за скобками

by ArcaneKinkFest, thaly_writes

Summary:

Сейчас его занимает только одно – ребус, который представляет собой Виктор.
На решение уйдут годы, но Джейс, счастливый, дурной от успеха, осаженный, но твердо решивший больше никогда не сдаваться, этого еще не знает.

Notes:

АКФ-1.0-701
Джейвики, где они не считают нужным заботиться о себе, но заботятся друг о друге

Джейс не успевает поймать момент, когда все в его жизни начинает делиться на два. Признаться честно, это начинается с самого первого дня – вечера – в его разрушенной взрывом квартире. В момент, когда он кладет ладонь Виктору на плечо и делит на двоих мечту, пронесенную через всю жизнь. 

Там, возле доски с расчетами, посреди руин прежней жизни, кажется, что с Виктором легко – говорить свободно и знать, чувствовать, видеть, как каждое слово ловят и понимают. Там, в лаборатории, когда дверь трещит под натиском, удерживаемая только тростью, сунутой в ручки, и прибор сверкает рунической магией во все стороны, кажется, что с Виктором легко – выдохнуть, сконцентрироваться, несмотря на давящую обстановку, и наконец, впервые в жизни, сделать все правильно. Там, под потолком, паря в синей невесомости, кажется, что с Виктором легко – раскрыть душу нараспашку и отдать всего себя, получив в ответ искреннюю и счастливую улыбку.

С Виктором оказывается легко... не всегда.

Виктор – колкий, резкий, едкий. Он не подпускает к себе близко, тщательно блюдет личное пространство, не любит прикосновений, раздражается по мелочам, не терпит, если его перебивают, и в бытовом смысле оказывается совершенной противоположностью Джейса.

Виктор – гениальный, проницательный, решительный. Он понимает с полуслова, просчитывает целые системы уравнений в голове, всегда предлагает новый взгляд, открыт к самым безумным идеям и предложениям, умеет филигранно собирать сложнейшие детали в слаженный механизм, и в рабочем смысле совпадает с Джейсом по всем фронтам.

Джейс ни на секунду не жалеет, что на месте его партнера именно Виктор.

Первые притирки начинаются в ту же, первую, ночь. Джейс предлагает проводить его до дома: трость разбилась в щепки, когда выбили дверь, да и Джейс не слепой – Виктор перенес гравитационные перепады, особенно возвращение на землю, несколько тяжелее, чем он сам.

– Мне не нужна помощь, – Виктор отказывается сдержанно.

Джейс естественным порывом продолжает настаивать. У него горят глаза и щеки, и он пьян восторгом и ощущением долгожданной победы.

– Мне совсем не сложно, – он тянется рукой к плечу Виктора, как сделал прежде, и широко улыбается, – Я с радостью! Нам еще столько нужно обсудить, и тебе так будет легче идти.

Виктор уклоняется от прикосновения с необычной грацией. Щурит золотые глаза, сверкающие звездами в залитой синевой комнате.

– Насладись своим достижением, – в голосе сквозит внезапный холодок.

– Нашим!

– Так или иначе.

Он стреляет взглядом куда-то Джейсу за спину, и на лице мелькает сложное выражение, для расшифровки которого у Джейса пока нет ни кода, ни ключа.

– Увидимся завтра.

Джейс смотрит в его ровную гордую спину, пока Виктор уходит, и остается стоять в растерянности. Не в одиночестве – его моментально занимает разговором о будущем советница Медарда, и Джейс невпопад кивает в ответ на ее вопросы. Его разум занят совсем другим. Как настоящий ученый, он стремится от одной загадки к другой, и сейчас, когда паззл, над которым он бился добрый десяток лет, сложился в один миг, он переходит к следующему. Конечно, хекстек сейчас из одного вопроса превратился сразу в сотни, но они остаются на завтра. Сейчас его занимает только одно – ребус, который представляет собой Виктор.

На решение уйдут годы, но Джейс, счастливый, дурной от успеха, осаженный, но твердо решивший больше никогда не сдаваться, этого еще не знает.

Утро приносит только краткосрочное облегчение. В лабораторию, выделенную им после часового спора профессора Хеймердингера с советницей Медардой, который Джейс слушает хорошо если вполуха, он прибегает к самому открытию дверей Академии.

Виктор уже там; это поражает самим своим фактом.

– Как ты оказался тут так быстро? – спрашивает Джейс вместо приветствия.

– У меня свои пути, – хмыкает в ответ Виктор.

Джейс оглядывает столы. Лаборатория стерильна, но так будет совсем недолго. В углу стоят коробки с изъятым перед судом оборудованием и записями.

– Я дублирую вчерашние записи, – Виктор поясняет уже появившиеся на большой, во всю стену, доске, уравнения, – Будет глупо что-то упустить в нашем прорыве.

Джейс кивает и приступает к разбору содержимого коробок. Устанавливает на стол посреди комнаты приборы, на второй отправляет инструменты, на третий – стопки и стопки чертежей, книг, журналов с расчетами и теориями.

Виктор оборачивается и хмыкает с явным недовольством.

– Что? – вскидывает голову Джейс. Он совсем не выспавшийся, перевозбужден от открывающихся перед ними горизонтов и реагирует на неодобрение, как всегда, остро.

– Бардак, – цепко резюмирует обстановку Виктор, – совсем нет места для работы.

– Удобно, – протестует Джейс, – все по своим местам.

Виктор подходит к столу с записями. Прихрамывает заметно, – опереться ему не на что, – и коротко морщится, но голову держит высоко. Джейс не может не почувствовать одновременно укол стыда и целое море уважения. Это и удерживает его от того, чтобы вспылить, когда Виктор, бегло пройдясь взглядом по записям в первой попавшейся стопке и покрутив в руках чертеж, безжалостно заключает:

– Тут минимум половина – если не мусор, то уж точно бесполезна. Мы вчера выяснили на практике, что ты долго исходил из неверной гипотезы. Это, – он стучит длинным тонким пальцем по журналу, – материал для архива в лучшем случае.

– Не все же! – Джейс всплескивает руками и шумно выдыхает. Вот так и делись сокровенным.

– Может быть. Тогда рекомендую тебе заняться сортировкой.

Джейс натужно пыхтит, потому что признавать правоту Виктора не хочется из чистого упрямства, и потому что Виктор прав.

Виктор, что открывается довольно быстро, вообще имеет тенденцию часто оказываться правым, но сейчас Джейс только фыркает, всплескивает руками и начинает разбирать коробки с записями. Больше половины отправляется в архивные коробки.

– Внушительные наработки, – бархатно звучит сзади, и Джейс, оборачиваясь, едва не подскакивает: Виктор оказался прямо у него за спиной, подкрался бесшумно, как кот, – Столько теорий. Как долго ты этим занимался?

– Если честно... сколько себя помню?

– Хм.

Виктор берет журнал из рук, ведет тонкими узловатыми пальцами по странице.

– Значит, ты имел это в виду. "В этом исследовании вся твоя жизнь". Ты уверен, – он заглядывает в глаза, и заметно, что вопрос он задает через силу, – что хочешь разделить это со мной?

Глядя в тягучий янтарь его глаз, согласиться можно на что угодно, думает Джейс задворками сознания.

– На все сто. Мы партнеры. Без тебя я... – Джейс умолкает, не договаривая.

– Хм.

Виктор помогает ему закончить разбор и больше никогда об этом не спрашивает.

Этим днем Джейс уходит рано, еще до того, как начинает вечереть.

– Я хочу спуститься к кузне. Здесь есть, знаешь... – Виктор кивает в ответ, – Надо подумать.

– В кузне?

– Мне помогает. Я с детства привык...

– Семейное дело? – Виктор выгибает бровь. В его голосе нет насмешки; только неясная тоска.

– Вроде того. Физический труд, ощутимый результат... Расслабляет.

– Физический труд расслабляет, – Виктор повторяет медленно и хмыкает себе под нос, – иди, Джейс. Увидимся.

Джейс действительно спускается в кузню. Подбирает металл, легкий и прочный, распаляет горнило. Огонь действует успокаивающе, собирает мысли в натянутую струну.

Он работает без чертежа, и все равно чувствует, что может гордиться результатом.

Наутро на столе, который Виктор определил, как свой, лежит не слишком аккуратно запакованный в темную бумагу сверток.

Джейс возится с положением рунических пластин. Виктор заходит, хлопая дверью слишком сильно, проходит в лабораторию, и воздух вокруг него гудит напряжением. Он хромает сильнее, чем вчера – Джейс не уверен, дело в отсутствии трости, погоде или попросту в бесконечных лестничных пролетах Академии.

– Что это? Мы еще не обсуждали заказ новых деталей.

– Я делал почти все детали сам раньше. Да и это не для исследования. Это... для тебя.

Джейс вдруг тушуется, чувствует, как кровь стучит в висках: что, если ему не понравится?

Тревога его не подводит.

– Что это? – голос Виктора искрится раздражением, когда он открывает сверток.

Внутри – новая трость. Изящно проработанная, с небольшим клеймом дома Талисов под рукоятью.

– Джейс. Что. Это.

– Твоя новая трость? – осторожно спрашивает Джейс, ежась.

Виктор вздыхает – плечи опускаются так тяжело, что Джейс не может усидеть на месте. 

– Скажи мне, если что-то не так. Длину я прикинул по росту, но, если не подойдет, я исправлю или сделаю другую. Она должна быть достаточно легкой, – он всполошно думает, что еще добавить; ему никогда не нравилось хвалить свою работу.

– Зачем?

От вопроса звенит воздух.

– Для тебя, – растерянно отвечает Джейс, – я видел, что тебе тяжело ходить.

На лице Виктора снова мелькает то сложное выражение. В этот раз до Джейса доходит: Виктор обижен . Не хочет говорить об этом, но обижен.

– Твоя разбилась, когда мы, – при мысли о безумном вечере, совсем недавнем и одновременно разделившем жизнь надвое, на губы сама собой липнет улыбка, – заставили кристалл работать. Я подумал, будет честно сделать тебе новую. В знак благодарности.

Он не говорит "заботы", хоть это слово и рвется с языка. Сейчас это кажется слишком личным, словно он переступает невидимую границу.

Виктор долго смотрит Джейсу в глаза. Затем, наконец, усмехается, и напряжение между ними тает.

– Спасибо, Джейс.

Виктор примеряется к трости. Делает несколько шагов, совсем не хромая.

– Идеальный баланс, – с удивлением замечает он, – Впечатляет.

Джейс расправляет плечи и улыбается – и Виктор улыбается в ответ. У него очаровательно неровные зубы.

Улыбка Виктора становится определяющей мерой успеха.

Виктор улыбается, как назло, редко.

Джейс понемногу учится читать его эмоции по-другому. Ему никогда это не давалось хорошо, но с Виктором все иначе. Виктора хочется понимать.

Джейс наблюдает и запоминает. Сосредоточенно сведенные брови и закушенная губа, когда Виктор выписывает формулы и делает пометки в чертежах. Азартный блеск в глазах, когда они запускают очередной эксперимент. Брезгливо сморщенная переносица, когда он стряхивает со стола крошки от вчерашнего ужина. Спокойная расслабленность плеч. Поджатые в раздражении губы. Вздернутый кончик носа, когда он отвешивает очередной саркастичный комментарий после визита Хеймердингера. Нервное волнение в сощуренных глазах.

Ровная спина, если это не плохой день. Устало опущенные уголки губ и покатые плечи, если плохой. Джейс учится не уделять этому слишком много внимания, но продолжает подкатывать стул Виктора ближе и держаться рядом – на всякий случай.

Мимоходом Джейс замечает и другие детали. Постоянно встрепанные непослушные кудри, которые Виктор безуспешно приглаживает. Расположение родинок на шее, и еще несколько – на запястье и предплечьях. Изящные, точные движения тонких пальцев. Игра солнечного и синеватого лабораторного света в янтарных глазах. Легкая дрожь колена под вечер. Особая бледность лица после бессонной ночи.

Виктор расшифровывается, как сложная система уравнений, по одной переменной за раз. Джейс очарован решением.

Как прирожденный ученый, Джейс документирует результаты исследования. Рядом с выписанными аккуратным почерком формулами и записями о рунах в его журнале появляются быстрые зарисовки. Натренированная годами чертежей рука с легкостью выводит черты Виктора ровными линиями – острота скул, мягкость усмешки, угол челюсти. Силуэт у доски. Механизм поворотника в руках – набросок перемежается деталями схемы сборки. Еще один портрет. 

Ему не дается сияние глаз; Джейс уверен, что еще успеет его поймать. Так же, как ловит остальные моменты – между долгими рабочими днями, экспериментами, отчетами, вычислениями, разработками, сметами, внезапными ночами ради родившейся в жарком обсуждении идеи и сонными утрами после. Между плавной и взрывной рутиной их дней.

– Не сходится, – Виктор отрывает его от размышлений и бездумного черкания в журнале.

Со страницы тоже смотрит Виктор. Немного уставший, как сейчас: они перерассчитывают одну и ту же последовательность рун уже в четвертый раз.

– Снова? – Джейс захлопывает свою записную книжку, трет браслет и жмурится.

– Давай проверим друг друга. Раз с доской не дается.

Стопка вычислений Виктора ложится на стол перед Джейсом прежде, чем он успевает хоть как-то возразить. Не то чтобы его смущает сама идея: пересмотреть вычисления друг друга – лучший способ понять, в какой момент они упустили верный вариант. Только вот жмет в груди и колотит в горле от мысли о том, что Виктор увидит его записи во всей гремучей смеси из почти дневниковых заметок, пометок на полях, внезапных идей, записанных с краю и отчеркнутых жирной линией, бессменных подписей "ДТ" в уголках хаотичных страниц, где чертежи и расчеты, включая этот, злополучно не идущий в руки, перемежаются рисунками.

Виктор берет записную книжку со стола и вдумчиво листает до последних страниц. Останавливается несколько раз.

У Джейса горят уши. Он не находит применения волнению лучше, чем направить его в работу: ведет карандашом по четким записям Виктора. В них нет ничего лишнего – только косые ряды цифр и символов, стройно изложенные результаты, образцово выделенные выводы. У него почерк резкий, линии обрывисты, черточки над "т" тянутся далеко, интегралы растягиваются змейками, переползая на соседние строки. Джейс отстраненно думает, что, перенося расчеты на доску, Виктор прилизывает свой стиль письма – так же, как он сам.

Они произносят одновременно:

– Занятно.

– Нашел.

Виктор вскидывает брови и отводит раскрытую записную книжку в сторону, предлагая начать.

Джейс машет рукой в воздухе.

– Ты первый.

Он чувствует себя человеком, готовым пойти на казнь.

Виктор указывает на одну из записей на полях, совершенно игнорируя зарисовку собственной головы в профиль прямо под ней.

– Ты не говорил об этом, а идея хороша. Нам стоит попробовать. Если получится, это будет... феноменально. Возможность использовать рунический импульс для разгона транспорта – это же прорыв.

Джейс готов провалиться через все этажи Академии. Виктор даже не обратил внимания – это лучше или хуже, чем обвинение?

– Это только теория.

– Смелая теория, – настаивает Виктор, и голос у него до странного низкий, – стоит взять ее в работу. Так что ты нашел?

– Вот здесь. Ты... – Джейс прочищает горло от застрявшего там стыда, – упустил степень.

Виктор хмурится. Просматривает строчки сначала в своих записях, потом на доске. Чертыхается себе под нос. Сжимает переносицу двумя пальцами.

– Не заметил. 

– Ерунда, – Джейс обезоруживающе улыбается.

Он действительно считает, что ерунда – Виктор часто ловит его на похожих описках, и он даже рад вернуть услугу.

– Мы потратили почти весь день, – убито произносит Виктор.

– Ерунда, – еще раз повторяет Джейс. 

– Ты не умеешь считать время, – огрызается Виктор в ответ, – Мы не можем тратить по десять лет на каждый следующий этап.

Медленный выдох не особенно помогает колотящемуся сердцу. Виктор остро реагирует на ошибки; Джейс понял это быстро, но привыкнуть к его колкостям займет больше времени.

– Мы не потратим, – мягко обещает он.

– Потратим, если ты продолжишь заниматься глупостями в рабочее время.

Вот оно, обвинение.

Джейс опускает взгляд.

– Это помогает думать. Отсеивать лишнее.

– Рисунки? – Виктор щерится, едко и практически зло.

– Ты. У тебя успокаивающий вид. Что я могу с этим сделать?!

Джейс встает, взмахнув руками, и делает несколько широких шагов к доске. Быстро стирает все записи после ошибки, и плечи у него дергаются, и выглядит он наверняка глупо, и чувствует себя тоже глупо, но все лучше, чем смотреть Виктору в глаза. Он начинает записывать заново.

Трость несколько раз стучит по полу. Скрипит стул.

Джейс слышит, как Виктор дышит – шумно – не в такт скрипу мела по доске.

– Я возьму твои записи.

– Зачем? – Джейс разворачивается и вжимает плечи. Сжечь он их, что ли, собирается?

– Найду все бестолковые ошибки в расчетах. В отместку, – Виктор усмехается. В его глазах больше не плещется кислый яд. – И заодно узнаю, сколько еще блестящих идей ты вынес на поля.

– Там больше рисунков, – говорит Джейс шепотом. Как покаяние.

– До тех пор, пока там не только они, меня устраивает. К тому же, они не слишком точные.

– Разве? – Джейс вскидывает голову.

– Я выгляжу не настолько... мягко.

– Ты выглядишь так для меня.

– Хм.

Джейс пожимает плечами и дописывает формулу. Виктор сопит, листая страницы записной книжки. Джейс косится на него, и рука сама собой в свободном углу доски знакомым движением дочерчивает изгиб спины, встрепанные вихры волос и родинку на шее. Виктор не комментирует, – стирает молча, когда нужно набросать руническую раскладку, – но в следующий раз, когда он касается мелом доски, линии над "т" кажутся острее, а штрихи в чертежах – жестче. Словно Джейсу можно теперь больше – быть ближе, смотреть пристальнее – словно падают задвижки замка.

Джейс готов подбирать ключи и дальше.

Не все замки поддаются одинаково хорошо. Точно как дверь лаборатории в первую их ночь, когда пришлось перепробовать половину ключей, чтобы найти комбинацию, отпирающую заветную дверь.

Первые полгода они проводят в постоянном трении – зубцы о штифты.

Джейс бросает пакет с сэндвичами, заботливо собранными мамой, на рабочий стол, когда приходит с утра. По привычке. Приникает к недоработанному чертежу.

– Не разводи бардак, – Виктор отставляет пакет на скромную тумбочку для личных вещей в углу.

Джейс извиняется, не задумываясь, и на следующий день делает то же самое.

– Рабочее место. Не обеденный стол, – напоминает Виктор. 

Он уже сел и его явно не тянет встать снова, так что Джейс извиняется, относит пакет к тумбочке, и на следующий день снова бросает его на стол. 

– Сэндвичи, Джейс, – шипит Виктор, подходя к столу. Начинает холодать; он становится таким же колючим, как воздух за окном.

Привычки вытравливать тяжело.

– Джейс.

В этот раз голос Виктора звенит чем-то подозрительно похожим на ярость. Джейс оборачивается, отрываясь от новых кристаллов, которые укладывает ровными рядами в кейс, и с наблюдает, как Виктор кончиком трости сталкивает пакет с его ланчем на пол.

– Виктор!

– Я предупреждал.

– Мама же делала, – супится Джейс, подбирая пакет с пола.

– Может, теперь запомнишь, – Виктор пожимает плечами с садистски довольной улыбкой.

Джейс – запоминает. Послушно убирает еду на тумбочку, прилежно ставит тарелки в раковину, стряхивает крошки со стола – даром что на пол. Почти всегда.

Виктор приспосабливается следом. Прижимает кальку кружками с кофе вместо грузил. Засовывает вилку Джейса в ящик с инструментами. Вешает свой пиджак на неиспользуемый прибор. Кусает прямо от сэндвича, который Джейс держит в руке, когда наклоняется посмотреть на чертеж – Джейс забывает, как дышать, и еще немного стесняется, потому что у Виктора крошки от хлеба в уголке губ, и почему-то отчаянно, до тисков в животе хочется стряхнуть их самому. Чертеж он запарывает. Виктор не злится.

Одним утром – ничего не предвещавшим – Джейса встречает в лаборатории шум воды. Он удивленно вскидывает брови: они не планировали никаких экспериментов с водой.

– Вик?

Джейс не уверен, не продолжает ли он спать.

Виктор стоит у раковины в одних брюках, порядком мокрых, обливаясь водой из крана, и трет подмышку полотенцем.

– Ты... кхм... в порядке? – Джейсу приходится прочистить горло, чтобы задать вопрос. Голос все равно жутко хрипит.

У Виктора тощее тело – легко можно пересчитать все позвонки, не то что ребра. У Виктора россыпь родинок на спине и руках, почти совсем нет волос на груди и очаровательно выступающие ключицы, когда он оборачивается. С влажных волос, облепляющих лицо, капает на пол.

– Разумеется. Я моюсь.

Джейсу стыдно до жара в голове от того, что он пожирает Виктора глазами. Джейсу стыдно, и он не может перестать.

– Это же техническая вода, – глухо замечает он.

– И? Пилтоверская техническая все равно лучше заунской питьевой.

Виктор флегматично промакивает волосы полотенцем. Джейс судорожно ищет, за что зацепиться взглядом, чтобы не пялиться на его тонкие плечи. Без одежды он кажется совсем хрупким. Практически эфемерным. Хочется укутать его в одеяло. Это как-то совсем беспардонно неправильно по отношению к партнеру по исследованиям.

Спасает от совсем уж тягостно неловкой тишины раковина.

– Ты прикрутил шланг? Вик, мы же его в приборе использовали!

– Он не пригодился в итоге. Ты забыл?

– Мы через него что только не пропускали!

– Не держи меня за идиота, Джейс. Я его чистил.

Джейс выдыхает. Чешет в затылке, отворачиваясь, пока Виктор накидывает рубашку на плечи. Ткань влажнеет, прилипает к пояснице, когда он застегивает пуговицы. У Джейса тянет в животе.

– Почему ты... кхм...

– Надо было предупредить, – признает Виктор, – но в общежитии отключили воду на моем этаже. Какая-то поломка, не было времени разбираться.

– В общежитии?

– Да, – Виктор выгибает бровь, – Меня плохо слышно?

– Ты живешь в общежитии?!

– Хеймердингер великодушно позволил мне остаться, когда я закончил учебу, – Виктор кривит губы, – Возвращаться было некуда.

– Ты не снял себе жилье?

– Оклада ассистента на такое не хватило бы. 

Джейс фыркает. Ему знакомо. Без финансирования Кирамманов он не смог бы снять даже чулан. Да и сейчас они работают, фактически, на обещаниях. Когда они представят свои первые результаты, их начнут спонсировать лучше.

– Помимо того, желающих сдавать заунитам можно по пальцам перечесть. Одной руки, – буднично добавляет Виктор. 

Джейс оценивает конструкцию раковины. Мыться в ней – даже со шлангом – объективно неудобно.

– Это не дело, – говорит Джейс, когда Виктор подходит ближе.

Он оступается и делает шаг назад.

– Не знал, что тебя это заденет, – звенит холодом, – в следующий раз отстою очередь в общие душевые для младшекурсников.

Джейс резко качает головой и кладет ладонь Виктору на плечо. Он влажный и холодный, и как будто немного дрожит.

– Замерз? – Джейс спрашивает невпопад.

– Нет, – Виктор сбрасывает ладонь с плеча и садится за стол.

Джейс одним движением снимает свой пиджак и набрасывает ему на плечи. Виктор полуоборачивается, ежится, вжимаясь в зыбкое тепло ткани.

– Я не об этом вообще. Я про раковину. Напишу заявку, чтобы подавали нормальную воду, и посмотрю, что сделать можно. Чтобы тебе было удобнее, – Джейс улыбается и быстро добавляет, – И занавеску заведем.

Виктор зачесывает влажные волосы назад и усмехается.

– Очень предусмотрительно.

Занавеска однозначно нужна.

Джейс задерживается, когда они заканчивают на сегодня. Мастерит душ. Выводит трубу из-под раковины в напольный слив. Занавеску – тоже, из нетканки, которую нашел в лаборатории, потому что времени идти за нормальной нет, да и вряд ли Виктору будет нужен душ так уж часто.

– Джейс, – мягко произносит он, когда в следующий раз Джейс застает его с закинутым на плечи полотенцем, и улыбается уголками губ, – Спасибо.

– Я думал, в общежитии быстро чинят.

– Вполне.

Джейс морщится, пытаясь состыковать эти факты. Получается какая-то нелепица.

– Там общие душевые. Блочные. Мне... не нравится, когда меня кто-то видит.

– Здесь я тебя вижу, – растерянно возражает Джейс.

– Ты – это другое.

Виктор не добавляет больше ничего, оставляя Джейса гадать, в чем разница. На вопрос "почему?" – не отвечает, только хмыкает и напоминает, что рабочий день уже начался.

Теперь рабочий день часто начинается с Викторовой мокрой головы. Тумбочка в углу постоянно хранит минимум одну его чистую рубашку и белье. Джейс краснеет, как мальчишка, когда обнаруживает. Совсем беспричинно, потому что чего он не видел в чистых трусах, даже если чужих? Он видел. Видел женское белье. Даже белье женщин, с которыми спал. Тогда краснеть не тянуло. Джейс захлопывает тумбочку и зарекается открывать снова.

Виктор полноправно занимает ее и даже перестает бурчать на коробки с сэндвичами на рабочих столах. Столы понемногу загромождаются и другим – доброй дюжиной немытых кофейных кружек, наскоро сброшенными перчатками, отвертками, стопкой отчетов на подпись Хеймердингеру, постоянно забывающему ее захватить, змеиными клубами проводов, лишними деталями, связками книг, паяльной станцией, которую нет никакого смысла убирать к вечеру сообразно технике безопасности, закончившимися ручками и сточенными до основания карандашами. На полу рассованными по углам появляются ящики с запчастями, коробки с рулонами чертежей и наскоро перевязанные бечевкой стопки отбракованных записей.

Советница Медарда, зашедшая проверить прогресс их амбициозного проекта к соревнованию инноваторов – Виктор фыркает на каждый ее вопрос, обращенный исключительно к Джейсу, – остается ненадолго. Брезгливо морщит точеный носик и больше визитов не наносит. Виктор довольно хмыкает: меньше посетителей – меньше отвлечений от работы.

Пространство между ними сжимается. Ближе и ближе, пока они не складываются в целое, не прикипают друг к другу целиком.

Работая над прототипом, Виктор садится все ближе, пока наконец не начинает облокачиваться на Джейса боком, а потом и вовсе – откидываться спиной ему на спину. Джейс подставляет плечо и сидит часами, замерев. Ему не сложно.

– Кофе?

Джейс жмурится, пытаясь согнать сон и подталкивает Виктору свою чашку. От яркого света ламп слезятся глаза, но они твердо намерены закончить отладку.

Виктор делает глоток, кашляет и едва не плюется.

– Это что?

– Кофе. Ты же сам попросил.

– Это не кофе, – решительно возражает Виктор.

Джейс заглядывает в кружку – на мгновение ухает сердце, потому что в последние недели они спали так мало, что могло и угораздить налить машинного масла и хлебать его полвечера.

В кружке – кофе. Джейс на всякий случай делает глоток.

– Точно кофе. С молоком.

– Как можно было испортить кофе? – кривится Виктор, но кружку все равно забирает, – Это же гадость.

Джейс помнит, что он обычно пьет по-другому – противную горько-сладкую смесь из черного кофе с сахаром и пахучим порошком из специй, вязкую настолько, что по консистенции это уже скорее закуска, чем напиток.

– По-моему, гадость – это как ты пьешь, – бесхитростно отвечает он.

– Я так привык, – фыркает Виктор, – а это ваши пилтские штучки.

– Ну извини. Бери, что есть.

– Слова, которые я слышу всю свою жизнь, – язвит Виктор в ответ, но в глазах у него светятся мягкие искорки, и в словах совсем не чувствуется укола. 

Джейс улыбается в ответ и пододвигается еще ближе, чтобы удобнее устроить Виктора у себя на плече. Они возятся с прототипом до поздней ночи и разбредаются, спотыкаясь сонно, на несколько жалких часов сна.

С утра Виктор возится с кофейником трясущимися от недосыпа руками – Джейс хочет помочь, но получает шлепок по ладони и уходит шлифовать руны, которые вчера подогнать все же не удалось.

Виктор сует кружку ему в руку и ставит вторую на стол.

– Я купил молока. Твое вчера кончилось.

– Когда ты успел? – Джейс поднимает глаза, растерянно моргая.

Виктор усмехается, и что-то есть в его облике такое трепетно мягкое, такое светлое – светлее утреннего солнца, играющего в растрепанных каштановых волосах, – что у Джейса щемит в груди.

– Я знаю место, которое открывается раньше других.

В груди уже жмет тисками. Виктор что, встал еще раньше, чтобы сходить ему за молоком? Джейсу стыдно. И приятно – до боли.

– Ты вообще сколько спал?

– Достаточно.

Он залпом опрокидывает в себя густую смесь – зрачки расширяются, заливая золотую радужку, – и садится возиться с шестернями и поршнями. Пальцы уже не дрожат.

Джейс делает глоток из своей кружки, и это самый вкусный кофе, который он пробовал за всю свою жизнь. Точно вкуснее того, что он варит сам. Даже вкуснее маминого. Точно ни в какое сравнение не идет с липкой дрянью, которую Виктор пьет сам.

– Что ты добавил?

– Молоко, Джейс. Видимо, это ты спал недостаточно.

С этим сложно спорить. С Виктором спорить не хочется совсем.

– Спасибо.

– Вкусно? – Виктор интересуется, глядя из-под опущенных ресниц.

– Вкуснее всего.

Соглашение происходит где-то между улыбкой Джейса и довольным цоканьем Виктора. Кофе варит только он, и Джейс чувствует особенное, совсем не связанное с температурой напитка, тепло в каждом глотке.

День, когда им впервые предстоит представить свои достижения перед всей Академией, приближается неизбежно. Джейс наблюдает за их работой, как за крушением дирижабля, и ему постоянно кажется, что они не успеют. Не доведут до идеала. Или – хуже – что-то сломается в последний момент. Или не заработает. Или взорвется. Он дурно спит: снится мучительный позор, неодобрительно качающий головой Хеймердингер, еще один суд, слезы матери и – больнее неудачи, страшнее изгнания, хуже запрета заниматься наукой – разочарование в глазах Виктора. Сама мысль о том, что он может подвести, подставить своего партнера, разрушить их общую мечту, выбивает у Джейса почву из-под ног. У него дрожат руки, пока он возится с последними настройками и дополнениями. Он спускается в кузню на целые часы после работы, когда Виктор гасит свет и едва не выталкивает его идти спать, урабатывается у наковальни до полного изнурения, но сны не отступают, и страхи – тоже. 

Виктор, наоборот, сдержан. Сосредоточен, практически холоден.

– Как ты это делаешь? – стонет Джейс, запуская пальцы в отросшие волосы.

– Делаю что? – Виктор поднимает взгляд, отрываясь от заполнения проектной документации для последней формы соревнования инноваторов.

– Сохраняешь спокойствие? Мне кажется, я сойду с ума еще до того, как мы все представим.

– Все просто, – Виктор разворачивается на стуле и смотрит Джейсу ровно в глаза.

Джейс вздрагивает от его взгляда – пронизывающего, уверенного и вместе с тем до мурашек ласкового. Он неловко трет щеку; щетина царапает ладонь. Он не брился, наверное, уже больше недели.

– Я верю в тебя, Джейс.

Слова до боли перекликаются с воспоминанием о их первой встрече.

– У меня нет ни малейшего сомнения, что все удастся, – Виктор улыбается, – и у тебя не должно быть.

Страхи не отступают, но на заряде от слов Виктора Джейс протаскивает себя через последние приготовления, пока они, наконец, не стоят в очереди перед выходом на сцену главного зала Академии. Главного зала – огромной аудитории, полной студентов, изобретателей, преподавателей, членов знатных Пилтоверских семей и иностранных послов. Совет в полном составе восседает в почетной ложе по центру.

Если облажаться сейчас – это конец. Даже влияние советницы Медарды, так заинтересованной в их работе, не спасет. Джейс тяжело дышит. Паника стучит в висках, жжет лицо, тянет грузом к земле, спазматически давит на горло. Джейс сжимает ладонь на браслете с руной, но мысль о том, что он всю жизнь стремился именно к этому, впервые не успокаивает. Джейс ослабляет галстук, выдергивая его наружу, но и это не спасает. Дышать становится болезненно тяжело.

– Вик? – хрипло обращается он, но Виктора – внезапно – не оказывается рядом.

Куда он пропал? Сейчас, когда им выходить не больше, чем через десять минут, а Джейс не сможет и одного шага сделать, придавленный собственным волнением? Перед глазами все плывет.

Виктор появляется внезапно, материализуется прямо перед ним, держа у губ что-то красное. Платок? Джейс соображает недостаточно, делать выводы.

– Джейс?

Джейс не отвечает, но хватается обеими руками за его предплечья. Прохладные. Это заземляет.

Виктор перехватывает его руки и тащит его назад, в почти полную темноту закулисья.

– Джейс. Смотри на меня.

Холодные и слегка влажные пальцы ложатся на его гладко выбритые щеки. Виктор направляет его голову, чтобы расфокусированный взгляд Джейса уперся в его лицо.

– Джейс. Все получится. Дыши.

Виктор сам делает глубокий вдох.

– Давай. Дыши вместе со мной. Вдох, – Джейс слушается, тянет воздух в себя, пока не получает следующую команду, – Выдох. Еще раз. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Пляска черных и красных пятен перед глазами замедляется. Виктор выглядит особенно бледным – или это тоже обман зрения?

Джейс продолжает судорожно дышать.

– Все получится. Мы провели два десятка тестов. Ты учил речь. Проект одобрят. Все будет хорошо.

Голос Виктора с мягкой игрой звуков в акценте и бархатным тоном обволакивает Джейса целиком.

– Джейс. Я верю в нас. Ты – веришь?

– Да, – сдавленно отвечает Джейс. Затем, облизнув пересохшие губы, добавляет увереннее, – В нас – верю.

Давящая к земле тяжесть отступает. Стук бешеного сердца в висках утихает, и ком нервов понемногу рассасывается. 

Виктор прогоняет его волнение.

– Молодец, – на лице Виктора отчетливо читается облегчение.

Он протягивает руку, приглаживает Джейсу волосы. Вдумчиво поправляет его галстук, снова затягивая потуже и заправляя в форменный жилет.

Джейс благодарно сжимает его плечо. Виктор кивает.

Перед выходом Джейс коротко жмет Виктору руку, но паника не возвращается.

Они выходят на сцену вместе. Презентуют проект, который изменит будущее. Джейс рассказывает о принципе работы, Виктор обрисовывает детали четкими комментариями. Джейс отвечает на вопросы – не замечает, что их все адресуют только ему.

Аплодисменты оглушают.

Это – фурор.

Их первая большая победа, безоговорочная и по-юношески сладкая.

Джейс подхватывает Виктора, держащего награду в руках, и кружит несколько мгновений, и Виктор, вопреки всему, только смеется, запрокидывая голову и зажимая трость подмышкой. У него потрескавшиеся губы, острые кривые зубы и сияющие победой глаза, и Джейс, пьяный от успеха, думает, что поцеловал бы его прямо сейчас, если бы только не сотни глаз, смотрящие на них.

Впереди – месяцы и годы работы, новые успехи, новые неудачи. В завтрашнем дне. Джейс закупоривает этот вечер в своей памяти, заплавляет в смолистый янтарь глаз Виктора, полных триумфа и ликования.

Их поздравляют. Мелькают лица – профессор Хеймердингер, советница Медарда, госпожа Кирамман, Кейтлин, мама, бывшие сокурсники, сотрудники Академии. Джейс жмет руки, улыбается одурело, восторженно, и смотрит только на Виктора.

Джейс смотрит на Виктора каждый день и не может пожелать большего. Большее зреет в груди пробившимся из-под земли весенним ростком.

Рабочие дни поглощают с головой, – Джейс ловит себя на том, что домой возвращается только спать и мыться, да еще и с таким графиком, что маму не видел уже несколько недель. Иногда целыми днями не может вспомнить, когда в последний раз ел. Глаза регулярно болят от рябящих перед ними верениц рун, чисел и букв, а спина, бывает, затекает так, что Джейсу страшно представить, как чувствует себя Виктор со своей ногой. Жизнь сворачивается до пятнадцати часов в день наедине с Виктором и хекстеком. Лаборатория становится не вторым домом; первым.

Джейс все равно – вопреки этому – благодаря этому – абсолютно, зубодробяще счастлив.

Они стоят у котлована места, который должен однажды стать хекс-вратами. Даже не вся проектная документация еще готова, не говоря уже о деталях, точных чертежах, целой горе работы, через которую они методично проделывают путь каждый день. Виктор опирается на трость тяжелее обычного и сжимается в своем тонком пальто, несмотря на теплое весеннее солнце. У него темные тени под глазами, да и сам Джейс, уверен, выглядит не лучше.

Виктор хмурится и кривится, глядя, как котлован углубился с прошлого визита.

– Вик?

– Я перерассчитаю вероятность безотказной работы, – устало вздыхает он, – если с вратами что-то случится, последствия накроют всех.

– Мы проверяли столько раз, – Джейс вскидывает брови, – Безопасность была главным приоритетом с самого начала, и для нас, и для Совета.

Виктор смотрит поверх котлована куда-то вдаль, как будто вниз, как будто ему не впервые приходится стоять у края, и качает головой.

– Еще раз.

Джейс кладет ладонь ему на плечо.

– Я с тобой.

Виктор тихо хмыкает и поворачивается, скрипя тростью по каменистой пыли.

– Возвращаемся? Все по плану.

В нем сквозит раздражение – Джейс и сам не понимает, почему они должны еженедельно тащиться следить за ходом строительства на этой начальной стадии.

Мысль озаряет его, пока они идут к Академии.

– Я живу совсем недалеко.

– И?

– Давай зайдем? – с надеждой выпаливает он, и тут же добавляет, – Познакомишься с мамой.

– Мы виделись. После презентации, на соревновании.

Джейс смотрит на мыски своих ботинок. 

– Там было мало времени.

– Чего ради? – голос звенит, – У нас полно работы.

– Я давно не видел маму, – произносит Джейс в ответ.

Он запоздало понимает, как жалко и жестоко это звучит. Виктор вообще помнит свою маму? Какая она была?

– Прости, – тут же добавляет он. 

Виктор выгибает бровь и хмыкает.

– Не надо, Джейс. Тебе стоит пойти.

– Тебе тоже.

– Она не будет мне рада, – глухо отвечает Виктор, и Джейс понимает: вот оно. Поэтому он отказывается.

– Будет. Я... много про тебя говорил, – он чешет в затылке и неловко улыбается, – даже слишком много, наверное.

– Только плохое?

– Только хорошее.

Виктор усмехается уголком губ.

– Ты прилипчивый.

– И я не отстану, – уверяет Джейс в ответ.

Виктор страдальчески закатывает глаза, не переставая усмехаться.

– Только если ты просишь.

– Прошу.

– Не понимаю, почему. Мы... коллеги, Джейс. Коллег не зовут обедать к маме.

Джейс чувствует нервозность в ритме стука его трости.

– Ты не просто коллега.

– Нет?

– Ты мой партнер.

– Конечно.

– И мой друг.

Виктор не отвечает.

– Мой лучший друг. Ты... – у Джейса перехватывает дыхание, – ты мне очень дорог.

В ответ Виктор выдает, кажется, искреннее удивленное "о" и продолжает идти. 

У Джейса сердце ухает в груди и противно тянет под коленками. Все его мысли о Викторе начинают казаться до страшного глупыми, особенно те, новые мысли. В которых Виктор улыбался ему, и не потому что Джейс нашел правильную вариацию рун в эксперименте или собрал особенно удачный прототип.

Джейсу совсем не хочется, но он давит из себя слова:

– Если это слишком, я не хотел тебя обидеть. Я ценю тебя, я это хотел сказать.

– Это... не слишком, Джейс. Я тоже ценю тебя. Это самоочевидно.

Виктор поднимает на него взгляд и – улыбается.

Они подходят к одной из многих лестниц. Виктор привычно перехватывает трость покрепче. Джейс решается на кое-что новое: кладет ладонь ему на поясницу, придерживает мягко, практически невесомо.

Виктор стреляет взглядом, но не комментирует. Принимает.

Ксимена удивленно ахает, открывая дверь.

– Джейс! Ох. Ты и не один!

Лицо Виктора прогрессивно мрачнеет.

– Мам, – Джейс улыбается, обнимая ее крепко, целует в щеку, – это Виктор. Мой партнер.

– Ну, ну, не в дверях же. Проходите, мальчики, давайте.

Джейс бросает еще одну улыбку Виктору и придерживает его пальто, когда он раздевается. В квартирке, маленькой и уютной, тепло. Пахнет домом – мамиными духами с нотами чая, молоком, картошкой и немного пылью от бумаг.

Виктор чихает, быстро высмаркивается в носовой платок, который всегда носит в кармане брюк и коротко извиняется.

Он смотрится дома, на фоне старого комода, ковра на полу и знакомых с детства фотокарточек на стенах, до странности незнакомым, будто выпавшим из естественной среды. Ежится. Джейс кладет ладонь ему на плечо.

– Все хорошо. Правда.

Ксимена суетится на тесной кухне.

– Почему ты не сказал, что зайдешь? Я бы приготовила что-нибудь. Да еще и с гостем!

– Я могу уйти, – сухо цедит Виктор сквозь зубы, и сразу закрывает рот: жалеет.

– Какая глупость! Садись, садись, дорогой.

Ксимена всплескивает руками. Ставит чайник и достает их единственный хороший сервиз с верхней полки – Джейс тянется помочь, едва не сшибая лбом дверцу, и получает щипок за щеку.

– Кыш.

– Мам! 

Он хмурится, дует губы и опасается даже взглянуть на Виктора, когда садится за стол рядом с ним. Кухонька тесная; они почти жмутся друг к другу плечами и коленями. Джейс чувствует, как уши предательски краснеют.

Виктор улыбается. Открыто. Почти мечтательно.

Ксимена раскладывает овощное пюре им по тарелкам, расставляет чашки на блюдца и садится с другой стороны стола.

– Прости, что редко возвращаюсь вовремя, – Джейс виновато водит вилкой по тарелке, – Я стараюсь, правда.

Ксимена цокает и качает головой.

– Все я понимаю. Вы теперь важные люди, вы оба. Лучше расскажи, как ты, малыш.

Уши горят еще сильнее. Джейс только теперь понимает, что не рассчитывал на воркование соскучившейся матери, когда звал Виктора с собой. Ксимена задает вопросы: как проходит работа, успевает ли он поесть, не слишком ли устает. Джейс порядочно врет в ответ, и все присутствующие знают, что он врет, потому что спать по пять часов за день он все еще возвращается сюда, но взять и расстроить маму вслух просто не получается.

Виктор молчит. Молчит, ест и улыбается.

Когда чайник вскипает, Ксимена переключается на Виктора.

– Джейс так много про тебя говорит, – ласково начинает она, – но все про работу, про работу.

Виктор напрягается, – Джейс чувствует прошедшуюся по его телу волну в их соприкасающихся коленях.

– Тебя, наверное, тоже дома не видят неделями?

– Я родился в Зауне, – коротко отвечает Виктор. Щерится, – И живу один.

Джейс думает, что он похож на кота. Дворового. Поэтому-то он так странно выглядит дома .

– Ох, – вздыхает Ксимена и поджимает губы, – бедненький.

– Я справился, – цедит Виктор в ответ. Больная нога слабо подрагивает. У него на лице написано, как он хочет оказаться где угодно еще.

– Как же, совсем один...

Джейс сглатывает.

– Он не один, мам. У него есть я.

Виктор касается его ладони под столом. Джейс вздрагивает от его ледяных пальцев.

– Это он у тебя есть, глупыш. Хоть кто-то тебя избавляет от безрассудства.

Виктор усмехается себе под нос. Джейс думает, что не стоит рассказывать, как сильно безрассудство свойственно им обоим, особенно в науке.

Виктор выцепляет взглядом одну из фотокарточек на стене.

– Это ты? – спрашивает он, наклоняясь к Джейсу, и щеки начинают гореть моментально, вслед за ушами. Хочется провалиться под землю.

Разумеется, это он. На каждом третьем снимке. На этом – тоже, пятилетний, в комбинезоне и с гаечным ключом в руке.

– Кто же еще, – отвечает Ксимена, подталкивая к Виктору невесть откуда взявшуюся тарелку с печеньем. Протезированные пальцы звякают о фарфор, – Он был такой серьезный в детстве. Все время хмурился.

– Неужели? – Виктор вскидывает брови и впервые за этот обед выглядит заинтересованным.

Джейс закрывает глаза ладонью.

За кружкой чая Виктор получает полный экскурс в историю самых кошмарных снимков Джейса, его детских рисунков, школьных наград и первых изобретений, первого чека с работы – ему было пятнадцать – и приказа о зачислении в Академию. Ксимена хвалит его слишком уж сильно – материнская гордость и любовь затмевают объективный взгляд на вещи, – но Виктор улыбается, даже смеется, задает вопросы, ест печенье и больше совсем не выглядит так, словно готов сбегать через окно, лишь бы вернуться в лабораторию.

Они выходят, когда солнце уже ощутимо клонится к горизонту. Ксимена сует Виктору целый пакет печенья.

– Непременно заходи еще, милый, – она мягко треплет его по впалой щеке.

Виктор расширяет глаза, но не отстраняется и не пытается отдернуть ее руку.

Они возвращаются в Академию безлюдными переулками, знакомой Джейсу с ранней юности дорогой.

– Не знал, что ты играл на мандолине, – усмехается Виктор.

Джейс слегка морщится.

– Вообще не настолько хорошо.

– Теперь любопытно послушать.

– Я не знал, что ты любишь музыку.

– Не люблю.

Виктор дышит тяжело. Вечерний колючий воздух кристаллизует его неровное дыхание белесыми облачками пара.

– Прости. Я не думал, что мама начнет...

– Мне понравилось. Она права. Ты был крайне милым ребенком. Особенно в той остроконечной шляпе.

Джейс фыркает. 

– Да ну тебя.

В лаборатории Виктор молчит и смотрит то себе под ноги, то на лежащий на столе пакет с печеньем.

– Я не помню свою маму, – тихо говорит он.

– Вик-

– Нет. Ничего. Это часто бывает в Нижнем городе.

Он гулко вздыхает.

– Отца тоже. Если он вообще был, в общепринятом смысле, не биологическом. Я всегда знал, что смогу проложить свой путь только сам. Я... смог.

Несказанные слова густо висят в воздухе. 

Джейс сжимает его плечо.

– Твой путь еще только начался, Вик.

Взгляд у него тяжелый и болезненно тоскливый. Джейс давит желание прижать его к себе.

– Мы еще изменим мир.

Так, чтобы в нем не осталось сирот. Чтобы дети не болели. Чтобы никто не вырастал с таким звенящим одиночеством в глазах, которое хочется вытравливать теплом без остатка.

Юношеские мечты.

Виктор усмехается себе под нос.

– В таком случае... у нас много работы.

Он возвращается к записям. Проектную документацию на хекс-врата сдавать скоро, слишком скоро, чтобы терять время.

Джейс снова возвращается домой заполночь и встает до рассвета со звяканьем механических часов. Виктор заходит в лабораторию спустя несколько минут после него. 

Джейс кивает на стол, на аккуратно завернутые два набора сэндвичей.

– Мама передала тебе. Просила проследить, чтобы ты поел.

Виктор растерянно моргает. У него странно дрожит нижняя губа, когда он идет к чертежному столу.

Он действительно ест вместе с Джейсом, когда полуденное солнце заливает лабораторию светом, а не кусочничает, как обычно, и просит передать Ксимене его благодарность. Она передает в ответ коробку с коричными булочками и горшок с густым рисовым супом. Виктор хвалит и настаивает передать наилучшие пожелания. Ксимена приходит в Академию, вручает вызванному к проходной Джейсу целое блюдо ее коронной запеканки и несколько раз повторяет "только для Виктора" – Джейс даже немного ревнует.

Это тянется так долго, что становится традицией. 

У Виктора вырабатывается нездоровая зависимость от коричных булочек, но все этому только рады. У Джейса вырабатывается нездоровая зависимость от вида довольно жующего Виктора – хоть раз за день, но он ест нормально – и он никому об этом не говорит.

Каждую деталь проекта хекс-врат они проверяют трижды и перепроверяют еще раз. Масштаб задуманного дурманит, открывающиеся возможности – тоже. Совет дает практически полную свободу с условием, что они достигнут задуманного в срок.

Один Хеймердингер продолжает неодобрительно трясти головой и наставительно нудеть над ухом, что заигрывание с магией не доведет до добра, и хекстек – не на грани, а за гранью допустимого, безразличный к тому, сколько раз они показывают расчеты и демонстрируют успешные эксперименты.

– Конечно, профессор, – Виктор натягивает улыбку на лицо, закрывая за ним дверь, и упирается в нее лбом.

– Тебе никогда не хотелось пнуть его? Немного, – Джейс смеется, – Мне – да. Особенно когда он путает наш чертежник с со столом для чаепития. 

Виктор закатывает глаза и хмыкает.

– Не слушай его всерьез.

– Я и не... Я знаю, что магия не обязательно разрушительна.

У Виктора сверкают глаза.

– Наша – точно нет.

Они возвращаются к работе. Финальные штрихи, и они перейдут к конструированию, воплощению грандиозной задумки.

У Джейса зудит в руках от желания оторваться от бумаги и перейти к реальному, осязаемому, звенящему в воздухе и электризующему волоски на руках процессу переноса идеи в реальность.

Он не знает, в чем дело – сдают то ли нервы, то ли вообще организм, вымотанный режимом из работы, одного перекуса и быстрого сна, – но одно утро наступает прямиком за вечером, без перерыва на возвращение домой. Только что он выписывал рунические последовательности купола верхнего уровня над доками, и теперь он открывает глаза. Голова гудит. 

– Вик?

Виктор склоняется над ним с умилительно обеспокоенным выражением лица – или так кажется не стряхнувшему еще сон мозгу. Во сне тоже был Виктор, его солнечно-золотые глаза, ловкие пальцы и почему-то убийственно нежная улыбка тонких сухих губ.

– Ты заснул, – неожиданно зло режет он, – Что случилось?

– Я заснул, – глупо повторяет Джейс, зевает и трет лицо.

На манжете рубашки остается чернильный след – записи отпечатались на щеке, когда голова упала на стол. Нелепо.

– Черт.

Виктор тыкает его в голень кончиком трости. Ногу начинает неприятно колоть – затекла за ночь.

– Ау! 

– Это похоже на твою спальню?

– Почему ты так злишься? Уснул, ну и что?

Виктор выразительно кривится.

– Ты доводишь себя до состояния, в котором невозможно работать, Джейс. И ты напускал слюней. На чертежи. Их сдавать сегодня.

Джейс переводит взгляд на стол и протяжно стонет – теперь понятно, почему чернила отпечатались на щеке. Он пролистывает стопку до сухой и не смазанной части. Листов десять. Что ему вообще такое снилось?!

– Черт. Черт. Прости.

– Прибереги свои извинения для Совета, – огрызается Виктор, садясь за свой стол. – Когда нас вышвырнут на улицу, потому что мы не смогли сдать отчет, тебя, надеюсь, будут согревать мысли о том, как сладко ты поспал.

Джейс вспыхивает. Резким, рваным движением бросает испорченные бумаги в урну у стола, и, не сдержавшись, пинает ее мыском. Урна падает, рассыпая бумаги, кофейную гущу, металлические опилки и карандашную стружку по полу.

– Я извинился! Я не виноват, что вырубился!

– Остынь, – шипит Виктор, отворачиваясь. Садится за свой стол и растирает бедро. Нехватка сна сказывается и на нем тоже.

Джейс моментально чувствует себя виноватым. Стыд горчит под языком.

– Я все перепишу. Успею!

Виктор ломано вздыхает, говорит, не поворачивая головы:

– Отдохни.

– Вик... мне правда жаль.

– Я сказал, отдохни. Иди домой. Поспи.

– Вик-

– От тебя сейчас никакого толку, Джейс, – голос у него абсолютно ровный, как заглохшее сердцебиение.

У Джейса дрожат пальцы. От обиды, злости, несправедливости, от стыда и понимания собственной вины.

– Вик. Пожалуйста.

– Уходи, Джейс. Ты бесполезен в таком состоянии.

В груди колет и холодит. Джейс сопит и хмурится. Еще раз, назло самому себе, пинает урну.

– Как скажешь!

Виктор не отвечает.

Уже дома, уткнувшись маме в шею, пока его продолжает колотить нервами уже второй час, он понимает, что это совсем не из-за испорченных чертежей. Советники, может, и посетуют на задержку, но день-другой? В сущности, ерунда.

Слова Виктора дребезжат в голове.

Бесполезен .

Одна ошибка – и "бесполезен"?

Он позволяет маме насилу затолкать себя в постель и забывается долгим, судорожным сном.

Наутро он приходит в лабораторию с рассветом. На столе лежат переделанные твердой рукой Виктора чертежи с печатью Совета.

Джейс невесело улыбается. Может, он правда бесполезен, раз Виктор справляется без него?

Виктор появляется позднее обычного. Широко распахивает дверь. До того, как Джейс успевает хоть что-то сказать, двое рабочих затаскивают несуразно широкий и длинный диван – диван! – и по указанию Виктора ставят его у дальней стены, отодвигая коробки с запчастями.

Джейс смотрит на процесс, раскрыв рот и часто моргая, но вопрос задает, только когда они уходят.

– Что происходит, Вик?

Виктор смотрит на него из-под опущенных ресниц. Подходит ближе.

– Я решил, что диван пригодится. Раз ты решил и ночевать здесь.

Джейс сглатывает.

– Прости! Я... правда, правда не собирался все портить.

– Джейс.

У Виктора непривычный тон. Джейс предполагает, что он все еще раздражен.

– Прости. Тебе пришлось все переписать самому... Я идиот. Надо было остаться.

Он проводит ладонью по лицу.

– Джейс. Нет. Я хотел, чтобы ты отдохнул. Я, – голос ломается на короткое мгновение, просаживается, – был слишком резок. Тем не менее.

– Я бесполезный?

– Ты уставший. Мы оба уставшие, – Виктор пожимает плечами.

– Ты жалеешь? Что связался со мной? Что вообще тогда... пришел? – Джейс выпаливает вопрос одним махом, и внутри у него натянутой до изнеможения струной трясется выросшее в груди за этот год чувство.

– Никогда. Джейс, почему?

– Я– Ты– Я не хотел тебя разочаровать. Прости. Я просто-

– Ты просто уснул и просто обслюнявил всю работу за неделю, – с легкой усмешкой продолжает Виктор за ним, – И? Почему ты решил, что я разочарован?

– Ты сам сказал!

– Вовсе нет.

Джейс мотает головой и жмурится. Ему обидно, и больно, и сам вид дурацкого дивана напоминает о позорном промахе.

– Джейс.

Виктор смотрит ему прямо в глаза. Мягко. Золотно. 

– Я никогда не жалел. Ты никогда не разочаровывал меня.

– Вик...

– Я имею это в виду. Вчера тебе действительно стоило отдохнуть. Выглядишь гораздо лучше.

Виктор отступает и садится на диван. Хлопает ладонью рядом с собой. Джейс нехотя опускается рядом.

– Когда заработаешься в следующий раз, просто... ляг. Не мучай себя. Не доводи себя до состояния, в котором плавится голова.

– До бесполезности? – жалобно отзывается Джейс.

– И не придавай слишком много значения тому, что я говорю, когда раздражаюсь, – мягко добавляет Виктор. – Мне казалось, ты это уже усвоил.

Джейс тяжело вздрагивает – наконец различает эту странную ноту в голосе Виктора. Вину.

Он опускает взгляд.

– Значит, диван?

– Я включил его в смету. Совет подписал, не проверяя, – он хмыкает, – Я сказал, что ты заболел.

Джейс не может сдержать смешок.

– Мы слишком переживали, да?

– Стресс. Мы слишком много работаем.

Они смеются оба, и Джейс вдруг чувствует такую легкость, что все волнение предыдущих суток стекает с него одной большой волной.

Диван вливается в их рутину естественно. Виктор, обкладываясь книгами, ложится на него, когда нога совсем не дает покоя, и делает пометки в журналах или пересматривает вычисления за день. Джейс, вернувшись из кузни, наскоро сполоснув голову и обтеревшись влажным полотенцем, плюхается на него и переводит дыхание. Хеймердингер добродушно отмечает, что чай пить стало гораздо удобнее, и Виктор многозначительно молчит в ответ.

Джейс в первый раз ложится спать в лаборатории спустя несколько недель – на улице душная летняя ночь, через которую нет сил тащиться домой. Несколько раз он приходит к Виктору, мирно сопящему посреди дивана с раскрытой книгой на животе.

Закономерно наступает момент, когда они сидят над конструкцией рунической колбы, пытаясь уменьшить размер и трение без потери энергетического потенциала, и уже начинает светать. Кофе кончается и обсуждение замедляется естественно, оттого что они оба стремительно теряют способность к координации речи.

Виктор поднимается, чуть оступаясь – Джейс подрывается придержать его за локоть, и он даже не ворчит, – и хромает к дивану без трости.

– Я прилягу, – сонно бормочет он.

– Если честно, – шепотом, чтобы не спугнуть сон, отвечает Джейс, – я тоже собирался.

Виктор приподнимает брови и трясет головой.

– Ложись.

– Диван широкий, – прикидывает Джейс.

Виктор спорить не хочет – или слишком устал.

Он ложится лицом к спинке. Джейс пристраивается сзади и закрывает глаза, когда Виктор облокачивается на него всем телом и устраивает больную ногу на его колене. Джейс обмирает и старается не шевелиться, проваливаясь в сон. 

Просыпается он с лицом, зарытым в мягкие, торчащие во все стороны волосы Виктора. Они пахнут простым мылом, озоном и чем-то кислым. Виктор спит, дыша через рот, у него трогательно дрожат веки и дергается кадык.

Джейс встает и включает душ, не стесняясь Виктора разбудить, и старается не думать, что смотрел на него спящего куда дольше, чем это было нормально. Куда меньше, чем хотелось. Что спросонья хотелось прижаться ближе, а не вставать.

Виктор, проснувшись и умывшись, варит кофе и не комментирует их общий сон. Общий сон входит в привычку, о которой они не говорят. 

В стаканчике у раковины ютятся их зубные щетки, которые принес Виктор, с усмешкой добавив, что пусть кофе и перебивает любые запахи, соблюдать гигиену все-таки не повредит.

Месяцы мелькают за окном. Остов хекс-врат растет, возвышаясь над домами, и впивается на ту же длину корнями в землю. Лаборатория полнится бумагами и наработками. Исследования приходится делить на приоритетные и остальные – новые идеи рождаются в пылу обсуждений слишком часто. Каждая новая удачно опробованная последовательность рун открывает новые возможности.

Каждая неудачная – оставляет свои следы.

Прототип сверкает синими искрами, скрежещет слишком громко. Воздух становится металлическим на вкус.

Джейс успевает только сгрести Виктора в охапку, закрыть его тщедушное тельце своим и крепко зажмуриться, когда с громким клацаньем комнату заливает синим светом и опаляет жаром вперемешку с металлическими осколками прототипа.

Они с минуту медленно, прерывисто дышат, пока вокруг густеет тишина, вытесняя гудящий от натуги металлический звон.

– Переусердствовали, – хмыкает Виктор.

Джейс не дает ему отстраниться. Волнение ритмично колотится в груди и висках. Он пристально осматривает Виктора: тонкие руки, корпус, ноги, голову, бесцеремонно хватая его и вертя, пока Виктор, наконец, не спихивает его руки с себя.

– Джейс.

– Ты цел!

Джейс протяжно выдыхает. Облегчение раскатывается по груди: он не замечает ничего, кроме копоти на штанинах и еще сильнее обычного встопорщенных вихр волос.

– Джейс.

Он поднимает растерянный взгляд – Виктор звучит практически напуганным.

– Твое плечо. Джейс?

Джейс моргает несколько раз, опуская взгляд на свое плечо. Ткань рубашки висит лоскутами и пропитана кровью. Алые капли падают, стучась о пол. Маленькая багровая лужица поблескивает металлической крошкой.

Ослепительно белая боль приходит вместе с осознанием.

Он грохается на колени и закрывает глаза. Голова кружится.

– Джейс. Джейс. Не вздумай отключаться. Рана совсем не такая серьезная.

Виктор шипит, не пытаясь скрывать собственное беспокойство. Ковыляет к ящику с медикаментами, появившемуся после того, как при осмотре состояния лаборатории Хеймердингер регулярно хватался за сердце от вопиющих нарушений техники безопасности.

– Я в порядке, – Джейс давит из себя слова и давит ладонью на рану, пытаясь остановить кровь.

– Спокойно, – голос Виктора звенит. Или это склянки с лекарствами?

– Я дойду до больницы, – объявляет Джейс, шатко вставая на ноги. Перед глазами плывет.

– Заполночь? Сядь!

Джейс послушно опускает снова, теперь на стул. Виктор оказывается рядом. Быстро? Джейс моргает, пытаясь сохранять фокус. Рана не может быть настолько серьезной, правда же? Ему не хочется смотреть снова.

Виктор срезает рукав его рубашки одним движением. Окровавленные лоскуты с мокрым звуком падают на пол. В нос ударяет запах спирта, которым он наскоро вытирает руки.

– Вик?

– Я здесь, – отзывается Виктор после небольшой паузы. Шумно сглатывает. Джейс видит, как у него дергается кадык. Если бы он только мог...

Он едва не подпрыгивает, когда Виктор касается раны смоченной в чем-то пахучем ватой. Щиплет и жжет, как каленым железом – Джейс знает, пальцы на левой ладони хранят детский след неосторожности в кузне. Новая волна боли действует отрезвляюще, впивается иглами в мозг.

– Терпи. Терпи.

– Что ты делаешь?

– Оказываю первую помощь. На что, по-твоему, это похоже? – огрызается он в ответ.

– На пытку? – неудачно шутит Джейс.

– Когда я начну тебя пытать, ты заметишь.

Виктор берется за пинцет.

– Терпи, – повторяет он.

– Зачем?

– В тебе застряли осколки.

Джейс стонет и опускает голову.

– Давай. Я готов.

Он плотно стискивает зубы и рычит, когда Виктор удивительно аккуратными движениями извлекает из развороченного плеча два металлических куска рунической пластины.

Джейс чувствует подкатывающую к горлу тошноту при мысли о том, что эти куски торчали бы у Виктора из груди, если бы он не успел.

– Надо быть... осторожнее... – сипит он, пока Виктор вымазывает рану изнутри ледяной, по ощущениям, мазью. 

– Мы просчитались. Поймем, где, и впредь этого не повторится.

Он берется за иглу.

– Все не так плохо? – пытается возразить Джейс. Смотреть на свое плечо все еще не хочется.

– Завтра тебя осмотрят и решат, насколько все плохо. Но я бы предпочел, чтобы ты сохранил возможность двигать рукой. Так что...

– Терпеть? – невесело усмехается Джейс. Виктор кивает.

Терпеть особо не приходится – медикаменты действуют, и боль начинает притупляться. Джейс ощущает механически, как Виктор стягивает края раны, перематывает его плечо бинтом. Бинт липко намокает. 

– Все, – наконец выдыхает он и не столько садится, сколько падает на стул рядом с ним. У него бешено дергается бедро и руки все еще перепачканы кровью.

– Ты в порядке? – сразу тянется Джейс.

– Кто бы говорил.

– Вик.

– Я в порядке, – отмахивается он.

Джейс оглядывает лабораторию. Покореженный прототип, разошедшийся изнутри, как металлический цветок с опавшими лепестками. Разметанные вспышкой по полу листы записей и детали механизма. Воткнувшийся в доску осколок размером с его ладонь.

Виктор кивает на диван.

– Ложись.

– Я пойду домой.

– Ты пойдешь в больницу. С утра. Сейчас ложись.

Джейс, кряхтя, встает и добредает до дивана. Ложится.

Виктор сжимает трость окровавленной ладонью. Вдумчиво отмывает руки от крови, протирает рукоять и подкатывает свой стул к дивану. У него дрожат плечи. Джейсу хочется его успокоить, сказать, что все в порядке, но нервы, расслабленные лекарствами, сдают и путают мысли.

Виктор подкатывает стул к дивану и садится рядом. Он берет здоровую руку Джейса в свою – только в этот момент Джейс вспоминает, что тоже весь измазался в крови, – и методично протирает его пальцы холодным влажным полотенцем.

– Вик...

В его движениях столько трепетной, медленно сочащейся из кончиков пальцев нежности, столько осторожной заботы, что у Джейса дергает в груди и опять начинает кружиться голова.

– Не... не делай так больше, – Виктор, закончив, прикрывает глаза и запрокидывает голову. Он весь острый сейчас, и оттого кажется особенно хрупким.

– Как?

– Не закрывай меня.

– Я не... – Джейс теряется, не может найти слов. Голову дурманит лекарство и новая вспышка волнения: что, если бы он этого не сделал?

– Ты да. Я не хрустальный, Джейс. Не сломаюсь.

Джейс сглатывает. Хочется сказать, как ему страшно представить, что было бы, не встань он между Виктором и взрывом, что было бы с ним, если бы Виктор сломался , но вместо этого он спрашивает:

– Где ты научился?

– Конкретизируй.

– Обрабатывать раны?

Виктор долго молчит перед ответом. Джейсу начинает казаться, что он заснул, но Виктор смотрит на него.

– В Зауне. В детстве.

Джейс закрывает глаза.

– Расскажи мне.

– Про то, как я зашивал себе ссадины? Это не настолько увлекательно, как ты себе представил, – хмыкает Виктор.

– Нет. Про детство.

Виктор снова молчит.

Его холодные пальцы касаются запястья Джейса и остаются там. Прикосновение длится, длится и не прекращается. Джейс перестает надеяться на ответ, но Виктор начинает рассказывать, мягко и медленно.

– Я помню Заун другим. Не безопаснее, разумеется, но не таким мрачным, как сейчас. Я помню надежду в воздухе, до восстания. В довольно грязном воздухе, по правде сказать, – он слегка усмехается. – Я был одиноким ребенком, Джейс. Я собирал двигатели до того, как научился читать. Запчасти было легко достать на свалках, а они обычно и служили игровыми площадками. Шахты не были вариантом, не в моем... – он заминается и не продолжает мысль, – поэтому я работал, собирая устройства. Этого хватало. На пропитание, на книги. Ворованные, скорее всего, – он чуть усмехается, – и все же они сохраняли мой разум острым, а воображение – активным. Я много читал и много работал, и это со

ставляло большую часть моих дней.

Он умалчивает: Джейс не считает себя вправе задавать вопрос о том, какими были другие дни и откуда у Виктора появлялись те ссадины, которые приходилось зашивать.

– Мне повезло, – сдавленно добавляет Виктор, – что профессор Хеймердингер заметил мою работу. Вовремя. Это и без того был прецедент – заунит в Академии. После... восстание оставило свои следы на Нижнем и Верхнем городе, гораздо глубже, чем на одной границе. На людях.

Виктор замолкает.

– У тебя не было друзей, – замечает Джейс тихо, когда пауза начинает тягостно плотнеть между ними, – совсем?

– Только однажды.

Джейсу это знакомо. С ним, странным мальчиком, одержимым магией, слишком быстро схватывающим школьный материал, слишком домашним для уличных игр, тоже никто не хотел общаться. Кейтлин была не в счет – когда они познакомились, она была еще совсем ребенком.

– Расскажи мне, – снова просит он, – кто это был?

– Волногон.

Джейс приподнимает брови. Виктор продолжает:

– Ее звали Рио. Ей нравились цветы, которые росли над шахтами, у воды. Фиолетовые. Ты видел когда-нибудь?

У него дрожит голос.

Джейс слабо кивает и не задает вопрос о том, что с ней стало – понимает и так.

– Что вы делали вместе? – спрашивает он вместо.

Виктор рассказывает: о том, как кормил ее, как засыпал, обнимая ее, как читал ей вслух, хоть и знал, что она не понимает. Рассказывает, как собирал механические кораблики еще ребенком. Рассказывает, как в солнечные дни, когда смог над Нижним городом рассеивался, он любил сидеть у воды, еще не до конца понимая, насколько она была токсичной. Рассказывает, как купил форму Академии у одного из выпускников за бесценок, всего за один день до начала учебы и исколол все пальцы иголкой, пытаясь за ночь подогнать ее под свою фигуру.

Его голос, карамельно-тягучий, обволакивает Джейса целиком, и он проваливается в сон, не успевая сказать, как он хотел бы знать Виктора еще тогда. Детьми. Или хотя бы немногим позже, когда Виктор оказался в Академии впервые, один в чужом городе, где никто не был ему близок и никто не был к нему добр. Как он хотел бы стать первым, кто в него поверил по-настоящему, как Виктор стал для него.

Когда он просыпается от пульсирующей в плече боли, Виктор сидит рядом, подперев ладонью подбородок, и клюет носом, борясь со сном. Его пальцы все еще лежат на запястье Джейса, считая пульс.

– Вик.

Виктор вздрагивает, смаргивая дремоту.

– Болит?

Джейс на пробу шевелит рукой. Плечо тянет болью, но уже не такой ослепительно прошибающей, как вчера.

– Пройдет. Вик... Спасибо.

– Не рассчитывай, что это повторится, – устало цедит Виктор, но его потрескавшиеся губы растягиваются в полной облегчения улыбке.

– Сделаю все, чтобы не повторилось. 

Ни с кем из нас.

Джейс встает. Ему нужно дойти до больницы.

– Поспи, Вик. Ладно?

Виктор устало перетекает со стула на диван. Шумно втягивает носом воздух, утыкаясь лицом в подушку, на которой спал Джейс.

– Ладно, – бурчит в ответ, – только немного.

Медицинское заключение запрещает физические нагрузки – работа стопорится на ближайший месяц, они возвращаются к бумаге, расчетам и отработке идей на будущее, пока шов, который Джейс не просил переделать, не заживает в неровный белесый шрам. Навсегда отпечатавшееся прикосновение Виктора. Смотреть на плечо ощущается практически приятным.

Смотреть на итоговую, выверенную, идеально отточенную проектную документацию на хекс-врата ощущается неожиданно гадко. Восторженное ожидание финальных чертежей с подписями Совета, зревшее последние месяцы, растирается в пыль.

Джейс растерянно моргает и пролистывает несколько страниц, пытаясь понять, почему закралась ошибка.

Виктор хмыкает и сразу отводит взгляд. Он не выглядит удивленным.

– Все в порядке, мой мальчик? Ты весь побледнел! – Хеймердингер вздыхает так, что его кустистые усы трясутся, и качает головой. – Понимаю, понимаю. Первое большое достижение, и ты действительно добился впечатляющего результата. 

– Почему? – резко спрашивает Джейс в ответ.

Хеймердингер только трясет головой.

– Разве что-то не так, как этому следует быть?

– Почему? – повторяет Джейс, и его голос звенит от гудящей в груди злости. Он уже знает ответ, но признавать этого не хочется. – Почему тут только мое имя?

На титульной странице действительно так и значится: "Хекс-врата. Проект Джейса Талиса".

Хеймердингер складывает руки перед собой.

– Ох, мой мальчик.

– Джейс, – тянет Виктор опущенным голосом, – Оставь это.

– Нет! – Джейс тычет пальцем в строчку со своим именем, – Это наш проект. Наш. Мы сделали все вместе, каждый шаг, каждую деталь. Почему тут только мое имя?!

– Протокол Академии, – кисло отвечает Виктор, и Хеймердингер поддерживающе кивает.

– Разумеется, разумеется. Стандартная процедура. Само собой, вклад Виктора тоже внесен в записи.

Джейс чувствует, что его тошнит. От Хеймердингера, от правил, от Совета, от стандартного протокола и от собственного достижения, которое войдет в историю Пилтовера. Ему не хочется искать, как именно вклад Виктора "внесли" в записи. На последней странице? Указали его ассистентом?

Хеймердингер бросает взгляд на Виктора и опускает голову.

– Я вас оставлю. Отпразднуйте свой успех и не давайте мелочам так вас расстраивать.

Он семенит к двери под испепеляющим взглядом Джейса.

– Мелочам?! – Джейс взрывается в ту же секунду, как дверь закрывается. В груди стучит отбойный молоток, – Он хоть понимает, что сказал?

– Джейс, – Виктор устало смотрит на него снизу вверх. Темные тени под его глазами отражают усталость, накопившуюся за последние недели, когда они вместе доводили до идеала каждую деталь. Их безупречную работу, которая изменит будущее.

– Твое имя должно быть прямо здесь! Рядом с моим. Перед моим, мне плевать! Они не могут просто вычеркнуть тебя!

– Могут, – вздыхает Виктор.

Он пытается звучать безразличным, но Джейс видит сквозь напускное спокойствие. Видит разочарование ученого, видит уязвленную гордость, видит тихую бессильную ярость, и еще глубже – обиду одинокого мальчика, которого не оценили по достоинству.

– Нет! Это... это просто несправедливо, Вик.

Джейс машет рукой, подавляя желание разметать проект в клочья, и то только потому, что это их работа.

– Я... я ожидал чего-то подобного, – тихо признается Виктор.

– Почему?! Мы делали все вместе, – еще громче повторяет Джейс, – Если бы не ты, ничего из этого, хекстек, врата, ничего бы не было!

Даже меня, думает он, но этого вслух не произносит.

Виктор пожимает плечами. Он кажется совсем измотанным и как будто еще сильнее исхудавшим, несмотря на все усилия Ксимены.

Джейсу хочется его защитить. От усталости, от боли, от несправедливости, от Совета и вообще от всего, что может его расстроить.

– Так всегда было, – отвечает Виктор, и в голосе проскакивает безнадежная грусть. Он звучит так, будто смирился с этим.

– Всегда? – Джейс теряется, – Но я читал твои исследования, которыми ты занимался до... нас. Ты публиковался!

– Формально, – Виктор склоняет голову, – публиковался Хеймердингер. Я всегда был вписан ассистентом, и только. Пока сам был студентом, и все время после – тоже.

Джейс открывает рот и закрывает снова, как рыба, вытащенная из воды.

– Это стандартный протокол Академии, – резюмирует Виктор, – Автором проекта или исследования нельзя указать человека без фамилии.

Он не произносит "заунита" – но Джейс понимает, и понимание кипит яростными вспышками.

– Это неправильно, – упрямится он, – Ты настолько же автор, как и я. Даже название дал ты!

– Не говори это так, как будто я не в курсе, Джейс.

Виктор едко фыркает.

Джейс опускает руки.

– Прости.

Затем его озаряет.

– Ты можешь использовать мою фамилию!

– Что?

– Можешь использовать фамилию моего дома. Если это все, что для них важно.

– Джейс...

– Почему нет? Если их правила построены черт знает на чем, и это единственный способ?

– Ты понимаешь, как это будет выглядеть? – Виктор задает вопрос медленно и смотрит ему прямо в глаза.

Джейс тонет во влажно сияющем золоте и чувствует, как его щеки пылают – или замечает только в этот момент. Праведный гнев еще не остыл в груди.

– Ну и что? Пусть. Ерунда. Ты заслуживаешь признания, Вик.

У Виктора дрожат губы, и он поджимает их, не отвечая. Он признания жаждет – это очевидно и естественно. Они ученые. Они хотят оставить след.

– Я подам прошение к Совету, – твердо объявляет Джейс.

Виктор качает головой.

– Они тебя не послушают. Тебе нечего ставить на карту.

Джейс смотрит на проект и думает, что ради Виктора мог бы позволить ему сгореть. Знает, что – ради Виктора, ради их общего пота, стертых до мозолей от карандашей пальцев и каждого нервного усилия, вложенного в работу, – позволить этого не сможет. Цугцванг, тупик, бесконтрольное падение.

Виктор ловит его из хаотично бьющихся в голове мыслей.

– Джейс... Я ценю твое рвение, но это не стоит риска.

– Ты заслуживаешь, чтобы люди знали, что это твое достижение, Вик.

– Я знаю, – горько усмехается Виктор.

– Я подам прошение. Я поставлю ультиматум! Мы не продолжим работать, если они откажутся признавать твой вклад. Всерьез.

Виктор сжимает зубы. Острая линия челюсти очерчивается особенно четко.

– Джейс, это дело всей твоей жизни.

– Не без тебя.

Сказать это дается удивительно легко.

– Мы не сможем улучшить жизни с помощью хекстека, если его у нас отнимут.

Джейс трясет головой. 

– Они не станут. Я поговорю с Хеймердингером, с госпожой Кирамман, с Мэл...

Виктор дергается от ее имени.

– Если бы Медарда хотела что-то изменить, она бы уже вступилась.

– Я объясню.

Виктор качает головой. Джейс делает шаг к нему и кладет ладонь ему на плечо.

– Я все сделаю, чтобы это не повторилось.

Виктор только устало вздыхает.

Всего оказывается недостаточно. Хеймердингер прикрывается многолетним протоколом Академии, Мэл уклончиво объясняет, что вопрос слишком незначителен для изменения правил, хоть она и сочувствует их проблеме. Джейс обращается к Совету и получает отказ. Подает прошение записать Виктора под своей фамилией и получает отказ. Пробует снова, пытаясь выразить всю глубину несправедливости сложившейся ситуации, неописуемую значимость Виктора для их исследований, важность для любого ученого, особенно первооткрывателя, оставить отпечаток в истории, – и получает еще один отказ, вежливо драпированный в правила, традиции и напоминание, что Виктора не вычеркнули целиком.

Джейс бьет молотом по гибкому раскаленному железу на наковальне, обливаясь потом, и с каждым звонким ударом металла о металл слышит еще одно сдержанное, раздраженное, презрительное, спокойное, окончательное "нет". Джейс ненавидит, что не может этого изменить.

Он проводит две ночи подряд, настырно выписывая ровную изящную "В" между каждыми "Д" и "Т" внизу каждой страницы каждого исследования, журнала, чертежа. Он смотрит на станицы, которые они подавали на утверждение, и правит их тоже: меняет "Джейс Талис и Виктор" на "Джейс и Виктор Талис". Имя Виктора смотрится так естественно с его фамилией, что у Джейса сводит живот. Ему хочется, чтобы их имена всегда стояли так, рядом, монолитно, и звучали в связке.

Джейс и Виктор Талис. Если не на титульных листах, то хотя бы в архивных записях он не позволит стереть присутствие своего партнера. Вычесть Виктора из его жизни.

Жизнь не оставляет попыток.

Виктор приходит в лабораторию, опираясь на трость необычно тяжело для утра.

– Я не пойду к хекс-вратам сегодня. Ты справишься и один, – безапелляционно заявляет он с порога и сразу садится за стол. Морщится. Растирает бедро. Пьет таблетку еще до полудня, когда Джейс возвращается.

Плохой день, думает Джейс. Такие случались и прежде.

Плохие дни происходят все чаще. Несколько раз Виктор пропадает – его нет в лаборатории, нет в комнатке в общежитии Академии, и Джейс сходит с ума, не понимая, нужно ли заявить миротворцам о пропаже человека. Возвращаясь, Виктор не отвечает на вопросы.

Его походка становится все более нетвердой, под глазами окончательно отпечатываются синеватые круги, и скулы начинают выделяться на лице сильнее – Джейс замечает сразу, Джейс знает каждую крохотную деталь Виктора наизусть.

– Вик, – Джейс мягко кладет ладонь на его плечо, – тебе надо отдохнуть.

Виктор сбрасывает его руку, дернувшись, и качает головой.

– Нам надо работать.

– Один день. Позволь себе один день отдыха, хорошо?

Джейс бросает взгляд на окно, за которым город плещется, залитый ласковыми утренними лучами солнца. Ранние осенние дни, угасающее тепло и пронзительно свежий ветер.

Виктор возводит глаза к потолку.

– Дай мне поработать, – шипит недовольно.

– Ни за что, – Джейс, загоревшись идеей, готов едва ли не тащить его за собой. – Давай же, Вик. Один выходной! Пойдем на улицу. Пока не упустили все теплые дни.

Виктор закатывает глаза и все равно встает. Джейс привычно кладет ладонь на его поясницу, и от прикосновения – привычно и каждый раз упоительно – по руке вверх бегут мурашки.

– Один выходной, – соглашается он.

Они доходят до парка в районе между Академией и домом Джейса. По пути Джейс останавливается купить карамельных яблок – глупо, но ему с раннего детства нравилось есть их на улице, и страшно хочется разделить это с Виктором. Он не возражает – садится рядом с Джейсом на парковую скамейку среди шелестящей под ветерком пожелтевшей листвы деревьев. Жует яблоко, пачкая подбородок в вязкой карамели, прикрывает глаза и откидывается Джейсу на плечо. Сидит так недвижимо, как будто засыпает, но Джейс видит, как двигаются его веки.

– Джейс? – зовет он, наконец поднимая взгляд из-под полуопущенных ресниц. – Не молчи.

Джейс прикусывает губу. Он не знает, о чем рассказать, и начинает с того, что видит перед собой.

– Я часто ходил сюда с Кейтлин.

Виктор кривит губы усмешкой.

– Кирамман.

– Она хорошая, правда, – безыскусно говорит Джейс. Сказать то же о ее матери он не сможет; слишком хорошо помнит собственное отчаяние и Кассандру, закрывающую перед ним дверь. – Она была не лучшей ученицей, знаешь? Поначалу все время пыталась сбежать. Но здесь ей нравилось, даже учиться, хотя, конечно, миротворец из нее получится лучше, чем ученая.

– Не хватает усидчивости?

– Не в этом дело. Она умеет мыслить структурно, просто она... не как ты. Никто не как ты.

Джейс вздыхает. Хочется опустить свою голову на голову Виктора, оказаться еще ближе, вдохнуть знакомый запах его волос, прижаться губами к макушке и-

– Неужели? – Виктор лениво приподнимает брови.

Джейс, замешкавшись, неловко улыбается. 

Он продолжает говорить. О бессмыслицах. О том, как ему нравится осенняя листва, когда каждый лист становится по-настоящему уникальным, а город кажется совсем золотым, о том, как мама в детстве покупала ему карамельные яблоки по праздникам, о том, как они с Кейтлин спасали облезлую кошку с дерева вместо урока, и потом Кейтлин взяла всю вину на себя, когда ее мать уже собиралась отчитать Джейса; о том, как он всегда останавливался в этом парке по пути с учебы на первых курсах Академии, пока ощущение прогресса в собственном исследовании не поглотило с головой, и смотрел за играющими детьми, за студентами, усаживавшимися в круг на траве, и это необыкновенным образом придавало ему сил; о том, как с природы его всегда тянет к кузничному горнилу, а из кузни – на улицу, к зелени и жизни.

Джейс не говорит, как у него стынут от волнения пальцы каждый раз, когда Виктор вдруг оступается, о беспокойстве, накрывающем с головой каждый раз, когда он пьет обезболивающие больше раза за день и о том, как бы ему хотелось если не избавить его от боли, то хотя бы забрать ее всю себе.

Виктор улыбается мягко, одним уголком губ, и слушает молча, только изредка вставляя комментарии.

Часы пролетают незаметно. Солнце неуклонно опускается, прячется за высокими шпилями города.

– Нам пора, – тихо замечает Виктор.

– Зайди на ужин, – осторожно просит Джейс, – мама соскучилась.

– Раз мама соскучилась, – усмехается Виктор и встает, сжимая зубы, когда приходится перенести вес на ноги, – Я не могу отказать.

Ксимена рада видеть их вдвоем. Они ужинают, и после она заботливо щебечет вокруг них, болтает о повседневных, ерундовых вещах, спрашивает о ходе исследования. Джейс отвечает, пока не замечает, как Виктор, разморенный отдыхом и домашним теплом, не начинает сонно прикрывать глаза и вздрагивать от каждого следующего вопроса.

Джейс прижимает палец к губам и виновато улыбается маме. Она тоже примолкает.

Виктор засыпает плавно и естественно.

Ксимена выходит в коридор и Джейс, ступая осторожно, идет следом.

– Нельзя же так, – шепчет она, стреляя взглядом в комнату, – совсем уморился, бедненький.

– Я уложу его у себя, мам, – мягко отвечает Джейс, – Ты только не спорь.

Ксимена не спорит. Она улыбается до боли понимающе.

Джейс осторожно поднимает Виктора на руки – Виктор такой легкий, совсем бумажный и кажется практически невесомым. Он не просыпается – только веки начинают слабо подрагивать.

Джейс укладывает его в свою кровать. Стыд колет напоминанием, что стоило бы поменять простыни, но сейчас уже поздно об этом думать. Джейс укрывает Виктора своим одеялом, подтыкает, чтобы точно не замерз, и снова выходит, чтобы принести трость: Виктор не оценит, если, проснувшись, не обнаружит ее рядом. Джейс старается не думать, оценит ли Виктор такой жест вообще.

Сам он садится в кресло напротив постели и смотрит, как мерно вздымается грудь Виктора. В лаборатории он лег бы рядом, но здесь, в собственной кровати, это кажется вдруг до одури неприличным. Даже нечестным, учитывая, как сильно забраться под одеяло к Виктору хочется.

Ксимена приносит две кружки со сладким молоком. Виктор рассказывал, что пил его в детстве, в один из их предыдущих общих обедов после визита на стройку хекс-врат.

– Если вдруг обоснется, – шепчет она и целует Джейса в макушку.

Джейс пьет молоко, смотрит на Виктора и понимает наконец, почему люди вообще берут выходные.

Наутро Виктор топорщится, щерится, шипит, что мог бы дойти до своей постели, но – очевидно настолько, что в груди шевелится пушистое, воздушное тепло – совсем не злится. Выглядит тоже лучше: свежее, отдохнувшим, и рука у него почти не дрожит, когда он опирается на трость по пути до лаборатории.

Теплые дни уступают место промозглой поздней осени, а после закономерно приходит холод. Воздух густеет, становится щипучим и колким, и никакой свет от ярких золотистых гирлянд повсеместно украшенных улиц не может согреть.

Джейс всегда ожидает зимы с содроганием, и старается одеваться теплее, и поменьше бывать на улице, и строить маршруты покороче, и не выходить вообще в непогоду, но каждый раз, когда идет снег, он не перестает ощущать беспричинную тревогу.

Иногда ему везет, и, как в предыдущие годы, зимние дни выдаются мягкими, когда только немного жжет щеки с мороза и снег не успевает лечь. Иногда везение улетучивается, исчезает в снежном вихре.

Джейс смотрит в окно лаборатории. Утро выдалось морозным, холодным, и все-таки терпимым. Сейчас на улице разразилась настоящая вьюга: хлопья из снежинок бьются в окно, и он не видит даже соседнего с Академией здания, не говоря уже о шпилях города. При мысли о том, что ему придется идти сквозь снегопад, хоть сейчас, хоть на следующий вечер, сердце уходит в пятки. 

– Доска немного правее, Джейс, – фыркает Виктор, комментируя, как он застыл перед окном.

Виктор тоже особенно нервный в холода. Он кутается в большой шерстяной шарф даже в помещении, укладывая его полы на свои ноги, огрызается по малейшим поводам, постоянно морщится и пьет еще больше таблеток. Ворчит беспрестанно, и Джейс знает, что лучше не спрашивать, как сильно болит его нога.

– Если ты, конечно, не решил закончить пораньше, – сочным шлепком сарказма в голосе продолжает Виктор. Ловкие пальцы методично вгоняют шестеренки в пазы на механизме с тихим клацаньем, – Погода особенно хороша.

Джейсу сложно отвести взгляд от снегопада. Кажется, что, стоит повернуться спиной, и пурга атакует сзади, схватит его и утащит в свое ненасытное чрево. Тогда уже никакая магия не поможет, ни подвластный ему хекстек, ни подлинное чудо, сотворенное волшебником из детства.

– Снег настолько увлекательный?

Джейс заставляет себя перевести взгляд на руну на запястье, и это усилие вытягивает из него все силы.

– Что с тобой? – резко интересуется Виктор. – Ты... молчишь.

– Я не пойду домой сегодня, – невпопад отвечает Джейс сдавленным голосом.

– Твое дело, – сухо отвечает Виктор, и не продолжает.

Джейс возвращается к доске, дергано выводит уравнения, вскидывая голову каждый раз, когда снежный массив с крыши под собственным весом падает вниз перед окном. Слишком часто. Наверняка уже навалило сугробов.

Виктор, наконец, гасит свою лампу. Трет бедро, крепко сжимает рукоять трости и встает.

– Я пойду, Джейс. Не могу сосредоточиться, – раздраженно добавляет он.

Джейс смотрит на Виктора мимолетно, и снова – за окно.

Он не видел метели уже несколько лет, и теперь она пугает сильнее. Ему снова пять, он потерялся, промерз до костей, мама упала в снег, он совсем один, и крики тонут в вое ветра. Еще немного, и он тоже больше не сможет идти. 

Виктор щелкает дверной ручкой.

– Не уходи, – взмаливается Джейс, оборачиваясь к нему.

Виктор удивленно вскидывает брови.

Джейс сглатывает и повторяет:

– Не уходи, Вик. Пожалуйста. Останься сегодня со мной.

Виктор закрывает дверь. Отпускает ручку.

– Хорошо, – осторожно говорит он, – Но ты объяснишь.

Джейс судорожно кивает.

Виктор подходит ближе, заглядывает ему в глаза и качает головой. Не задает вопросов.

Указывает на диван с не терпящим возражений "сядь". Заваривает чай – откуда у них вообще чай? – успокаивающе пахнущий чем-то травяным, всовывает Джейсу кружку и садится рядом. Помедлив, перекладывает край теплого шарфа Джейсу на колени.

Джейс жмется к теплу Виктора и послушно пьет чай.

– Это с детства. Я... не переношу снег, – наконец выдает Джейс.

– Разумно. Снег довольно неприятный.

– Ничего разумного. Это... – Джейс теребит браслет на запястье, – с того дня.

Он никогда не рассказывал об этом, вдруг понимает Джейс. Постоянно говорил, что магия спасла ему жизнь, но использовал это только как аргумент в пользу их технологий. Никогда не рассказывал о том, что было в тот день до магии.

– Я слушаю, – мягко шепчет Виктор.

Джейс старается дышать медленно. Во рту пересыхает, но, когда он начинает говорить, слова льются быстрым горячим потоком.

– Мы с мамой шли к городу, когда началась пурга. Как из ниоткуда. Был солнечный день, и вдруг все заволокло снегом. За минуты! Я... не помню, как, но мы отбились от остальных путешественников. Остались совсем одни. Снега было так много. Мы потеряли направление. Просто шли вперед. Я... я до сих пор помню, как было холодно.

Виктор прерывисто выдыхает, но не останавливает его.

– Мы шли и шли. Часами, наверное. Ноги увязали, и было так тяжело тащиться через сугробы. Снег попадал в глаза и щипался. Мне было не очень страшно. Сначала. Но потом мама просто... упала. Упала и не вставала. Тогда я, – Джейс громко сглатывает и неожиданно для себя чувствует влагу на щеках, – тогда я испугался по-настоящему. Я понял, мне кажется. Несмотря на то, что был ребенком. Я понял, что умру там, что это конец, все.

– Ты не умер. Ты здесь, Джейс. Со мной.

Виктор берет его за руку. Повернувшись лицом к лицу, проводит большим пальцем по его щеке, утирая слезы. У Виктора холодные пальцы, но прикосновение такое приятное, такое ласковое, что Джейс вжимается лицом в его ладонь и закрывает глаза.

– Тогда появился он. Волшебник.

– Волшебник? – переспрашивает Виктор.

– Не смейся.

– Я не смеюсь, – у Виктора серьезный тон. Взволнованный и серьезный.

– Да. Он использовал руническую магию. Воздух искрился, и потом... я проснулся. В полях у подножия Пилтовера. И мама была рядом, и мы были в порядке. Он... дал мне руну, – Джейс снова сжимает браслет на запястье. – Он ничего не сказал, и я не видел его лица, но этот момент... Я никогда не забуду, Вик, даже если забуду всю остальную жизнь.

Виктор слабо улыбается.

– Я понимаю.

Джейс прочищает горло.

– В общем... я не переношу снег. Мне всегда кажется, что, если я отвернусь, то снова окажусь... там. И замерзну. Насовсем.

Голос ломается. Джейс поглядывает на окно. Метель все еще бушует, стекло залепило влажным снежным наростом.

Сейчас Виктор, конечно, скажет, что это нерационально и невозможно, поскольку время движется линейно, и они за стенами Академии, и стекло прочное, и любая метель в их широтах заканчивается максимум через сутки. Все те вещи, которые Джейс повторяет себе сам каждый раз, когда страх сковывает его изнутри ледяной коркой.

Виктор говорит совсем другое. Поворачивает лицо Джейса к себе, придерживая за подбородок, и спрашивает легко, напрямик:

– Даже сейчас?

Джейс растерянно моргает. Он смотрит на Виктора и совсем не видит вьюги за окном, но липкое ощущение, что вот-вот она схватит его за лодыжки, не приходит.

– Нет. Сейчас – нет, – шепотом отвечает он.

Виктор кивает, приподнимает свой шарф, чтобы обернуть Джейса за плечи.

– Тогда сосредоточься на "сейчас".

Джейс вздрагивает от ощущения теплого, пахнущего Виктором и совсем немного колючего шарфа на шее, утирает щеки рукавом. Перегруженный тревогой разум подкидывает наглую мысль, и Джейс действует до того, как оценить ее.

Он опускает голову, устраивая ее на здоровой ноге Виктора. Утыкается носом в его тощее бедро и забывает про метель на улице окончательно.

Виктор, на удивление, не возражает. Опускает ладонь на его голову и мягко перебирает его волосы.

– Спи, Джейс. Спи.

Джейс послушно закрывает глаза. Сон приходит быстро. Во сне – Виктор, и волшебник, и они вместе заставляют расплавиться весь снег в мире. Или во сне Виктор и есть волшебник? И вместо посоха в руке он держит свою трость с гербовой печаткой дома Талисов? Джейс не знает; в конце концов, это просто игра его подсознания. Он забывает сон, как только открывает глаза.

Виктор спит сидя. Его согретые пальцы все еще немного касаются затылка Джейса. Поддавшись искушению, Джейс чуть трется о них, прежде чем встать.

За окном совсем спокойно; от метели не осталось и следа, и даже вчерашние сугробы явно подтаивают под яркими лучами солнца.

Виктор с утра кряхтит и долго разминает ногу, но ни слова не говорит о том, что это Джейс виноват в том, как сегодня ему особенно нелегко ходить.

– Я сегодня не мерз ночью, – только замечает он в середине дня и хмыкает себе под нос, – Несмотря на отсутствие одеяла.

Джейс кивает, и в следующий раз, когда заходит домой, прихватывает с собой одеяло.

Всю зиму они остаются в лаборатории каждый раз, когда идет снег. Симбиотически спят в обнимку: Джейс успокаивается от присутствия Виктора, а Виктор беззастенчиво греется о Джейса. Объятия действуют удивительно расслабляюще. Виктора легко сгребать руками, легко поджимать к себе, легко дышать, когда его растрепанные волосы лезут в лицо, легко терпеть сонные тычки острыми локтями, легко замирать на всю ночь, чтобы не потревожить его больную ногу.

Джейс думает, что, если бы мог, не выпустил бы Виктора из своих рук никогда. Джейс знает, что нельзя – ни держать Виктора бесконечно, ни думать так.

Нечестно. Неправильно. Виктор только пытается ему помочь, а он... Джейс чувствует себя безнадежно испорченным человеком. Отвратительным другом. Кошмарным партнером. Трепетные ростки в груди по-зимнему черствеют, когда он пытается забить эти чувства поглубже и утонуть в работе.

Джейс забивает эти мысли кузнечным молотом. Работы с металлом много – он отливает детали часами напролет, отлаживает ровные грани, вытачивает руны. Распаляет горн с такой силой, что скрипят болты, а мышцы в плечах ноют в процессе и гудят по утрам, но выжечь все лишнее из себя не удается совсем. Чем больше он смотрит в горячие угли, потрескивающие алым пламенем, тем больше видит в них Виктора. Джейс упрямится и продолжает, пока перед ним, наконец, не высится целая башня из деталей для хекс-врат. Причин прятаться в кузне не остается.

В лаборатории, как всегда, Виктор. Джейс умывается, обтирается полотенцем, слишком уставший, чтобы принять душ, и надевает чистую рубашку. Двигает рукой – рубашка хрустит в рукавах и неудобно натягивается на плечах. Джейс чертыхается под нос. Все бессчетные часы с молотом в руке дали свои плоды.

Виктор втягивает в себя воздух свистящим звуком.

– Что? – Джейс вскидывает руки. Пуговицы трещат на груди, едва удерживаясь.

Смотреть на Виктора до глупого страшно – кажется, он сейчас прострелит его своим пронзительно-янтарным умным взглядом, и моментально узнает на лице Джейса все безжалостно тоскливые, пламенно озорные, истово сердечные огненные образы.

Виктор действительно смотрит – оценивающе, пристально, со странной поволокой в глазах.

– Тебе нужна новая рубашка. Дырки в подмышках – это непредставительно, Джейс, – едко выдает он свой вердикт и отворачивается, сжимая тонкие пальцы в кулак. Его плечи высоко поднимаются от тяжелого дыхания.

Джейс фыркает, ощупывает свои бока и смеется. Остается только признать правоту Виктора.

Они возвращаются к тому, с чего начали: стабилизация кристаллов. Если удастся создать из них устойчивый источник энергии, горизонт возможностей будет стремиться к бесконечности. Они уже набрасывают – мимолетом, когда в обсуждениях рождается идея практического применения – концепты будущих разработок.

Кристаллы сверкают, трещат, искрятся и отказываются поддаваться любой рунической последовательности. Их нельзя использовать в шахтах в таком виде – малейшая неосторожность, и взрывной мощью снесет оба города разом. Сейчас на них нельзя собрать и простейший светильник, и Джейс нервничает все сильнее с каждым разом.

– Контакт ни к черту. Запустим сейчас – снова полыхнет, – Виктор цокает и качает головой. Стол Джейса все еще в гари от утренней попытки, и остается только радоваться, что в этот раз никто не пострадал.

– Должно же работать! – Джейс запрокидывает голову.

– Должно, – согласно кивает Виктор, – но не работает.

– Не понимаю, почему, – Джейс фрустрировано хлопает ладонью по столу.

– Мы разберемся.

Виктор пожимает плечами и возвращается к спайке проводов. Он опускает защитные очки со лба, и на мгновение Джейс забывает даже обижаться на отказывающийся поддаваться их усилиям хекстек – до того умилительно сосредоточенным выглядит Виктор, закусывающий губу, когда перед ним маленькими искрами соединяется под точными движениями пальцев тонкий металл. 

Джейс стряхивает наваждение и проводит ладонью по лицу.

– Не понимаю. Мы рассчитали нормально. Что, если это просто невозможно, и у нас ничего не получится?

– Джейс, – мягко произносит Виктор, выключая паяльник и снова спихивая очки на лоб. Волосы смешными вихрами торчат прямо из-под них, – Что на тебя нашло?

Джейс всплескивает руками в ответ.

– Все ждут от нас новых открытий! А нам, мне, – он трясет головой, – нам нечего показать! Что, если это все, на что я был способен? Без тебя я бы... Без тебя я бы не смог вообще ничего, -тихо завершает он, глотая звуки.

– Джейс, – Виктор придвигает стул ближе, не вставая, и заглядывает ему в глаза.

– Да? – жалобно отзывается Джейс.

Сейчас Виктор скажет, что он прав. Виктор умный. Гениальный. Он не может не замечать, что в последние недели каждый предложенный Джейсом вариант – полный провал.

– Не говори глупостей, – спокойно заявляет Виктор. – Ты и без меня добился впечатляющих результатов. Тебе просто был нужен свежий взгляд, и за несколько часов ты перевернул основы мира.

– Мы, – настаивает Джейс, хоть и совсем вяло, и трет руну на браслете.

Сейчас воспоминание о моменте, когда взрыв в лаборатории обратился вспять, и отказала гравитация, и они парили под потолком, не приносит прежней радости.

– Но если это все? Если больше я ничего не смогу?

– Три процента, – мягко усмехается Виктор.

– Три... процента?

– Три процента, Джейс. Доля успешных проектов в Академии. Неудачи случаются постоянно.

Джейс протяжно выдыхает и трет переносицу.

– Это не помогает, Вик.

– А должно. Джейс, ты ученый. Когда одна теория не работает, ты проверяешь следующую.

Виктор улыбается. Мягко, с пониманием, и так тепло, что в груди посреди всего волнения и бессилия распускаются цветы.

– У тебя все получится, – заключает Виктор, засчитывая молчание в ответ за согласие. – К тому же, бессмысленно тратить время на жалость к себе. Мы пытаемся изобрести науку, которой не существует, не забыл?

Джейс усмехается себе под нос, встает и кладет ладонь Виктору на плечо. Сжимает некрепко, просто чтобы сказать "спасибо", и смотрит на его работу. Спайка удивительно аккуратная, тонкая и гладкая. Джейс хмурится, берясь за один из проводов, с минуту вертит его в руках, гнет и чувствует, как в голове вспыхивают искры.

– Вик, мы используем неправильный металл. Нам нужно что-то жестче. С большей сопротивляемостью. Неудивительно, что они перегорают. Для хекс-врат была важнее скорость, а здесь...

Виктор буквально вырывает проводок у Джейса из руки, трет его между пальцами, подтаскивает к паяльнику. Барабанит пальцами по столу.

– Я знаю, где достать хорошую замену, – уверенно произносит он, – Вот видишь.

– Вижу что?

– Ты еще на что-то годишься, – подначивает его Виктор.

– Это ты напомнил мне не сдаваться. Никакого уныния на пути к прогрессу, да? Мы добьем процент успеха как минимум до пяти.

Виктор усмехается неимоверно довольно.

– За это я тебя и-

Он ловит себя на середине фразы, прерывисто втягивает в себя воздух и не заканчивает. Подбирает трость и идет к двери так быстро, как может.

Джейс не спрашивает – Джейс вообще едва дышит под гулкий стук собственного сердца.

Он обещает себе, что еще обязательно спросит – когда Виктор не будет занят поиском новых материалов, а ему не надо будет, пока мысль не ускользнула, пересчитать все формулы заново.

В потоке экспериментов, за выстраивающейся очередью теорий, которые нужно проверить, тонет весна. Джейс чувствует ее цветение снаружи так же, как и внутри. Виктор тоже бодрится. Солнечный свет и редкие выходные, на которые Джейс неустанно его вытаскивает, хорошо отражаются на его самочувствии – немного светлеют круги под глазами, немного здоровее становится тон кожи, немного выравнивается спина, немного чаще мелькают улыбки. Джейс ловит каждую. Зарисовывает в блокноте, как в самые первые месяцы, но теперь чувствует себя воришкой, прячущим сокровенную добычу под подушкой.

Жестокость реальности обрушивается лавиной. Виктор – обрушивается. Падает, стоя у доски, в совершенно обычный, заурядный день, на полуслове. Трость стучит о пол.

– Вик!

Джейс подрывается к нему, но поймать не успевает.

Виктор не кричит. Распахивает глаза в ужасе, судорожно ловит открытым ртом воздух, тянется дрожащей рукой к ноге, стискивая ткань брюк. Не издает ни звука.

– Я здесь, Вик. Я с тобой. Все будет хорошо. Держись.

Глаза застит. Джейс промаргивается. Подбирает Виктора на руки – тот, стиснув зубы, цепляется рукой Джейсу за воротник и закрывает глаза.

Джейс открывает дверь лаборатории пинком, и бежит – несется – через пилтоверские кварталы. Вес Виктора тянет совсем не так сильно, как душащая тревога, обхватывающая горящее от бега горло тугими корнями.

Он влетает в больницу с криком. Медики реагируют мгновенно. Джейс укладывает Виктора на каталку – он цепляется тонкими пальцами за его рубашку так крепко, что едва не отрывает воротник.

– Я с тобой, Вик, – испуганно до темноты перед глазами шепчет Джейс.

Пальцы Виктора складываются в кулак и отталкивают его со всей силой, на какую он только еще способен.

Виктор дышит прерывисто и отворачивает от него голову, когда за каталку берется санитар. Джейс бежит следом, пока перед ним не закрывают дверь.

– Дальше Вам нельзя, – буднично произносит медбрат, перегораживая дорогу.

– Мне нужно, – возражает Джейс, едва не врезаясь ему в грудь.

– Нельзя, – отрезает он, мягко отстраняя Джейса от дверей. – Вы больше ничем не поможете.

Джейс отходит. Протяжно выдыхает. Сползает по стене вниз и запускает пальцы в волосы. Слезы обжигают щеки.

Что случилось? Как он мог не заметить, если Виктору становилось хуже?

Его приводит к себя голос медсестры.

– Необходимо заполнить документы, мистер...

Джейс вскидывает голову, трет глаза и встает. Ноги дрожат. Он прокашливается.

– Талис. Да, конечно...

– Кем Вы приходитесь больному?

– Партнером, – отвечает Джейс, не задумываясь.

Медсестра спокойно кивает, протягивая Джейсу медицинскую карту. Джейс быстро записывает Виктора под своей фамилией – лучше так, чем выслушивать, что для происходящих из Зауна на прием ведется отдельная очередь. Если вообще ведется.

Доктор выходит спустя самый долгий час в жизни Джейса.

– Как он? – Джейс бросается вперед, хватая его за плечи.

– Ни к чему беспокоиться. Как я понимаю, больной родом... не отсюда.

Джейс хмурит брови и не отвечает.

– Заболевание давно перешло в хроническую форму. Текущее ухудшение состояния закономерно, но не критично. Я выдам Вам лист рекомендаций.

Джейс слушает внимательно, и еще дважды перечитывает малоразборчивые записи на рецепте, пока сидит у постели Виктора.

Виктор просыпается спустя несколько часов, когда лекарства, погрузившие его в сон, перестают действовать. Джейс реагирует мгновенно, быстро отпуская его холодную ладонь.

– Вик! Как ты... как ты себя чувствуешь?

Виктор долго смотрит в потолок. Двигает ногой, морщится, двигает снова. С усилием сжимает ладони. Поворачивает голову.

– Джейс. Что ты здесь делаешь?

– Я... ты в больнице. Тебе стало плохо, и я тебя принес.

– Я помню. И? – голос Виктора звенит странной горечью. 

– И? – повторяет Джейс непонятливо.

– Ты сделал, что мог. Зачем оставаться?

– Я беспокоился за тебя, – тихо отвечает Джейс, – Не мог же я бросить тебя здесь одного!

– Вполне мог.

Джейс решает списать внезапную холодность Виктора на боль. Или на лекарства.

– Ты будешь в порядке. Доктор сказал-

– Я не буду в порядке, Джейс, – Виктор снова смотрит в потолок. – Я никогда не был в порядке. Сколько себя помню.

Джейс отмахивается от этой мысли. Главное, что ухудшение не критично.

Он описывает рекомендации врача и оставляет на тумбочке бумаги.

– Ортез? – глухо переспрашивает Виктор.

– Да. Для поддержки при ходьбе.

– Что-то еще?

– Тебе посоветовали перейти на костыль. Вместо трости. Будет эффективнее.

Виктор поджимает губы – и весь как-то сжимается, как будто становится еще меньше. Молчит.

– Я набросал вариант. Прямо... здесь, надеюсь, ты не против, – Джейс переворачивает рецепт с лекарствами. – И еще доработаю, обязательно. Скажи только.

– Не надо, – отрезает Виктор в ответ.

Джейс растерянно трясет головой.

– Но доктор сказал...

– Не надо, Джейс, – шипит Виктор, – уходи.

Джейс чуть отстраняется. Сглатывает.

– Я не хочу оставлять тебя здесь одного.

– Уходи.

Виктор отворачивается от него, сворачивается, поджимая колени к себе.

– Вик. Я приду завтра. Хорошо?

Виктор не отвечает.

Джейс никуда не уходит. Остается в коридоре, нагло пользуется своим знакомством с Кирамманами, когда вечером к нему подходит один из миротворцев, чтобы выпроводить из больницы, и спит прямо там – сжавшись на узкой лавке.

Просыпается, когда скрипит дверь.

– Джейс.

Виктор смотрит на него ядовито злым взглядом.

– Вик! Тебе еще нельзя вставать!

– Кто сказал? – Виктор не дает ему ответить. Ковыляет мимо, явно с трудом подтягивая правую ногу за собой. – Ты забыл мою трость.

– Я не– Ты не думаешь, что это было не самое важное?!

– Нет.

Джейс трет свои покрасневшие и саднящие глаза: спал он превратно. 

– Хотя бы еще один день. Тебе нужен отдых.

– Ты сам сказал, врачи не видят ничего критичного в моей ситуации.

Джейс тяжело вздыхает – спорить с вбившим себе что-то в голову Виктором решительно невозможно.

– Я помогу тебе дойти. Хорошо?

– Даже не думай снова меня поднимать.

– Прости, – сдавленно отвечает Джейс, вставая рядом и придерживая Виктора за поясницу. Виктор позволяет себе перенести часть веса на него. Они тащатся до лаборатории невыносимо долго, и тишина между ними виснет гнетущим коконом.

– Насчет ортеза... – уже там начинает Джейс.

– Нет.

– Костыль?

– Нет.

– Вик!

– Джейс.

Джейс взмахивает руками.

– Зачем ты себя мучаешь?

Губы Виктора вытягиваются в тонкую линию.

Джейс сжимает зубы так сильно, что проступают желваки. Он машет рукой.

– Знаешь что? Делай что хочешь. Вот, держи! – подняв трость, он впечатывает ее в грудь Виктора, оступающегося на шаг.

– Иди отдохни, – фыркает Виктор в ответ. – Ты совсем не спал.

Джейс чувствует, что вот-вот взорвется. Как нестабильный кристалл. Слишком много всего гудит в голове: тревога, волнение, раздражение, обида, стыд, вина.

Он хлопает дверью, выходя. Останавливается в холле Академии, чтобы продышаться. Думает вернуться, но вместо этого идет в библиотеку, в секцию медицины, и до заката изучает, как собираются конструкции для поддержки моторной функции. 

Вечером в лаборатории Виктора нет. Джейс сгребает их наработки в стопку, вычерчивает механизм ортеза, еще один и еще. На четвертом он засыпает, уронив голову на стол.

Виктор будит его тычком в плечо. Дежавю.

– Не стоило, – говорит он дрожащим голосом.

– Я все равно его соберу. Даже если ты откажешься носить.

– Не откажусь, – выдыхает Виктор, опираясь ладонью на стол, и отводит взгляд. – Можешь снять мерки.

Джейс быстро находит мерную ленту. Едва дыша, опускается вниз, обхватывает ее ногу Виктора на узком бедре, над и под острой коленкой, на середине голени, щепетильно записывая измерения.

Ткань скрадывает трепетность каждого касания, и все равно Джейс не может избавиться от ощущения, что находится непозволительно близко. Не может выдавить из себя желание оказаться еще ближе, выцеловать болезнь из каждой мышцы, прижаться щекой к прохладной нежной коже. Виктор такой тонкий. У Джейса сладко сводит в животе от понимания, что он может обхватить его ногу ладонью так, что пальцы сомкнутся.

Виктор тихо благодарит и никак не комментирует руки Джейса на своем бедре. Отворачивается сразу же.

Стыд хлещет Джейса по щекам. Наверняка Виктор – внимательный, проницательный Виктор, – заметил каждую глупую мысль. Джейс знает, что не умеет прятать то, что горит в груди. Никогда не умел. Колючая тоска, несмотря ни на что, кажется наградой, если Виктору теперь будет легче ходить.

Стынущая в груди боль пригревается в кузничном тепле, когда он гнет металл, подгоняя скобы точно под мерки.

– Я надену сам, – объявляет Виктор, когда Джейс приносит собранную, разве что не закрученную, конструкцию в лабораторию. 

Джейс не возражает. 

Ортез блестит у Виктора на ноге под стать доработанной до костыля трости. Его походка выравнивается после нескольких дней, возвращается к слабой хромоте, какую прежде Джейс наблюдал зимами.

– Спасибо, Джейс, – мягко произносит Виктор, не поднимая взгляда.

Джейс чувствует, как уже начинает скучать по глубокому золоту его глаз.

Золота – другого, неправильного, не умеющего светить изнутри бессловесным пониманием – становится слишком много вокруг. Золотятся в солнечном свете залы Академии, брызжет золотыми отблесками летняя городская площадь, сверкающим золотом блестит тонкая вышивка на платье советницы Медарды. День Прогресса ослепляет.

Им предстоит представлять хекс-врата – до запуска остается совсем немного, и Совет требует их присутствия на главном городском празднестве. Совет требует присутствия Джейса, если быть точным, но Джейс привык умножать свою жизнь надвое.

Виктор поглядывает на подъем к сцене городского зала с опаской. Они не первые – разумеется, главную речь дает Хеймердингер, как и всегда.

Джейс кладет ладонь ему на плечо, перед этим хорошенько потерев ее о штанину – волнение перед публикой его не отпускает, пусть сейчас его и не душит паника, как в первый раз. 

Виктор поднимает усталый взгляд и трясет головой. Почти не говорит, когда они поднимаются на сцену, стоит боком и ежится в ярком освещении. Джейс мимоходом думает, что надо спросить – после, когда они останутся наедине.

Как только они спускаются, между ними возникает советница Медарда. Ее изящная ладонь похлопывает Джейса по груди.

– Ты замечательно справился.

Джейс улыбается, собираясь поблагодарить, но Мэл продолжает:

– Я могу быть уверена, что на вечернем приеме ты будешь настолько же ошеломителен?

Джейс непонятливо поднимает брови.

– На... вечернем приеме?

Мэл бархатисто смеется, несмотря на убийственную серьезность в ее глазах.

– Именно. Там будут все сливки. Тебе обязательно стоит появиться... По моему личному приглашению, – она подступает ближе, почти обжигая его шею дыханием, – В интересах хекстека, конечно же.

Джейс неловко отступает на полшага, сцепляя ладони за спиной, находит взглядом Виктора, с отсутствующим видом о чем-то говорящего с Хеймердингером, и улыбается в его сторону.

– Да... Конечно, мы придем.

Мел кукольно надувает губки и кивает в ответ.

– Я буду тебя ждать, – говорит она на прощание.

– Вик! – Джейс снова хлопает его по плечу. Виктор морщится, – Мы вечером пойдем на прием. Ты... как думаешь, нам стоит переодеться, или?

– Глупости. Ты отлично выглядишь, мой мальчик, – влезает Хеймердингер, но его тут же подзывает другая группка изобретателей, и он, извинившись, отходит к ним.

– Я не слышал, чтобы меня приглашали, – холодно произносит Виктор, разворачивать, чтобы совсем скрыться в закулисье. Джейс идет за ним.

– Это не только развлечение. Это ради хекстека. Нам обоим стоит пойти.

– Нет, Джейс. – Виктор разглядывает свои мыски так, словно на них выписана формула к пониманию Вселенной, – Ради хекстека тебе стоит пойти одному.

Он бросает взгляд за плечо Джейса, на разодетую к празднику толпу.

– Мое присутствие только спутает карты.

– Я не понимаю, о чем ты.

Виктор останавливается, цепко хватает его за шейный платок и подтаскивает к себе, заставляя склонить голову.

– Посмотри на меня, Джейс, – шипит он, – Ты неглупый, правда же?

Джейс смотрит. Перед ним, как всегда, самое прекрасное, что он видел в своей жизни. Щеки горят, и совсем не хочется, чтобы Виктор отпускал его платок. Хочется, чтобы притянул еще ближе. Хочется поймать его дыхание губами, выцеловать дорожку между родинками на лице, смотреть в его умные глаза целую вечность напролет.

Виктор отпускает. Вздыхает, приглаживая волосы назад.

– Когда люди смотрят на тебя, Джейс, они видят изобретателя. Ученого. Человека, обуздавшего магию с помощью технологий. Они видят будущее. Когда они смотрят на меня, они видят заунита.

– Неправда, – неуверенно пытается возразить Джейс.

– Поверь мне, – невесело усмехается Виктор.

Джейс не хочет его заставлять. Они проводят остаток дня в лаборатории, пока с приближением вечера Джейс не начинает мерять помещение широкими шагами. Нервничает.

– Не мельтеши, – слабо усмехается Виктор.

– Я не хочу идти один, – глухо признается Джейс, прислоняясь к доске. Трет вспотевшие руки.

– Ты справишься. Ты же ходишь к Кирамманам.

– Это другое. Я их знаю всю жизнь!

Он не говорит, что госпожа Кирамман своим острым синим взглядом все еще способна заставить его коленки дрожать.

– Тогда держись поближе к ним, – Виктор мрачнеет, добавляя, – Если Медарда вообще тебя отпустит, конечно.

Джейс думает про то, что Мэл тоже будет там, и немного выдыхает.

– Ладно. Ладно, это я могу.

– Ты все можешь. Тебе пора. Я... еще поработаю.

Джейс уже разворачивается, когда Виктор его окликивает.

– У тебя все плечо в меле.

Джейс опускает взгляд и зажмуривается. Идиот. Конечно, у него плечо в меле – он же только что обтер спиной полдоски.

– Иди сюда.

Джейс наклоняется, и Виктор стряхивает белую пыль, затирая ее в ткань глубоко до незаметности. У него удивительно крепкие руки для его хрупкого сложения. Джейс подается ближе к прикосновениям. Виктор смотрит оценивающе, поправляет платок на его шее, который сам и растрепал днем, приглаживает лацканы пиджака.

– Вперед.

На приеме шумно. Мэл подхватывает его, стоит только войти, и проводит, указывая, с кем стоит знакомиться, а с кем – нет. Джейс жмет руки, натянуто улыбается, пьет кислое шампанское, поддерживает бестолковые, в сущности, разговоры, кивками и бессмысленно согласными комментариями.

Когда Мэл приглашают на танец, Джейс отходит к стене и почти моментально получает тычок в бок.

Кейт довольно ухмыляется.

– Первый раз?

– Привет, Тростинка, – устало вздыхает Джейс, – Думал, ты будешь в форме.

Он уже год видит Кейт только так: она так рада зачислению на обучение в миротворцы, что даже спит, кажется, в форме. Сейчас на ней изящное голубое платье, сверкающее каменьями по краю низкого ворота.

– Мама не одобрила, – Кейт закатывает глаза и замечает очевидное, – ты один.

– Виктор решил не приходить.

Кейт зорко оглядывает зал – яркий свет, официанты с фужерами, кружащиеся пары в вычурных одеждах, поблескивающие драгоценности, оживленно общающиеся компании политиков и торговцев, – и отвечает сдержанно:

– Не зря.

Джейс вздыхает, стукаясь затылком о стену, и сжимает плечи, растирая браслет на запястье.

– Ты слишком широкий, чтобы спрятаться, – фыркает Кейт.

– Я не приглашу тебя танцевать.

– Больно надо.

Она поднимается на мысках и заговорщически шепчет ему на ухо:

– В дальнем углу есть тайный выход, за портьерой с символами больших домов. Я тебя прикрою.

Джейс улыбается и говорит "спасибо" одними глазами.

– Заучка, – звонко смеется она ему вслед.

Джейс отдаленно слышит, как она что-то громко говорит Мэл, когда он проскальзывает в указанный проход. Коридор узковат, но Джейс быстро находит выход.

– Как прошло? – интересуется Виктор по возвращении.

– Ты должен уже спать, – беззлобно парирует Джейс, – Я сбежал.

– Медарда не оценит, – хмыкает Виктор, до странного довольный, и перебирается на диван, – Останешься?

Идти домой нет сил, но Джейс смотрит на Виктора, улыбающегося, красивого, чудесного, такого родного Виктора, и выдержать его близость сегодня кажется испытанием еще похлеще. Дымка от шампанского делает Джейса совсем неразумным. Он не может позволить себе все испортить.

– Не сегодня, – он качает головой.

Виктор поджимает губы.

– Тебя кто-то ждет? – голос у Виктора трещит от напряжения.

– Мама, – непонятливо хлопает ресницами Джейс.

– Мои наилучшие пожелания.

Виктор подбивает подушку под головой и вытягивает ногу, не снимая ортеза.

Джейс гасит свет и останавливается у двери на один миг, чтобы посмотреть, как лунный свет заставляет бледную кожу Виктора сиять в темноте.

В их следующую встречу Мэл действительно недовольна ранним исчезновением Джейса. Это не уберегает его от еще одного приглашения, а за ним – еще одного. Мэл уверяет, что для их исследований, в особенности в финансовом смысле, чрезвычайно важно, чтобы его узнавали. Череда званых вечеров и приемов подтачивает их с Виктором рутину, как вода, обтекающая камень, по крупице за раз.

Оказываясь в блестящем высшем обществе, Джейс каждый раз скучает по лаборатории. По тишине, прерываемой только скрипом карандашей, по долгим обсуждениям, по спокойной параллельной работе. Больше всего – по Виктору.

– Пойдем со мной, – взмаливается он, когда лето уже на исходе, и он приглашен на очередной праздный вечер.

– С тобой? – Виктор поднимает взгляд.

– Сегодня.

– Меня не приглашали.

– Я тебя приглашаю.

Виктор фыркает. 

– Не хочу тянуть тебя вниз.

– Ты не будешь.

– Неужели? – Виктор приподнимает газетный лист, лежащий у него на столе, – Ты же золотой мальчик. Человек Прогресса. Как это скажется на твоей репутации?

Джейс шумно сопит. Он видел газеты; в груди рвалось и взрывалось гневом каждый раз, когда в них не упоминали Виктора. Вставляли имена Мэл, Хеймердингера, Кирамманов – но только не человека, без которого ни одно достижение не было бы возможным.

– Пожалуйста, Вик. Я не могу больше ходить туда один, – Джейс проводит ладонью по лицу. – Ты мне нужен.

– Один раз, – смягчается Виктор, – только один.

Джейс мальчишески улыбается всю дорогу до вычурного зала.

Мэл стреляет глазами в него, стоит только войти, и тут же хмурится, замечая Виктора.

Джейс представляет его всем, кто подходит перемолвиться парой слов.

– Это Виктор. Мой партнер, – говорит он с широкой, искренней улыбкой, – Мы всего добились вместе. Его вклад в хекс-врата неоценим.

Виктор сдержанно кивает и пожимает руки, неудобно перехватив костыль левой рукой.

Ответы один за одним опускают с небес на землю.

– Как необычно.

– Вы поразительно высоко поднялись, молодой человек.

– Надеюсь, шампанское не повредит в Вашем состоянии, – взгляд выразительно опускается на ортез Виктора.

– Господин Талис, я убежден, что Ваш личный вклад в прогресс Пилтовера принесет большой успех Вашему дому, – глава одной из ремесленных гильдий полностью игнорирует присутствие Виктора.

– Не ожидала встретить кого-то вроде Вас. Жизнь полна странных случайностей, не правда ли?

– Удивительный успех для Вашего, кхм, происхождения.

Виктор закономерно мрачнеет с каждым следующим знакомством, хотя его ответы сочатся исключительно вежливой холодностью.

Джейс сжимает руки за спиной в кулаки и раздумывает, насколько большой будет скандал, если он кого-нибудь ударит. Мэл подходит как раз вовремя. Музыка уже звучит вовсю.

– Рада видеть вас обоих, – спокойно произносит она, улыбаясь Джейсу, и склоняет голову, – Не пригласишь меня?

– Мы с Виктором...

– О, я уверена, Виктор не возражает, – Мэл улыбается, обнажая ровные белые зубки.

У Виктора остро очерчена челюсть, но он коротко кивает.

– Конечно.

– Чудно.

Джейс берет Мэл за руку. Она впервые предложила ему танцевать, и хорошо, что он провел в доме Кирамманов достаточно времени, чтобы основные схемы танцев, которые разучивала Кейт, отпечатались в голове. Джейс смотрит Мэл через плечо после каждого оборота, проверяя, что Виктор остается на месте.

– Джейс, – мягко улыбается Мэл, кончиком изящного пальчика поворачивая его подбородок к себе, – это невежливо.

– Прости, – неловко мнется он, и послушно смотрит только на нее до конца танца.

Виктора на месте нет. Джейс ищет знакомую узкую фигуру среди других гостей, но быстро понимает, что его нет в зале совсем.

– Господин Талис! Я как раз хотел спросить, – обращается к нему кто-то из торговой гильдии.

– Извините, – быстро отвечает Джейс, – мне пора.

Он нагоняет Виктора на лестнице. Тот только вздыхает, даже не оборачиваясь – узнает по шагам.

– Возвращайся. Я пойду.

– Вик, я не-

– Я предупреждал, Джейс.

Джейс спускается на две ступени перед ним и смотрит снизу вверх.

– Вик, давай вернемся. Я-

– Я не питаю иллюзий об общественном мнении, Джейс. Ты можешь быть золотым мальчиком, сколько захочешь, но все это, – Виктор ведет подбородком, словно пытаясь очертить все здание разом, – не для меня.

– Я не хочу! – Джейс всплескивает руками. – Не хочу быть таким. Я хочу просто быть с тобой. Они все неправы. Ты... ты удивительный, Вик.

Губы Виктора трогает мягкая улыбка. Он приоткрывает рот, резко сглатывает, поджимает губы и наконец отвечает:

– Очень мило с твоей стороны.

Джейс думает только о том, как до дрожи в поджилках хочется его поцеловать.

– Я серьезно. Они все тебя не стоят.

– Но ты продолжишь ходить, – заканчивает за него Виктор.

Джейс опускает голову.

– Да.

– Один.

– Да, – выдыхает он. В груди комом ворочается желание сгрести Виктора в охапку и не отпускать. Стереть все презрительные взгляды, пятнами налипшие на него сегодня, – Прости.

Виктор пожимает плечом – вся его фигура скашивается еще сильнее.

– Просто больше не спорь.

Джейс, виновато свесив голову, придерживает его за поясницу, пока они спускаются по лестнице.

Летняя ночь пока еще приятно холодит кожу. Виктор ежится, и Джейс набрасывает ему на плечи свой пиджак еще до того, как он успевает возразить. Виктор прижимает сжимает несуразно широкие, вдвое шире его самого, края пиджака в кулаке, укутываясь плотнее.

Джейс провожает его до лаборатории.

– Ты перестал возвращаться к себе, – тихо замечает он.

– Все важное все равно здесь.

Виктор усаживается на диван и расшнуровывает ботинки. Джейсу хочется предложить помощь, и он раскачивается на стуле, пытаясь вытолкнуть эту идею. Ей на смену приходит другая.

– Давай снимем квартиру.

Виктор вскидывает брови.

– Мне уже неловко возвращаться к маме, – продолжает Джейс, – и тебе надо спать на нормальной кровати.

– Я уже говорил, – резковато отвечает Виктор, – Желающих сдать мне жилплощадь в этом городе мало.

– Поэтому ты будешь жить со мной, – улыбается Джейс, и ему все равно, если это говорит шампанское.

Ему хочется видеть Виктора в другом свете. Домашним. Хочется готовить ему завтраки. Хочется проводить вместе каждую возможную минуту. Хочется смотреть, как он умывается по утрам. Хочется засыпать, пусть уже и не утыкаясь в его пушистый затылок носом, но глядя на него, каждую ночь, а не только в те дни, когда усталость сваливает их обоих в постель. Хочется быть ближе, так близко, чтобы слиться в единое целое, чтобы никто не мог презрительно поджимать губы и задирать нос при взгляде на Виктора.

Виктор хмыкает. Смотрит в потолок, откинувшись на подушку. Барабанит по краю дивана пальцами.

– Давай поговорим об этом с утра.

С утра разговор так быстро окунает их в работу, что тема переезда не всплывает, но Джейс помнит, и в редкие свободные моменты просматривает объявления о сдаче жилья внаем. Виктор не откажется, если он уже найдет им вариант.

Поиск занимает много времени. Джейс отбирает тщательно: место недалеко от Академии, отсутствие долгих лестничных пролетов, ровное освещение, отдельная комната под домашнюю лабораторию, которую они обязательно устроят, душевая вместо ванной, две кровати. Джейс бы согласился и на одну, но это нечестно. Джейс не может воспользоваться доверием Виктора вот так, и знает, как будет оглушающе стыдно каждое утро просыпаться с туго натянутым возбуждением в штанах. В лаборатории и так это происходит до ужаса стыдно, и Виктор ничего не замечает по чистому везению.

Идеальное место находится. Просторная комната и спальня, солнечная сторона, первый этаж, уютная листва внутреннего дворик за окном – все, что им нужно. Джейс заключает сделку, вносит оплату за полгода вперед, благо теперь финансы позволяют; приносит часть своих вещей, не разбирая половину коробок, расставляет посуду на кухне, стелет простыни и вешает полотенца. На следующее утро приходит в лабораторию практически с рассветом, едва успевая заскочить в двери Академии до первого осеннего дождя, и дожидается Виктора, ерзая, как на иголках.

Виктор появляется спустя полчаса, весь вымокший. Джейс подрывается, стягивает с него шарф и снимает пальто под привычное ворчание из "я могу сам" и "все в порядке".

– Забыл зонт, – пожимает плечами Виктор, – я ходил за молоком.

Джейс ставит бутылку у кофейника и улыбается. В теле все гудит от желания поскорее поделиться новостью.

Виктор переодевается, меняя мокрую рубашку на свежую из тумбочки, – Джейс жадно ловит взглядом проступающие позвонки и россыпь родинок на его спине, – вешает жилет сушиться и ежится.

Джейс накидывает ему на плечи одеяло, наклоняясь, и коротко целует его в острую линию челюсти, попадая между щекой и шеей.

Виктор выпрямляется, натягивается и замирает. Медленно касается шеи и опускает руку. Одеяло сползает с него на пол.

Осознание настигает ползущим вверх по горлу льдом. Джейс отступает на два шага.

– Джейс.

Виктор разворачивается, держась ладонью за стол. Крепко, до побелевших костяшек пальцев.

– Что ты сделал?

Гудящее во всем теле радостное ожидание оборачивается горькой и холодной дрожью.

Все испортил, хочет ответить Джейс, но слова не доходят до языка, и он тупо пялится в одну точку.

– Джейс. Посмотри на меня.

Желудок крутит и в висках стучит. Джейс сжимается, впиваясь ладонью в браслет, и молчит.

Виктор громко вздыхает. Джейс впитывает каждую ноту разочарования в этом звуке.

– Ты случайно, да? Сделал... так?

– Прости, Вик, – наконец выдавливает он из себя.

– Просто задумался, – глухо повторяет Виктор и ерошит свои влажные от дождя волосы.

Джейс чувствует, как у него горит в груди то трепетное и сокровенное, что он не смог спрятать.

– Я не хотел тебя обидеть, Вик.

– Не обидел.

– Я же вижу, – тоскливо бормочет Джейс.

Он видит – опущенные плечи, дрожащие пальцы, дергающийся уголок губ, темно залитые чувствами влажные глаза.

– Все нормально, – у Виктора ломается голос и скулы нездорово розовеют.

– Поговори со мной. Вик, пожалуйста.

Джейс знает, что звучит безнадежно отчаянно, и надеется, что Виктор позволит ему залатать собственноручно распоротое доверие.

– Ты придаешь слишком большое значение случайному поцелую, – вздыхает Виктор, – успокойся.

Джейс закрывает лицо ладонями, делает долгий вдох и снова смотрит на Виктора.

– Я буду вести себя профессионально, – уверяет он, – обещаю.

Виктор впивается пальцами в скобу ортеза.

– Ты говорил, что мы друзья. Решил вернуться к профессионализму?

– Мы друзья, – лихорадочно быстро добавляет Джейс.

Виктор хмыкает.

– Как сложно определиться. Я настолько тебя удручаю?

– Удручаешь? Вик!

– Тогда перестань носиться надо мной, как наседка. У нас много работы.

– У нас всегда много работы.

– Тем более.

Джейс едва не стонет от бессилия. От распирающей изнутри нежности и изнуряющего желания сцеловать с лица Виктора это тоскливо разбитое выражение – тоже.

– Это не было случайно, – выпаливает он.

– Что? – звонко переспрашивает Виктор.

– Поцелуй. Это не было случайно.

Виктор впивается пальцами в свое бедро, натягивая ткань, и сжимает челюсти.

– Джейс. Мне не нужна твоя жалость.

Джейс растерянно моргает.

– Жалость?

– Что еще? – фыркает Виктор. – Это, конечно, высокий жест, но я способен обойтись без жертв с твоей стороны. Я надеялся, что веду себя достаточно сдержанно, чтобы не причинять тебе неудобств. Очевидно, нет, но я отказываюсь принимать от тебя такую... извращенную заботу. Я могу примириться с неразделенными чувствами.

– Чувствами?

Сердце подскакивает к горлу.

– Ты совершенно непробиваемый иногда.

– Вик... – хриплым шепотом просит Джейс, – ответь.

– Я люблю тебя, – со спокойной, практически смиренной грустью произносит Виктор, – Как я сказал, очевидно.

– Я тоже люблю тебя.

Виктор прикрывает глаза.

– Перестань.

– Вик. Я имею это в виду. Я поцеловал тебя, потому что только об этом и думал, я уже сам не понимаю, как долго. Наверное, всегда.

Виктор отдергивает руку, когда Джейс пытается его коснуться.

– Нет.

– Ты не можешь просто сказать "нет"! – пылко возражает Джейс, ухватывая пытающиеся ускользнуть пальцы Виктора, окоченевшие от холода, и держит их между своими руками. – Вик.

– Прекрати меня так называть, – колко шипит Виктор, с силой пытаясь вытащить ладонь, – Ты не можешь меня любить. Не меня.

Вместо ответа Джейс подается ближе и сгребает Виктора в объятия, едва не отрывая от пола.

– Я люблю тебя. Только тебя, – горячо выдыхает в мокрые волосы.

Виктор ершится, отбрасывает костыль, с лязгом ударяющийся о стол, упирается Джейсу обеими ладонями в грудь и вдруг вскидывает голову, впиваясь острым взглядом ему в лицо.

В родном янтаре штормом мелькают недоверие, страх, тоска, злость, понимание и, наконец, всплывает на поверхность запрятанная в самый темный угол разума нежность. Лицо Виктора всегда было красноречивее его самого, и Джейс все выражения наизусть. 

Пальцы на груди сжимают рубашку и больше не пытаются оттолкнуть.

– Джейс, – Виктор мягко и необычно робко зовет его по имени.

– Я люблю тебя, – твердо повторяет Джейс.

Виктор тянется вперед сам, касается своими сухими губами губ Джейса – осторожно, медленно, словно все еще верит не до конца. Джейс отвечает мягко, прихватывает узкую губу Виктора своей, блаженно прикрывая глаза. На вкус Виктор ощущается дождем, и мятой, и кофе, и электрическими разрядами, и чернилами, и сухими бумагами, и Джейс понимает, что все эти слова неправильные, потому что на вкус Виктор ощущается как счастье.

Виктор царапает его губу острым клычком и тут же отстраняется.

– Все хорошо, – Джейс давится нежностью, распирающей изнутри.

– Без тебя знаю, – хмыкает Виктор, делает глубокий вдох и приникает к нему снова.

В этот раз иначе. Быстро, нагло, жадно, будто Джейс может передумать и убежать. Толкается в рот горячим языком – Джейс не удерживается от сжатого стона в поцелуй.

Хочется зарыться пальцами в волосы Виктора, взять его лицо в ладони, но Джейс крепко держит руки вокруг него, не давая упасть. 

Виктор, не обремененный такой задачей, обнимает за шею, нахально влезает пальцами в аккуратную прическу, дергает назад, заставляя запрокинуть шею и ахнуть, когда горячий рот Виктора прижимается к шее, а язык размашисто мажет от подбородка к мочке уха.

– В-вик!

– Да, Джейс? – деланно серьезным тоном спрашивает он. Чуть отстраняется, хитро и довольно сверкая глазами, и Джейс думает, что одного этого было достаточно, чтобы влюбиться – еще тогда, в самый первый день.

– Я люблю тебя, – снова повторяет Джейс.

Виктор зарывается носом ему в плечо.

– Я тоже. Ни к чему повторять.

– Я люблю тебя, – улыбается во все тридцать два Джейс и коротко чмокает его в висок, – и буду повторять постоянно.

– Ты невыносимый, – бурчит Виктор, щекотно водя носом по его шее, и в отместку прижимается губами так плотно, так интенсивно, что наверняка оставляет на коже след.

Джейсу плевать. Он гладит Виктора по спине, и все остальное не имеет значения.

Виктор требовательно тянет его за волосы снова, привлекая к себе, и Джейс подставляется весь, и целует, целует, целует его в ответ.

Они не считают, сколько времени проходит, но шум дождя за окном утихает и лабораторию заливает светом. Виктор опирается на Джейса сильнее, и Джейс доводит его до дивана. Дотаскивает, не расцепляя ни рук, ни губ.

Виктор тяжело переводит дыхание, когда Джейс устраивает свою голову на его плече и заглядывает в глаза снизу вверх.

– Я снял нам квартиру, – разморено шепчет он, – хочешь посмотреть?

– Нет.

У Джейса сердце ухает в груди, и в голове успевает пронестись сотня мыслей о том, в чем он ошибся, когда Виктор продолжает:

– Хочу переехать, – он целует его в макушку и коротко смеется, – Ты бы себя видел.

– Не смешно.

– По-моему, очень.

Пальцы Виктора ловко проскакивают между пуговицами рубашки – Джейс узнает, как беспощадно Виктор умеет щекотать, пока давится смехом, утыкаясь в острое плечо лбом.

В конце концов Виктор усаживается работать, но Джейс поглядывает на не сползающую с его лица мягкую полуулыбку, и все чертежи рассыпаются на несвязные линии.

Он откладывает карандаш и раскачивается на стуле.

– Пойдем домой?

– Только середина дня!

– Будем считать, что это за все сверхурочные часы разом. Пойдем, – просит Джейс, и Виктор ему не отказывает.

– Заберем мои вещи?

– Ты пустишь меня к себе? – Джейс округляет глаза и едва не сваливается, забыв коснуться ногами пола.

Виктор смеется. Джейс готов слушать этот звук вечно.

– Кто-то же должен тащить коробки.

Джейс вскакивает, готовый перевернуть весь мир даже без рычага, подает Виктору сначала костыль, потом пальто, завязывает на нем шарф и нахлобучивает сверху свою шапку. Виктор фыркает, но не возражает.

Комната Виктора в общежитии оказывается скромной до неприличия: узкая кровать, тумба, хлипкий стол, нагруженный стопкой книг и тетрадей, крошечный шкафчик.

– За раз управимся, – обещает Джейс. Ящики они захватили еще из лаборатории.

Виктор шлепает его по ладони, чтобы не мешался, и Джейс послушно сидит на кровати, жадно следя за тем, как Виктор кропотливо утрамбовывает книги по размеру, складывает два комплекта одежды с бельем сверху и заполняет остаток второго ящика мелочами из тумбы – в основном, лекарствами, но Джейс не разглядывает и не расспрашивает. Границы сотрутся сами собой, когда они будут жить вместе.

Джейс подхватывает ящики быстрым и легким движением. Виктор следит за тем, как напрягаются у него мышцы на руках, и довольно хмыкает.

Идти недалеко. Под мерный стук костыля о мостовую Джейс беззаботно лопочет о том, как устроена квартирка, словно Виктору не предстоит увидеть ее уже через десять минут.

– Не порти сюрприз, – Виктор слабо тыкает его в бок и улыбается, улыбается, улыбается. Джейс ошалело улыбается в ответ, и тяжесть в руках не мешает ему мысленно парить над городом.

Джейс задергивает занавески. Виктор занимает левую половину шкафа в спальне. 

– Мне нравится, – тихо говорит он.

Две отдельные кровати он оценивает долгим взглядом.

– Так лучше, – заключает, вздыхая, и садится на самый краешек, отставляя костыль.

Джейс опускается на пол рядом с ним и берет его за руку.

– Я же не знал. Ты не хочешь спать вместе?

Виктор отводит взгляд.

– Не хочешь? – переспрашивает Джейс, потому что, когда они целовались в лаборатории, и он прижимал Виктора к себе, ему отчетливо чувствовалось, как Виктор хотел . Точно не меньше, чем он сам.

– Мало удовольствия в том, чтобы спать со мной, – хмыкает Виктор, потирая бедро.

– Мне всегда нравилось. Спать с тобой. В смысле, просто спать, – щеки предательски начинают гореть, – но и остальное понравится тоже.

– Сомневаюсь.

– Я не сомневаюсь. Я давно хотел.

– Реальность будет отличаться от воображения, Джейс.

– Реальность будет лучше. Ты настоящий.

Джейс прижимает ладонь Виктора к своим губам, целует каждую костяшку, жарко прижимается губами к запястью. Виктор отрывисто выдыхает.

– Джейс...

– Я люблю тебя, Вик.

– Теоретически.

– Я готов доказать на практике, – Джейс оставляет еще один поцелуй и запоминает чувствительное место по тому, как Виктор вздрагивает, и его узкие брюки очерчивают несомненность желания.

– Физическая нагрузка, – с сомнением начинает Виктор, и возмущенно вскидывает брови, когда Джейс перебивает:

– Сделаем все, как ты захочешь. Остановимся, если захочешь. Главное – чтобы тебе было хорошо.

Джейс целует его в коленку через ткань брюк. Виктор фырчит.

– Не собирай грязь.

Он поднимается снова под удивленным взглядом Джейса.

– Я в душ. И тебе советую, – Виктор прерывает не успевшее сорваться с языка предложение взмахом ладони, – Не так быстро. По очереди.

Джейс глупо улыбается первые пять минут под шум воды. Потом – потеет, сдвигая неожиданно тяжелые кровати вместе в центре комнаты, и вымыться точно стоит, и лучше холодной водой, потому что воображение складывает из разрозненных воспоминаний невыносимо убедительную в своей привлекательности картину Виктора, стоящего под струями воды.

Виктор выходит одетым – когда только успел захватить с собой рубашку и брюки? – но уже без ортеза, который несет в руке. Хмыкает при виде наспех сооруженной Джейсом общей кровати и, откинув покрывало, садится на край.

Джейс моется быстро. Тугое напряжение в паху ослабляется, но не пропадает. Еще бы. Виктор ждет его в комнате.

Джейс выходит в одном полотенце на бедрах – он свою одежду еще не разбирал – и надеется, что это не слишком. Ему хочется Виктора, всего, целиком, но он готов ждать столько, сколько потребуется.

Виктор смотрит на него жадно и голодно . Джейса так поглощает выражение его лица, что он не сразу замечает, что Виктор обнажен. Совсем.

Худощавое бледное тело, повсюду усыпанное родинками, редкие белесые шрамики, выступающие позвонки и ребра, легкие синяки от скоб ортеза на правой ноге, угловатые плечи, острые коленки, узкие бедра, впалый живот. Джейс шумно втягивает воздух. Он никогда не видел ничего красивее.

Виктор сидит, выпрямив спину и сложив ладони – не столько прикрывается, сколько выжидает.

Слова срываются с губ одновременно:

– Ты такой красивый.

– Не передумал?

Джейс опускается рядом с ним и берет его лицо в ладони.

– Я никогда не передумаю.

– Джейс... – дребезжаще зовет Виктор и тянется вперед за поцелуем.

Джейс целует его горячо и трепетно, вжимая в себя.

Виктор обнимает неловко – его тощих рук не хватает, чтобы обхватить Джейса целиком, но он цепляется за плечи прохладными пальцами и подтягивается ближе.

– Дай мне тебя согреть, – жарко шепчет Джейс ему в рот. Виктор запрокидывает голову, подставляя шею под горячие губы, и мелко дрожит от каждого касания.

Джейс бережно тянет его за собой, укладывая. Что-то упирается в бок. Он выуживает из-под себя бутылек с вязким маслом и мальчишески краснеет.

– Откуда ты-

– Достал из своих вещей, пока ты мылся, – Виктор усмехается и щиплет его за руку, – Не отвлекайся.

Он забирает смазку из рук Джейса, послушно возвращающегося к поцелуям, и стаскивает полотенце с его бедер. Джейс выцеловывает Виктора всего. Ведет губами по линии скул, шее, тонким ключицам, плечам, груди с редкими волосками, возвращается к губам. Пытается спуститься ниже, расцеловать Виктору бедра, но он тянет его за волосы вверх, и Джей поддается.

Напряжение между ними тяготеет и накаляется, подкрепляясь с каждым мокрым прикосновением рта к коже, с каждым рваным вздохом и содрогающей тело волной возбуждения. 

Виктор кладет ладонь на член Джейса, проводит несколько раз, срывая с губ протяжный стон, кусает за мочку уха и шепчет низким голосом:

– Развернись.

Джейс подставляется под его руки, под ловкие пальцы, под холодящее кожу масло и влажные касания. Разводит ноги. Виктор скользит пальцами между ягодиц, растягивает его технично и уверенно. Выверенно, точно зная заранее, как надавить и как двигаться, чтобы у Джейса поплыло перед глазами и он мог только стонать в подушку, сжимая простыню в кулаке.

– В-вик. Вик, я люблю тебя.

– Я люблю тебя, – ласково отзывается Виктор, прижимаясь губами к его спине.

– Вик, я– мне– Вик– пожалуйста-

Слова путаются на языке. Виктор понимает. Пальцы выскальзывают, оставляя тянущую пустоту. Только на мгновение. Виктор бесстеснительно переносит весь вес на Джейса, забираясь сверху. Вжимается всем телом, и одно это ощущение Виктора так близко способно запустить ярчайший фейерверк под веками.

Виктор возится, помогая себе ладонью, и фыркает, когда соскальзывает в первый раз по вымазанным в масле ягодицам. Джейс податливо выгибается, подается назад. Упирается лбом в подушку и выстанывает симфонию из "люблю" и "Вик".

Толкается Виктор резкими, рваными движениями, косо, без четкого ритма и амплитуды. Шумно прерывисто сопит ему в лопатки и иногда смазано прижимается губами. 

Джейс не думает об этом – Джейс не думает вообще. Перед закрытыми глазами синими вспышками мелькают формулы, распадающиеся на символы и буквы. Буквы складываются в имя Виктора. Символы обрисовывают его лицо. 

Джейс поворачивает голову до боли в шее, ловит темный янтарный взгляд и кончает с бессловесным вскриком, обильно заливая простыни.

Виктор упирается в его плечи ладонями, сдавленно шипит "лежи" и толкается еще два раза, прежде чем отстраниться. Спине становится влажно, и Виктор откидывается на подушку рядом с ним, потирая бедро.

Джейс промаргивается, поворачиваясь набок.

– Тебе не больно?

– Спазм. Ты слишком тугой. Переживу.

– Это ненадолго, – лепечет Джейс в ответ, и уши тут же начинают гореть, – То есть. Надеюсь. Наверное.

– Это ненадолго, – смеется Виктор, когда Джейс сползает и целует его в колено, в бедро и в выпирающую тазовую кость, – Все хорошо.

Он ерошит Джейсу волосы, подзывает лечь обратно и устраивается на широкой груди. Задумчиво водит кончиками пальцев по руке. 

– Мы не использовали вторую кровать, – замечает с усмешкой. 

Джейс улыбается ему в макушку и расслабленно перебирает его волосы. 

Виктор внезапно дергается и тянется встать.

– Вик? – Джейс растерянно моргает.

– Я понял, – сбивчиво отвечает он, – Дошло, как выстроить резонанс при задуманной скорости и силе воздействия. 

Джейс останавливает его, кладя ладонь на плечо. Смотрит широко распахнутыми глазами. Если догадка будет верной, это сдвинет их исследование на следующую стадию.

– Как?!

– Вращение панелей– Надо удвоить расстояние, или утроить, я запишу и объясню, дай встать-

– Я принесу бумагу, – быстро отвечает Джейс, едва не сваливаясь с кровати.

Пытается накинуть полотенце, но оно скользит по влажной от пота, масла и спермы коже. Джейс роется в своих коробках, не влезая в вещи Виктора, пока не выуживает блокнот и карандаш. По пути назад к кровати его разбирает смех.

Виктор смотрит на него, голого, с безумным взглядом и блокнотом в руке, и хихикает так весело, каким Джейс не видел его никогда.

Они разбирают идею до заката, когда Джейса начинает клонить в сон, так и не одеваются, лениво моются, снова по очереди, гасят свет и устраиваются на незапачканной постели: второй комплект простыней Джейс еще не забирал.

Виктор забирается на Джейса целиком и укрывает одеялом их обоих.

Джейс целует его в висок и осоловело счастливо улыбается.

– Почему ты не хотел? – спрашивает он шепотом.

Виктор тихо хмыкает.

– Не был уверен, что ты не пожалеешь. Что можешь всерьез хотеть меня, – он ерзает, словно ему неуютно в собственном теле, – Малопривлекательное зрелище.

– Виктор, – Джейс берет его лицо в ладони, – Ты самый красивый на свете.

Виктор долго смотрит ему в глаза. Не спорит. Прижимается своим лбом к его, закрывает глаза и замирает.

– Я люблю тебя, Джейс.

– Я люблю тебя, – повторяет Джейс, вкладывая в слова всю нежность, копившуюся в нем годами.

Виктор отстраняется, трется щекой о его плечо и устраивается для сна.

Джейс обнимает Виктора обеими руками, втягивает запах его волос и проваливается в сон.

Ему снится целая жизнь. Падающий снег, золотой город, синие вспышки магии, кристаллы хекстека, помпезные приемы, недопитый кофе, шумные толпы, тихие осенние вечера, мамина улыбка, смех, слезы, пот и кровь, больничные коридоры, весенний дождь, чертежные листы, карандашные опилки, летняя духота, гарь и копоть, двери и ключи, металл и стекло, дом, горячее дыхание и трепет прикосновений. Сотни переменных в уравнении, и Джейс знает, как его решить, как свести все под общий знаменатель янтарных глаз Виктора, его умной усмешки и аккуратных движений пальцев.

Джейс знает, что решением будет любовь. 

Джейс – любит.

Ни одно уравнение больше не кажется неразрешимым.