилюк хватает Кэйю за плечо и разворачивает к себе.
— Кто ты? — вопрос, который должен был стать самым правильным в текущей ситуации, звучит симфонией абсурда. Особенно с аккомпанементом того, как Кэйа смотрит на него и как улыбка нервной, подрагивающей дугой расплывается у него на губах.
— Дилюк?.. — Кэйа произносит его имя так, будто это тоже самое правильное, что когда-либо срывалось с его языка. Будто говорил его сотни, тысячи раз, каждый день, а то и чаще. — Да брось, чего вдруг ты…
Пальцы Кэйи покрываются инеем, хрустко, почти неслышно на фоне треска поленьев за створкой печи. Дилюк срывает его Глаз бога и швыряет за цветастую ширму, раздается плеск воды.
— Стой, зачем ты!.. Бездна, да что с тобой не так?
— Это было лишнее, — предупреждает его Дилюк и толкает к двери, уперевшись ладонями с обеих сторон от плеч Кэйи. Или, по крайней мере, человека, который до сих пор умело притворялся им. — Отвечай на мой вопрос. Кто. Ты?
— Брат твой, голова ты горячая, — шипит Кэйа, извиваясь, как полоз, но Дилюк не дает ему сбежать.
Он кажется усталым, голос шуршит, как смятая писчая бумага, и от этого чувство вины, которое никуда не ушло, разрастается еще больше. Однако Дилюк уже дважды поддавался на его фокусы. Третьего раза не будет.
— Братом он меня давно не называет, — отрезает Дилюк.
— О, это только ты так думаешь, — закатывает глаз Кэйа. — Удобно устроился, нахохлился на своей жердочке смертельной обиды, а теперь реальность с паранойей путаешь. Ты-то меня только “Кэйей” да “сэром Кэйей” и кличешь.
Дилюк игнорирует его нападки, зная, что у духа на руках все карты — он знает, что Кэйа думает, как себя ведет и какие сложные отношения связывали их обоих. Но козырь в рукаве у Дилюка, и он решает пойти напролом:
— Если хочешь доказать, что ты это ты, — снимай штаны.
— Что?.. Нет, погоди, я понял. Судя по твоему простодушному выражению лица, это не то, о чем я подумал, ха-ха…
— Снимай штаны, — цедит Дилюк. Ему все равно, как это звучит, потому что Кэйа в такой бы ситуации не стал ерничать. И наконец бы догадался, в чем дело.
— Ну и ну, братишка, может, хотя бы с верха начнем? Я могу очень соблазнительно и долго расстегивать пуговицы.
Дилюку не хочется знать, откуда у Кэйи такой полезный и, несомненно, жизненно необходимый навык, да и правда ли это. Дух мог пытаться сбить его с толку, найти его слабое место. Даже если сам Кэйа сделал верные выводы из тысячи взглядов, которыми Дилюк протирал в нем дыру, то не стал бы этим пользоваться.
— Твоя рана, — рычит он в последний раз. Воздух в бане накаляется не из-за печи и не из-за пара, клубящегося за ширмой.
— Рана?
Короткое молчание и озадаченный взгляд Дилюк ошибочно трактует как подтверждение своей теории. Ошибочно — потому что, стащив штаны до лодыжек и, похоже, случайно порвав завязку, он обнаруживает несколько мотков бинта вокруг правой ноги Кэйи, чуть ниже бедра. От марли вниз тянется длинный, синеватый, с желтыми разводами синяк. В месте над раной бинты пропитались побуревшей кровью, но ее не так много, как пару дней назад.
— Ты это хотел увидеть? — усмехается Кэйа, глядя на него сверху вниз.
— Я думал, ты еще будешь хромать, — Дилюк выдыхает до того облегченно, что все тело становится ватным, как у тканой куклы. Хорошо, что он уже сидит.
— Все оказалось не настолько серьезно, — Кэйа садится напротив, скрестив ноги, и еще сильнее давит ехидную усмешку. — В следующий раз необязательно выдумывать оригинальный повод, чтобы раздеть меня.
Ладонь Кэйи ложится ему на затылок, прохладная, со льдом на кончиках пальцев — его руки почти никогда не греются, так было с детства. С крио-элементом или без него, он всегда ассоциировался у Дилюка с холодной, темной гладью северного моря.
Кэйа так раньше делал, когда хотел подбодрить его. Но сейчас он не гладит по волосам, а зарывается пальцами между прядей, стискивает их и тянет Дилюка за голову к себе.
— Кэ…
Теплые губы накрывают его собственные, второй слог имени растворяется на языке в терпко-горьком послевкусии вина.
Дилюк не без оснований рассчитывал, что его второй поцелуй во всех смыслах окажется удачнее первого, который закрыл бинго по неловким моментам. В свои шестнадцать он тогда знатно напился, подрался с Эльзером и вдобавок не запер к себе дверь, из-за чего его романтический опус застукал не только отец, но и пара любопытных служанок. Взаимностью ему не ответили, и он мечтал лишь об одном — чтобы тот злополучный день стерся из его памяти.
Чего Дилюк точно не ожидает, так это того, что второй поцелуй произойдет с тем же человеком. Или что его будет достаточно, чтобы смести накопленные за годы переживания, железные принципы, страхи и убежденность, что он перерос свое подростковое влечение.
Поцелуи Кэйи — частые, прерывистые, накатывают приливами и отливами. Он оплетает Дилюка ногами, жмется к нему всем телом, которое почти не закрыто съехавшей с одного плеча рубашкой, и водит губами, языком, шепотом, дыханием у его шеи, тычется в плечи, мажет по ключицам. Штаны, оставшись на одной лодыжке, шоркают сзади каждый раз, когда пятка Кэйи упирается ему в поясницу.
Брошенное между поцелуями и вздохами “я люблю тебя” колышется где-то на краю сознания Дилюка, будто случайно заблудшая чайка. Он вжимается пахом меж ягодиц Кэйи, елозящего на его коленях не переставая, кусает его за ухо и жадно вдыхает запах винограда и талого, весеннего льда. От пара в бане и жара печи их тела мокрые, покрылись соленой испариной, а крохи рассудка разбиваются о рифы в мелкие щепки.
Но Кэйе как-то и этих обломков хватает, чтобы предложить сначала омыться, а после — перебраться в комнату, в покои Дилюка или гостевую спальню, если он вдруг “не желает осквернять свою опочивальню”. Дилюк обрывает его остроумный монолог своим новым безотказным способом. Он не хочет видеть Кэйю на какой-то иной кровати, кроме своей, поэтому вопрос “куда” даже не стоит.
“Я люблю тебя” повторяется несколько раз за ночь — и на пике оргазма, и в момент то грубых, то неуклюже-нежных поцелуев, — Кэйа шепчет сумбурно, сбивчиво, невнятно, но делать вид, что не слышит, у Дилюка уже не получается. Он говорит хрипло, с трудом:
— Я тоже. Люблю.
И в золоте и синеве глаз Кэйи — повязка давно потонула в этом шторме — блестят слезы, как будто им снова по шестнадцать, но в тот момент все пошло иначе. Как будто дверь была закрыта, и Кэйа не испугался, и Дилюк не нагрубил следом, и они враз научились говорить просто то, что думают.
Дилюк, правда, не верит в его слезы, как и не верит в то, что сказал. Он вынужден что-то ответить, но о том, что Кэйа перед ним не тот Кэйа, которого он целовал в тот самый первый раз, Дилюк знает с самого начала.
О том, что его второй, и третий, и четвертый, и пятый, и шестой, и седьмой, и, и, и много поцелуев не с Кэйей, — он это знает.
Просто не хочет признавать. Просто этот, другой Кэйа, подобрал удобный момент, чтобы стать удобной заменой, заплатой на широченной дыре в его груди. Просто Дилюк настолько слаб и отвратителен, что позволяет тому-что-кажется-Кэйей пользоваться собой, чтобы пользоваться им.
— Кто ты?
Простыни под ними смяты и испачканы в пятнах крови: бинты на ноге Кэйи размотались и слетели, а рана открылась. Она и правда небольшая, крови не так уж много, но они оба увлеклись и перестали обращать на нее внимание.
Дилюк обнимает засыпающего Кэйю со спины, вытолкав одеяло на пол, и утыкается носом между лопаток, в исцарапанную спину. Между бедер мокро, грязно, а спертый воздух пахнет странно, но он не хочет ни вытереться, ни открывать окно.
Голос Кэйи шуршит, как жухлая, выжженная трава, если по ней провести метлой из прутьев:
— Давно понял?
— Он жив? — Дилюк осознает, что этот вопрос ему следовало задать в первую очередь, но он боялся.
— Конечно, — “Кэйа” отвечает без запинки и, похоже, говорит правду. Он поворачивается лицом к Дилюку, и от того, как он похож на Кэйю, начинает мутить. — Он — это я. Элиго.
***
Второй этап плана, который придумал “Кэйа”, заключается в том, чтобы убить двойника. Это должно быть не сложнее истребления монстров, убеждает себя Дилюк, но осознает, что на деле все будет далеко не так просто.
Гадать, является ли огромный кусок сыра в расставленной мышеловке ловушкой, не приходится. Куда сложнее — разгадать замысел злого духа и как его обмануть.
Наутро, когда Дилюк просыпается в пустой кровати, воздух все еще пахнет потом и солью, чужим телом, но рядом никого нет. Кажется, что и это Дилюк был способен предотвратить, и кажется, что всякий раз он сознательно оставляет путь к побегу, случайностью это не назвать. Как-никак он отлично знает, что закономерность не всегда бывает очевидной.
Он заставляет себя встать, одеться и открыть окно — в покои врывается влажный, студеный после дождливой ночи воздух. Виноградная лоза, вьющаяся бархатом по западной стороне дома, на которую выходит его комната, пахнет обыкновенной сорной травой. Это гораздо лучше знойного аромата поспевших виноградных гроздей. Это лучше, потому что у Дилюка получается чуть меньше думать о Кэйе и чуть больше — сосредоточиться.
Первые два часа он посвящает тому, чтобы навести порядок и вычистить все следы “его” присутствия. Несколько темных засосов на груди и бедрах ничем не отмыть, и Дилюк предпочитает скрыть их одеждой сразу же, как насухо обтирается полотенцем. У него есть это время — и не потому, что план условно обозначен на два часа пополудни, а потому что Дилюк знает, что Кэйа жив.
Абсурд, да и только. Он верит словам духа-обманщика, который стал ходячей копией другого обманщика.
Сокол приносит письмо от Кэйи за полчаса до приведения плана в действие: тот коротко уведомляет о том, что придет в назначенное место, и оставляет свои инициалы. Он похож на Кэйю — и манерой отвечать, и изысканной тщательностью в почерке. Для Дилюка “похож на Кэйю” не равно “Кэйа”, поэтому он не особо надеется.
Наверное, даже лучше, если отвечает ему тоже двойник. Дилюк покончит с ним раз и навсегда, а затем начнет поиски настоящего Кэйи.
Сам план прост и лишен ухищрений: Дилюк отправляет своего ручного сокола к Кэйе, которого тот находит и в городской толпе среди сотен людей, и в дикой местности, полной зверья и чудищ. Вероятность ошибки минимальна, и даже если письмо или сокола перехватит двойник, решив притвориться Кэйей, то оба варианта играют Дилюку на руку. Ему достаточно определить, кто перед ним, и исходя от этого принимать решение.
Назначенным местом становится граница Шепчущего леса с Озером звездопадов. Местность у озера нехоженая, в водоеме почти не водится рыбы — лучше места и придумать нельзя. Даже патруль проходит этот маршрут один раз в день, поздно вечером.
Как только Дилюк приходит сюда, силуэт Кэйи отделяется от сизого силуэта ели. В глаза сразу бросается то, как он хромает на первую ногу.
— Уже… утро?
Дилюк хмурится: с этим Кэйей сильно что-то не так. Он выглядит опрятно, одежда выглажена, но движется заторможенно, а во взгляде слабая искра узнавания. Смотрит как будто бы на Дилюка, но в то же время мимо него.
Или отлично притворяется.
— Полдень. Два часа. Мы договаривались на это время, помнишь?
— Постой.
Кэйа отшатывается в сторону и обводит взором прилесок, подслеповато щурится на кусок безоблачного неба, выглядывающего из-за сине-зеленых игольчатых лаптей. Он мотает головой, а затем еще, и еще, будто сломанная шарнирная кукла, которой только и остается, что двигать хоть какой-то уцелевшей частью тела в одном направлении. Дилюк его хватает за руку и несильно хлопает по щеке, чтобы привести в чувство. Кэйа пытается сфокусировать взгляд на нем и, когда смотрит, дышит немного медленнее.
— Я знаю, где мы. Дилюк, — зрачок в левом глазу Кэйи просто огромный, им затопило почти всю радужку, — ты не должен ему верить. Он обманывает тебя.
— Успокойся, — Дилюк хватает его за плечи. — Просто дыши, ладно? Я задам тебе один вопрос…
— Дилюк, нет. Это же бред. Это все бред, ты сам себя слышишь? — голос Кэйи дрожит, к шее с потом налипли волосы, собранные в хвост.
— И ты ответишь на него. Хорошо? Всего один вопрос.
— Нет. Нет, нет, нет… Ты ведь делаешь то, что он тебе сказал.
— Где та драгоценная вещь, которую я тебе отдал?
Возможно, план и придуман злым духом, но Дилюк его исправил и доработал. Он знает, что на самом деле ответит двойник. Дилюк собирается переиграть копию в его же игре.
Взгляд Кэйи проясняется: все-таки он отлично понял, о чем его спросил Дилюк. Рука тянется к сердцу, нащупывает под тканью рубашки потайной нагрудный карман и достает фамильную брошь с агатом, окантованным латунью в форме герба его семьи.
— Так здорово, что ты понял, — Дилюк забирает брошь и прикалывает ее обратно, на свое законное место. “Кэйа”, что-то заподозрив, мелкими шажками отступает в тень деревьев и кладет руку на пояс, осторожно перебирает разные кармашки и мешочки, наконец нащупывает безделушку на цепочке и крепко сжимает ее пальцами. Разумеется, ничего не происходит. — То, что ты ищешь, осталось у меня. Глаз бога, верно?
Все-таки так удобно, что двойник перед очередным своим исчезновением не удосужился проверить, что именно сгребает вместе с одеждой. Глаз бога — странно, конечно, что двойник скопировал все, в том числе магию, — Дилюк припрятал заранее, еще в бане.
— Ты здорово разыграл спектакль там, на Площади ангела. Но я уже тогда догадался, что ты двойник.
Сложное выражение на лице Кэйи пропадает, он горько усмехается и качает головой.
— Погоди-ка, ты ведь не думаешь, что настоящий я якобы не мог знать о брошке? — теперь в его голосе звучит раздражение. Как будто он не понимает, что у настоящего Кэйи броши не могло оказаться априори.
— Твои ужимки не помогут, Элиго.
Пора заканчивать, пока в нем не проснулось сострадание. Дилюк достает из ножен заранее подготовленный кинжал, потому что знает, что ему не хватит силы воли, чтобы поднять меч на Кэйю во второй раз. Даже если это то, что только похоже на Кэйю.
— Нет, Дилюк, — взгляд Кэйи меняется — из испуганного становится ясным и твердым, и он сам больше не сводит взгляда с Дилюка. Это внезапно срабатывает хуже, чем его паника пару минут назад. Дилюка парализует на месте. — Нет, ты этого не сделаешь. Ты же знаешь меня. А я знаю тебя. Ты никогда не действуешь необдуманно. Ты можешь…
— Хватит.
Дилюк вздыхает судорожно. Стоит огромных усилий, чтобы представить перед собой облик Кэйи — настоящего, который к нему приходит каждые три дня в “Долю ангелов”, если его не выдергивают в командировки, и надирается коктейлями так, что Дилюк и думать не хочет, что они когда-то росли под одной крышей.
— Да включи ты мозги и сделай хоть что-нибудь, чтобы узнать меня!
И Дилюк делает. Есть еще одна вещь, о которой не знает настоящий Кэйа.
Он хватает Кэйю за плечи и прижимает к себе. Запах вина и снега одуряет его, но Дилюку не нужно пытаться пересилить свои желания. Он целует Кэйю в губы — жадно, болезненно, в последний раз.
И Кэйа… И Элиго отвечает ему — задыхаясь, упершись ладонями ему в грудь, не совсем так, как ночью. Захлебываясь, кашляя, пытаясь урвать воздух, даже когда в этом уже нет никакого смысла. Дилюк хочет оглохнуть, чтобы не слышать голос, который так похож на его голос.
Кровь гулко капает на примятую после дождя траву, густо льется, когда Дилюк вынимает кинжал.
Он не сводит взгляда с лица, искаженного болью и последним вздохом. В мертвом блеске глаза Кэйи застывает темно-синий штиль.
Проходит минута, две. Три, четыре, пять, шесть, семь, и, и, и больше, проходит много минут, но Кэйа остается Кэйей. Его тело не изворачивается, принимая какой-нибудь истинный облик чудовища. Не рассыпается в пыль. Не растекается черной грязью Бездны.
Дилюк припадает к земле, выпуская из рук кинжал. Пальцы настолько привыкли к форме рукоятки, что не могут разжаться и принять нормальное положение. Земля холодная. Трава мокрая. Воздух пахнет кровью.
Кэйа пахнет кровью.
Вдруг раздается смешок — он вырывается из продырявленной груди Кэйи, из его горла, сплевывается каплями крови с его губ, которые попадают на лицо Дилюка, когда тот наклоняется слишком низко к нему.
— Здорово я разыграл спектакль, да? — хрипло шелестит и булькает он. — Какой ты дурень, Дилюк. Я же говорил тебе: он — это я.
Дилюк вместо язвительной усмешки на кровавой пасти видит потерянное лицо Кэйи, который смотрит в сторону, в никуда и видит то, что больше не видно никому. То, чего, наверное, взаправду не существовало.
— Второго Кэйи не было, — глухо произносит он.
— О, ну тут ты неправ, — возражает Кэйа. — Я был, но недолго и в форме духа. Мне пришлось знатно похлопотать, чтобы имитировать его павлиньи перья.
— Зачем? — Дилюку интересно не совсем это, но он заполняет односложными вопросами тишину, пока другой Кэйа пытается справиться со своей порванной глоткой.
— Чтобы запугать, конечно! И перебраться в голову, — одеревеневшая рука другого Кэйи тычет себе в висок. Вся в крови и земле. — Так уж я устроен, без обид. И ножиком меня, кстати, не убьешь, но спасибо за одолжение. Тесниться вдвоем в одной комнате меня порядком задолбало. Я бы сам не смог. Инстинкт самосохранения, сам понимаешь.
Дилюк медленно поднимается, забирает кинжал с земли и, вытерев, убирает в ножны.
— Кэйа мертв?
Другой Кэйа садится и смотрит на него с интересом, склонив голову набок. Глазная повязка повисла на одном ремешке, но правый глаз, обычно закрытый, вместо золота налит кроваво-алым закатом. Другой Кэйа влажно шмыгает носом и утирает лицо грязным рукавом.
— В какой-то мере. Можешь назвать это поэтично — спит вечным сном, и не ошибешься.
— А ты?
Он пожимает плечом, почти как оригинал. Глядя на него, можно представить, что произошедшее — ночной кошмар, потому что он похож на Кэйю, и разговаривает как Кэйа, и ведет себя как Кэйа, и в постели он пахнет точно так же, как Кэйа.
— Жив. В какой-то мере. Можешь попытаться и меня убить, конечно. Вот будет потеха!
И Кэйа смеется громко, хрипло и изредко булькая пузырящейся, свернувшейся кровью, как будто это лучшая шутка, сказанная им за год. И Дилюк, скалясь, издает слабый смешок, через который прорывается сдавленный всхлип, и хохочет вместе с ним.
Он пытался убить Кэйю дважды, и дважды у него ничего не вышло.
— Зачем? Ты всегда возвращаешься.