иуда

решила впервые за много лет написать какое-то авторское слово перед текстом, потому что много всяких сомнений у меня было, когда я его дописала. не слишком ли много? не слишком ли тяжело читается? не слишком ли там меня? я всегда пишу о поиске себя, о людях, которые в этом поиске помогают, о любви как о каком-то абсолюте. этот текст не такой. или такой, но лишь отчасти. он немного злой, резкий, потоковый — я ни разу за написание не подобрала какое-то слово, писала просто то, что писалось. он из-за этого raw и немного unedited. и его прочитает три калеки, и его прочитаю я, когда немного остыну. четверостишие в эпиграфе — написала на рандоме уже перед тем как выкладывать, но я такое могу сказать про каждую строчку текста. и всё же этот словесный — мой ребёнок. самый, возможно, любимый из всех, за все те минусы, что я могу ему приписать. мне будет очень приятно, если вы поймёте, о чём он, о чём я, а если не поймёте — это нестрашно, всегда будут другие тексты, всегда будет какая-то новая версия меня.

(See the end of the work for more notes.)

Work Text:

теперь далеко холодное море,

штормовое, оно цвета глаз твоих,

пусть метель хмуро ночью воет,

ты — моё солнце белой весны.

— таааак, — задумчиво тянет галина васильевна, — кислов, к меленину пока, потом подумаем, куда вас, предупреждаю, баловаться будете — рассажу, — с подачи первой учительницы ваня с егором и знакомится, первого сентября в восемь утра.

мальчишек у них больше, чем девчонок, к тому же, егор кажется ване очень похожим на него самого, тоже обособленно держится, пока все вопят, сам ни к кому не лезет, игрушками не понтуется, только, в отличие от вани, егор не какой-то затравленно и по-тоскливому одинокий, а горделиво что ли, свободно, егору уже семь исполнилось, и он складно читает — наверное, поэтому в первый школьный день цепко держится за какой-то сборник.

— чё читаешь? — ваня никогда в жизни ещё разговор не начинал, с егором захотелось, будто знает, что его никто не оттолкнёт.

— «чёрную курицу».

— фигаааа, могёшь, — это коверканье ваня от дядь саши подхватил, маминого неудавшегося ухажёра, которого она приводить перестала с месяца два назад, — и как тебе? нравится?

егор откладывает сборник, улыбается, начинает рассказывать, ваня почему-то неотрывно слушает, хотя самому уже мама эту сказку раз десять читала. егору какие-то моменты не нравятся, и ваня с ним не согласен — сначала ругаются, потом их ведут на линейку и — всю линейку — они шушукаются и смеются будто знакомы всю жизнь, егор замолкает только когда выпускник, игорь, проносит на плече их одноклассницу анжелку. ваня тихонько присвистывает, смекнув, что к чему, и егор небольно пихает его в бок. так, остаток первого дня они проводят в сцепке, а на выходе из школы замечают, что егоров отец беседует о чём-то с ваниной мамой, они смеются как старые знакомые, и у вани приятно от маминого смеха теплеет в груди.

— о! как получилось, — поправляет меленин-старший старомодные очки, — они уже и спелись. ладно, ларис, спасибо за наводку, обращусь ещё, а то затылок меня аж кошмарит.

домой ваня идёт довольный, мама покупает ему пару кусочков пиццы и колу, крепко и добро держит его за потную ладошку, и, сидя на диване в красноватом нижнем свете гостиной, он думает о том, что теперь он совсем взрослым стал, в свои-то шесть лет, и хвастается этим маме.

— эх, большой ты мой, посмотрю, как завтра на уроки будешь вставать.

ваня хохочет, когда мама ему длинными ногтями проводит в щекотке по животу. из открытого окна пахнет осенним белым морем. кола в стакане потеряла пузырьки и потеплела. от мамы пахнет шанелью. ваня вглядывается в неровный стоптанный ворс ковра и думает: «вот бы запомнить этот день на всю жизнь».

а уже на следующий ваня впервые в жизни оказывается втянут в драку — после школы всем классом они отправляются на «яблочко», небольшой склон за школьным стадионом, где только ржавые совковые медные трубы и пустырь, на котором старшие по вечерам гоняют в футбол. сева, тощий и нескладно длинный, смотрит на ваню, выросшего за егоровой спиной, как на грязь под ногтями — это обижает:

— чё ты смотришь?

локонов только плечом ведёт:

— да так, не думал, что сынок шлюхи тоже с нами захочет.

у вани белеет перед глазами:

— чё сказал?

— повторить?

— урод!

ваня никогда раньше не дрался, даже по-детски с наташкой, дочкой дядь саши, им, пока родители вынуждали общаться, больше нравилось лего собирать, чем друг дружку мутузить. к тому же, наташа — девчонка, она бы так запросто ваню на спину не опрокинула. и так нещадно закидывать кулаками — тоже не стала бы.

— отошёл от него!

севу с вани кто-то сбивает, ване поначалу кажется, что это егор, но егор садится на корточки рядом с местом, где ваня валяется, и сухими салфетками дерёт ему лицо, кровь неумело вытирая, больно, сука.

— подними меня.

к этому моменту севу уже уводят кудрявые девчонки с бантами больше головы, у него там всего-то фингал под глазом и бровь рассечена, а носятся с ним как курицы-наседки, фу.

навстречу ване с егором бежит боря хенкин, на задней парте третьего ряда сидит, крупный артистичный мальчишка, который сегодня на математике больше всех отвечал.

— кислов, ну что ты кислый такой? — вот бы он себе этот артистизм в жопу запихал.

ваня хмурится:

— отстань от меня, ментёныш.

боря вскидывает светлые брови, но не обижается, только руку протягивает, чтобы помочь встать.

ваня думает, что зря его обозвал:

— извини.

боря пожимает плечами, по-взрослому очень:

— бывает.

егор тоже поднимается, отряхивает с себя несуществующую грязь и нервно поправляет лямки рюкзака:

— а пойдёмте к моему папе? он нас чаем напоит.

и так они втроём оказываются в холле единственного в их не-совсем-курортном-городе отеля, слушая причитания старшего меленина, ищущего в полках на ресепшене аптечку:

— ох, ванюша, и что мы мамке твоей скажем.

у вани вся грудь и весь живот в тумаках, несколько ссадин на щеке, правая рука болит аж до скрежета зубов, и лоб, и рёбра, и даже честь с достоинством болят.

— ничего, — ваня дуется, бурчит.

— это ж как? ничего? ты вон влез куда.

— понимаете, он мою мать назвал... — ваня не знает, можно ли такое говорить взрослому, мама бы назвала эти слова плохими и шлёпнула б его по губам, — назвал в общем.

егоров папа похож на егора. точнее. наоборот, но. он тоже смиренно и спокойно вздыхает на ванин бубнёж. руки у него только половчее и мягче, когда он с вани смывает кровь.

боря подаёт голос:

— хочешь, — он несильно хлопает по ваниному плечу, — мы проучим этого... локона?

егор прыскает со смеху:

— как ты его назвал?

боря снова по-взрослому плечи жмёт:

— ну, у него же локонов фамилия. значит, локон. сокращение типа.

егоров папа тоже посмеивается:

— эх молодёжь, — и убирает аптечку назад, когда ваня приведён в человеческий вид, — мы тоже таким баловались.

егор хмурится:

— и что? тебя мелом называли?

— нет, — отец ехидно улыбается, — но себе ты уже выбрал.

меленин старший возвращается к работе, а ваня задумчиво чешет затылок, краснея:

— а что обязательно кем-то другим становиться? имя новое и всё такое.

егор беззлобно хлопает его по коленке:

— ничё ты не становишься другим, роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет.

боря хмурится:

— чё?

и ваня смеётся:

— эт шекспир, неуч.

— ты типа… умный? или как?

— или как! — огрызается ваня, спокойнее добавляет: — егор мне рассказал уже.

боря смеётся, перманентная морщинка у него на лбу разглаживается, и ване кажется, что так боря хорошеет, поэтому язвит:

— а ты на пельмень похож. только это. хенкалина. понял? хенкин типа и хинкали. егор, как это самое… слово называется?

— каламбур.

— во! так чё ты, хенкалина, понял?

— понял, кис.

— э!

— не экай!

и ване кажется, что с борей он точно будет ввязываться в драки каждый день. уже замахивается кулаком, но боря уворачивается, а егор сбегает от них, и когда возвращается приносит чай и шоколадку с фундуком. так, сидя на диване у лестницы за ресепшеном, они и начинают втроём дружить. делить не только шоколадку с фундуком.

правда, летом перед вторым классом ваню отправляют к двоюродным тёткам за город, поэтому ни мела, ни хэнка он почти все эти бесконечных для семилетки три месяца не видит — тем слаще возвращение в осень к ставшим выше и темнее на приморском солнце однокашникам.

перед линейкой втроём едят сухой роллтон, запивают ежевичной газировкой за тридцать рублей и весёлые и смешные препираются друг с другом всю торжественную часть под злобные взгляды оксанки, бориной сестры.

— слышь, хенкалина, отвечаю, сеструха твоя меня ненавидит, — со знанием дела говорит ваня, когда она отворачивается.

— эт у нас семейное, кис.

— слышь блин!

егор их еле расцепляет, закатывая глаза, и просит помолчать, потому что анжела стих в микрофон зачитывает, что-то про ласточек, свободное небо, море — ване до фонаря, он не особо понимает, что общего это имеет со всей школьной лабудой. ещё ване и на анжелу до фонаря, на оксанку тоже — девчонки у них, конечно, странные. наташка, вот, тоже. все никакущие. одинаковые и скучные, даже заводила-ритуля, самое большое из позволенных себе баловств — накрасить маминым блеском губы.

ваня оборачивается, все о чём-то шушукаются: это мальчишки уже обсуждают шалости над девчонками. от вани не укрывается, как илюха на наташку заглядывается, а мел, очевидно, на анжелу, и даже толстый, то есть паша, на оксанку залипает, пока локон ритуле что-то с высоты своего роста нашёптывает.

— кис, блин, да чё ты дёргаешься, — боря шикает почти раздражённо, и ваня от такого реально затихает, вглядывается в хэнково лицо. — вань?

— ничё, — пытается расслабленно вернуть взгляд на анжелку у микрофона и не может.

боря смотрит не на девчонок, а на ваню.

и ваня тоже зачем-то смотрит на борю.

ваня продолжает сидеть с егором, у них первая парта, ваня всегда у окна, но в этом году прямо за ним теперь сидит боря — и иногда передаёт всякие записочки, обыкновенные рваные клетчатые листы с какими-то накорябанными зелёной ручкой рожицами. в один из дней ваня замечает, что мел такие же передаёт анжелке. дурак. анжелка разве над котороботом в шляпе-ананасе посмеётся?

на каждой перемене мел сбегает доставать анжелку, ближе к зиме даже начинает провожать её до дома или куда-то, откуда её потом папа на машине заберёт, рюкзак её розовый в красных сердечках таскает, егор, наверное, думает, что ваня этого не замечает — фиг там, он внимательный и зрение у него как у кошки, ну, то есть, хуйня на самом деле, зато в темноте видит всё, а темнеет-то теперь рано.

— ну и нам обязательно за ними следить?

ваня на такие борины заявления только фыркает:

— а сам-то как думаешь? у тя ж батя коп, — ваня это слово подслушал в каком-то мамином сериале по «домашнему», — ты разве не по его стопам пойдёшь? надо научиться слежке, хенкалина.

боря на это только устало вздыхает, ваня оборачивается на него, недовольно носом шмыгает и слегка пихает хэнка в грудь. тот никак не реагирует, всё на его голые ладони косится.

— холодно, — говорит боря спустя минут пять от слежки. за это время егор только успел какую-то историю насочинять, а анжелка его — кинуть в пока небольшой сугроб, мел ударился явно, но подпрыгнул на месте и дальше пошёл, слегка отряхнувшись. во дебил.

— ну немножко ещё совсем.

ване и самому безрадостно уже это всё, ему просто почему-то хочется знать, что такого мел нашёл в… этом всём. ему ж только-только восемь исполнилось, рано голову терять. мама так говорит.

спустя минуту ваня чувствует, как его нагло поднимают за капюшон, рядом в таком же положении висит боря, их разве что лбами не сталкивают:

— мелюзга, вы тут чего по кустам шкеритесь?

гендоса весь город знает, он в этом году перешёл в выпускной класс, а вместо института ему все пророчат локоновский диспансер. на классных часах второй год подряд им рассказывают о вреде наркотиков и гену первым же в пример приводят, мол, был такой хороший славный мальчик, музыкалка, конкурсы, тыры-пыры, как мать умерла — так и прежний генка умер, отец его не контролирует, сам бухает, а гена по диллерам шляется и дозой не брезгует. от него и сейчас сладимо пахнет солодом и петрушкой, и он весь какой-то щербатый, кудрявый, с ямочками абсолютно несерьёзными в щеках.

— э, а ну пусти, — боря начинает вырываться, и ваня решает последовать его примеру, вдруг мел засечёт! но гена и сам уже ставит их на место и с высоты своего тинейджерского полёта смотрит на них издевательски. — ну, чего тебе?

гендос вздыхает:

— пацаны, нычка у меня здесь, шли б домой, мамины супы хлебать. а ты, — средним пальцем боре в лоб упирается, — батькý своему ни слова, усёк?

— усёк, — бухтит хэнк, потирая место, куда, явно больно, ткнул гендос.

так они и отправляются в сторону дома, общую, потому что живут в двух дворах друг от друга. в молчании доходят до перекрёстка, который их разделит, как вдруг боря выдаёт:

— я отцу сказал, что твоя мама классно стрижёт. он, может, заглянет к ней в салон на днях.

ваня не понимает, зачем ему эта информация.

боря продолжает, по-своему считав, что киса притих:

— слушай... а чего ты взъелся? мел... он же не только твой друг, что ты вцепился в него так. нравится ему анжелка и пусть нравится.

— да вообще ж не об анжелке речь!

ване хочется подраться, аж костяшки пальцев чешутся и глаза щиплет. ну вот как боре, у которого такая семья именно что крепкая, объяснить, что егор, может, его родная душа? да, у мела может и полная семья, совсем как у бори, но мама не авось какая, а отец такой же печальный художник, как и его, ванина, мама, два несчастных взрослых, которые не смогли отсюда выбраться, с двумя несчастными детьми, которые только и хотят, что остаться. и это страшно в начинающемся взрослении — что егор больше не одинок в своём плавании, его к анжелкиному берегу прибило, и как выплыть из этой бухты одному ваня не знает.

— кис.

ваня никому ещё так не грубил:

— да отъебись ты уже от меня.

рук не чувствует совсем, ноги в ботинках промокли то ли от снега, то ли от нервного ледяного пота, мама в кухне даже не слышит, как он вернулся, тут же в ванную ныряет, закрывается на шпингалет и считает до десяти, не выходит, злоба на себя самого пробивается — собственные бёдра кулаками херачит, больно так, что кажется он себе сейчас кости сломает. не ломает, конечно, только драму и умеет ломать.

ужин очень вкусный, предпраздничный, но ваня его съедает хмуро и без аппетита. завтра утренник в школе, и мама думает, что ваня просто волнуется — ему выступать, и для этого выступления мама аж до часу ночи дошивает костюм кота базилио. а ваня за стенкой никак не может уснуть. и всё равно он просыпается восьмилетним, даже если сон его не отдалил от взросления.

это даже хуже, чем быть семилетним, может, оно вообще никогда не становится лучше.

они всё так же с пацанами где-то носятся после школы, на «яблочке» или около мыса, придумывают себе какие-нибудь игры, в основном, за сюжеты отвечает мел, зато всякие инструменты им сооружает хэнк — то меч из веток, то щит из листьев, а ваня. ваня исполняет — поёт подслушанные в маминых мюзиклах песни и забирается на деревья, откуда его за ногу боря стащить пытается. они всегда вместе, пока на горизонте не появляется анжелка, тогда егор их оставляет, убегает к ней, и ване все их игры кажутся глупыми забавами, когда рядом нет главного сказочника.

недобор сказок ваня компенсирует реальностью — боря очень даже приземлённый и у него всегда есть деньги, потому что отец даёт, а отцу — дают на лапу. боря водит ваню в кино и в парк. в парке — дядь саша тестирует на них комнату страха, 5D кинотеатр и ещё всяческую шелуху. когда парк закрывается в очередном сентябре, боря продолжает таскать туда ваню просто так.

— просто чтоб ты знал, у меня только отец в ментовке работает, — они делают гербарий в гараже, где раньше был парковый склад, дядь саша туда диван затащил и всякие штуки, которые жаль было выкидывать, воздушный хоккей там, мигающий фиолетовым и зелёным автомат с мягкими игрушками, мягкий круг с дротиками. — так-то дед у меня инженер, может, я лучше в него пойду.

ваня улыбается:

— а у меня дед поэт.

— круто.

— ага, я его люблю.

боря задумчиво закусывает губу:

— словоохотливость по наследству передаётся?

ваня откровенно ржёт:

— я свою белиберду не от крови, а от балды несу.

теперь уже ржёт и боря. морщинка вот эта, глубокая складка на лбу, пропадает в очередной раз, брови будто приподнимаются, и у бори тоже, оказывается, проявляются ямочки, как у гендоса, например. ване неловко, что он его так разглядывает, поэтому он опускает глаза назад в гербарий. боря хенкин красивый. и ваня кислов не понимает, почему по нему, такому складному, ещё ни одна девчонка не сохнет.

это день святого валентина, боре первым в классе исполняется десять, и ритуля даже вместо поздравления чмокнула его рано утром в щёку, размазав по ней румянцем липкий блеск для губ, открытку в форме сердечка боре подарила даже наташка, и ваню это отчего-то парит даже в обеденное время. столовский суп мерзотный, егор пересел за столик к анжелке, а сева с ильёй всё выпытывают у хэнка, что ему подарили перентсы.

— да чё вы пристали, чертилы, — боря их мягко от себя отталкивает, — кис, погнали после столовки на базу.

ваня на это даже приосанивается:

— а этот? — и назад себе кивает в сторону мела.

боря только машет рукой, и толстый возмущается, что тоже хочет на «так называемую базу», ваня быстро его защёлкивает фразой, что он ещё не дорос до их секретов, на что получает «ты ваще самый мелкий», но уже в спину, потому что они с хэнком, посмеиваясь, из школы сбегают.

в любимом гараже боря передвигает несколько шифонерок и выкатывает новёхонький велосипед:

— от отца подгон.

— вау, — ваня выдыхает, осторожно руками водя по алюминиевой поверхности велика. небесно-синий, перламутром подсвечивается в весёлом неоновом свете, — мда, в такие моменты тоже себе хочу отца.

боря неловко как-то мнётся, будто боится что-то не то ляпнуть или похихикать неуместно, поэтому ваня подбивает его в плечо, мол, смейся, бро, сколько угодно.

— а давай я тебе к весне тоже велик соберу?

ваня крутит пальцем у виска.

но боря улыбается и как ему сопротивляться.

со сроками боря не угадал, велик получился только к середине июля («никакого доверия к твоему этому… как это слово? тайм менеджменту, да!») и ещё примерно месяц им пришлось убить на то, чтобы научить ваню на нём кататься, к десяти вечера пацаны возвращали кису почти всегда в засохшей крови и песке, выслушивая, из солидарности, все причитания старшей кисловой.

— вы убьётесь все так рано или поздно. вань! ну хватит так смотреть на меня. обещай, что больше не будешь.

ваня специально опускает «обещаю», знает же, что завтра опять в мясо придёт.

зато на линейку в последний класс начальной школы ваня с борей приезжают на великах, плевать, что ванин собран из пяти разных не совсем уверенными руками хэнка под руководством подвыпившего дядь саши, главное, что собран — и ему. это же и есть самое ценное.

где-то к маю ванина мама покупает ему скейт, потому что велик всё же ломается, — даже дядь саша починить как не придумал, — и тогда ваня тоже решает научить борю гонять. мол, услуга за услугу. боря свой скейт крадёт у оксанки, она всё равно с головой в синхронное плавание ушла и теперь ей не до гулянок за институтом, где единственная безопасная для скейтбордов площадка. хотя лично ваня считает никакая площадка за институтом им не нужна — они оккупируют раздолбанный самолёт на базе, расчищают там всё, пользуясь тем, что он стоит немного под наклоном, даже из деревяшек, как на трудах учат, смастерили себе бортики. первую неделю дядь саша гундел, что они себе всё переломают только на подъёме в самолёт, а потом их родители переломают уже его — с этим, конечно, обошлось. зато дядь сашу между собой, смеясь, стали проповедником называть.

самолёт становится их новым постоянным местом, только егору больше не «начинка» нравится — крылья, он там часами ходит в дни, когда нет ни танцев, ни художки, и категорически отказывается наблюдать сцены побоев во время бориного обучения езде на скейте.

— хенкалина, я те говорю, нормально получается, — в самолёте душно, майка, которая под школьной рубашкой была, а теперь на выпуск, нещадно липнет к коже, и даже кожу хочется содрать. у вани телефон звонит, красная самсунговская раскладушка всего лишь, хотя локон с ритулей уже перешли на сенсорные, а илье с анжелкой уже по наследству от родителей перешли айфоны: — да, мам?

она плачет. ванина мама никогда не плачет.

всё как-то туманно сразу, воздуха мало, боря вроде его по щекам хлопает и егора зовёт, просит за водой сгонять, егора нет нихера, это всё как-то слишком много и навалисто, и ваня совсем не плачет, просто температура поднимается до предела. дед умер, а он его с самого своего дня рождения не видел, вот он, ваня, козлина последняя, разве нет? может, с этой температурой да за дедом следом? а как же мама?

— кисуль, ты дыши только, лады?

на похоронах кроме скромной родни и пары-тройки соседей только борин отец и сам боря, отец по работе, но боря с ним увязался всё равно, и это как будто приятно, потому что ваня боится остаться один, и это как будто хуже всего на свете, потому что под конец изнуряющего дня он всё же плачет. боря почему-то крепко зажимает его голову в своих руках, так получается, что ваня заливает ему своими соплями всё плечо. боря на это внимания ноль, и это тоже — приятно и хуже всего на свете.

ваня рыдает в бориных руках, вся одежда пропахла кладбищем, и хэнк его крепко держит:

— бро, любовь со смертью не уходит.

в кого ж ты хороший такой, хенкалина?

в пятом классе борька чуть не помирает, когда они на утёс идут, и ваня сам виноват — и в том, что мел анжелку потащил, и что слепой илюха со своей наташкой увязался, и что оксанки с ними не было, от неё одной пользы было бы больше, чем от них всех, и что так много сам выёбывался, на краю стоя. это случайно, реально, просто боря оступился, когда они в шарады играли — он падает, а ваня тут же за ним, плевать, что плавает до сих пор по-собачьи и нырять боялся всегда — за борю боится больше.

в ушах звенит визг девчонок, препирания егора с ильёй, это не важно всё, в муторных волнах, забивающихся под язык солью, ваня кое-как разглядывает борю — поднимает за собой, почти весь остаток воздуха растрачивая.

— боречка, бля, ну давай.

у бори глаза закрыты, и ване так страшно, что он его до берега не дотащит, а за помощью никто не успеет. это воля случая, что прибой им благоволит, ваня просто борю покрепче поперёк груди перехватывает, ложится на волны и совсем тихонечко ногами бьёт им в такт. минут десять так текут, но борино сердце под ваниной ладонью бьётся — только это и важно.

неделю потом боря отдувается в больнице, и ваня впервые прогуливает школу вот так все дни подряд, мама с бориным отцом очень на него ругаются. у мамы глаза грустные. у бориного отца морщина на лбу. да чтоб она там всю жизнь и оставалась и никто её разгладить не хотел. никакая ругань ваню от бори отойти не заставит.

— кислов, ёмаё, — константин анатольевич угрожает во дворике больницы, — эти твои выкрутасы. это ж ты его небось и столкнул, потом зассал и полез вытаскивать, ну? не так разве?

не так, всё совсем не так. ваня не знает, как и что ему объяснить, чтобы вернуть к себе доверие старшего хенкина — не знает, нужно ли оно ему вообще. просто справедливости хочется, вот и всё. а справедливость она в том, чтоб с борей было всё нормально.

— весь в отца, — плюёт ему под кеды борин отец, — из тебя ничего не выйдет.

ваню это задевает, потому что отец у него наркоман конченный, непонятно даже как такая аккуратная мать с ним связалась, а теперь этой вот связью его, ваню, попрекает константин анатольевич. и чё? это она? справедливость?

в конце шестого класса они впервые пробуют пиво, потому что гендос из наркологички вышел — и сразу наводить на базе порядок принялся, хотя на учёте остался «до востребования, пацаны», что переводится как: один пьяный дебош и поминай как генку звали. короче, у гендоса своя панк-группа наклёвывается, всё сплошь мрачные типы с зелёными волосами, ещё недавно у старшего локонова лечились в дурке все как один. хэнк их старается избегать, мел — пихает им свои первые стихи (об анжелке, конечно) на проверку, а ваня, киса , просто залипает на красивые взрослые лица и потом у себя дома по кругу гоняет альбомы misfits, хотя ему это музло совершенно не нравится. зато сам ваня взрослым пацанам нравится — ему на пробу дают лимонное пиво (даже не мочу из кроссовка!) и дают впервые затянуться, хотя от сигареты его едва не тошнит. но уже в середине лета гендоса таки за пьяный дебош в городском парке снова в наркологичку отправляют, а его прошлые друзья, группа или типа того, сваливают в питер — мел за это называет их предателями, ваня фыркает:

— а ты сам-то давно перестал предателем быть?

— кис, — у бори вкрадчивый тон, неприятный, он так на отца своего похож, констатина, сука, анатольевича.

— хуис.

остаток лета, злой на друзей, ваня проводит у тёток, от которых слушает, что он «совсем как его дед», закрытый и уединённый, всё в себе, всё, сука, в себе. и именно там, вдали от мнимой цивилизации с рюмкой домашнего вина каждым вечером, ваня себя жалеет — спит на непригодной для жизни кровати в десять матрасов высотой, всё равно каждым участком кожи жёсткие пружины и прутья чувствуя. и пиво ему лимонное не понравилось, и сигареты, даже тёть шурино вино — дрисня. ваня спит и думает о первом сентября, когда ему было шесть. ворс ковра, мама, тёплая кола. провалиться бы в тот день назад и остаться в нём насовсем.

говорят, ты растёшь, когда тебе снится, что ты падаешь, ваня над пропастью каждый раз, когда закрывает глаза — под веками нещадно жжёт, и он не может проснуться. взросление и рост это разве одно и то же? кажется. в седьмом классе егор от него впервые отсаживается, боря — не подсаживается, и ваня за первой партой у окна остаётся один, с горделиво поднятым носом. он продолжает падать и падать. никакие рисунки кошек-призраков от хэнка не радуют.

только в начале декабря, когда начинаются первые репы к новому году и уже вовсю падает мокрый снег, хэнк их с мелом в одном пространстве запирает, слишком осознанно для их такого зелёного возраста:

— будем тут сидеть, — в гараже капает протёкшая ещё при гендосе крыша, — пока не перетрёте.

мел тут же, как заготовлено, говорит:

— чувак, извини, правда.

ваня завизжать хочет (и егорыча отмудохать), какой ещё чувак, разве они не братья?

— ты, — вместо этого спокойно выходит, — хоть знаешь, за что извиняешься?

боря подсаживается к ване чуть ближе, будто его держать придётся, будто он какой-то буйнопомешанный, будто его тоже надо к севкиному бате в клинику — под замок, чтоб, блять, никто не уволок.

— мел, ты братву на девчонку меняешь, — гнёт свою линию ваня.

— ничего не меняю.

— меняешь.

— блять, кис, ну я ж не делаю ничего плохого. анжелке по-твоему друг не нужен? нормальный, без заёбов, не просто девчонки из класса.

— а мне? я ж с тобой с первого, сука, дня вместе, в огонь, в воду, так или нет? последний год показывает, что нет. мы же подружились, потому что мы одинаковые, что ты за юбкой тогда носишься. спроси меня, стал бы я носиться? за юбкой-то, а? она ж из тя верёвки вьёт, а ты всё радостный. долбоёб.

мел хмурится, вообще не понимает, о чём киса говорит. блять, ну. говорили, что имена не влияют. как нет-то, если вот он — живой пример, мелу киса заменил ваню, а мел егора — заменить не сможет.

боря приподнимается со своего места, руки в стороны расставляет, будто уже сейчас их разнимать надо, но у вани как бы кулаки ни чесались — нет сил, чтобы бить, в целом или мела конкретно. кто бы что ни думал, это его брат, у братьев случаются разлады, так, не?

— я понял, — тем временем нудит хэнк, — будем иначе проблему решать.

егор домой только что не убегает, а ваня на своём месте остаётся — и при своём мнении, это никак не решить, и ему уже практически похуй, но у бори глубокие серые глаза и эта идиотская морщинка на лбу, ваня едва не тянется, чтобы пальцем её разгладить, заебал хмуриться. они слишком близко и тихо сидят, слышно, как дышат, на щеках немного щекотно, ваня хочет что-то едкое сказать, чтобы боря как можно дальше отшахнулся. на ум ничего не идёт, как назло.

— кис.

— мне казалось, что мел мой настоящий друг, а ты так, ментовской бонус, который драться научит и бате своему не сдаст в случае чего. и вон как получается, борь , зелёнкой мне коленки ты мазал, сопли мои вытирал, когда дед умер, сам чуть в моих руках не сдох, а мелу это всё до пизды, причём буквально.

морщинка на хэнковом лбу становится глубже, ваня ненавидит себя за то, что это так из-за него.

— но почему ты не можешь со всеми одинаково дружить? зачем драму эту разводить? какая разница, кто с тобой и как?

ваня плечи жмёт, у него это по-взрослому никогда не выходит, только наивно-капризно-ребячески:

— это ж предательство для меня, не врубаешь? он был таким же одиноким, как и я, когда мы только пришли в школу. и ещё он «чёрную курицу» читал, а это была моя любимая сказка лет в пять. и родители наши общаются. и всё так складывалось, что мы должны друг друга понимать, он лишних вопросов не задаёт, а я отвечать не люблю. и такое всякое. не знаю. мы тут оба чужие, мне казалось, это скрепляет.

боря понимающе кивает:

— а оказалось, что у него есть кто-то, из-за кого он тут не чужой.

— всё-то ты понимаешь, хенкалина, — ваня бы ему, конечно, за всё это понимание хотел бы вмазать. или что-то ещё сделать. а что ещё?

— хочешь, я тоже «чёрную курицу» прочитаю? — говорит вдруг боря.

— ну, прочитай, — ване так от этого становится приятно, что обветренные губы в улыбке трескаются. — ток ты это, не хмурься. сразу как ментёныш, — для конспирации добавляет в конце.

— я не мой отец, — почему-то бурчит хэнк. — до дома подбросить? — велик у него с сентября новый, прочный, большой, и ваня на нём ещё не катался ни разу, потому соглашается, но просится в салон к маме, а не домой в пустоту.

у дверей их константин, сука, анатольевич встречает, улыбается ваниной маме и хмурится самому ване:

— так, нахрен. борис! эт что такое!

лекцию о правильной перевозке пассажиров ваня пропускает мимо ушей, прячется в прозрачных дверях и маминой нежности. маму всегда очень страшно как-то обидеть или ранить, или ещё что. она у него такая трогательная и воздушная, с самыми добрыми руками на свете, ваня под них, как котёнок, льнёт, и, кажется, готов во всех грехах сознаться, пока она его гладит.

— мамуль, — они лежат перед телеком, она красит себе ногти, — егор помешался на анжелке своей. совсем на нас забил. вот и как теперь?

мама лукаво улыбается:

— ты сам, когда влюбишься, поймёшь.

ваня фыркает:

— да чё тут. понимать-то. я его другом считал всю жизнь, а он из-за юбки какой-то не может даже друзьям поддержку оказать.

— а много вам, в таком возрасте, той поддержки нужно?

ваня мысленно прикидывает. вообще-то — дохуя нужно поддержки. может, даже ещё больше, чем нужно будет потом. а егор ещё с детства их бросать начал, может, конечно, и ванина вина есть в слове «предательство», но что это тогда, если не оно? кореша гены его предали и уехали без него покорять одну из столиц, а мел предал их с борей, погнался за анжелкой, которая даже не смотрит на него или смотрит, но вполовину не так, как сам егор на неё.

— а если бы это боря был, кто влюбился, ты бы что?

ваня чешет затылок:

— не знаю. боря не такой.

— но про егора ты же тоже думал, что он не такой.

ваня фыркает:

— не, про него я думал, он не такой как все. всё ещё так думаю. но даже не такие как все — предатели.

мама улыбается с какой-то тоской:

— а боря?

— боря, — ваня тяжело выдыхает, — он не предатель, точно, — откуда только эта уверенность в нём, ваня даже не задумывается. боря не предатель, боря, раз уж на то пошло, самый преданный из всех псов.

может, иисус думал об иуде так же.

в девятом классе кису впервые разъёбывает — пара косячков недокуренных, сиропчик, всё как полагается, и истерика потом такая, что приходится на базе ночевать, чтоб маму дома не пугать, хотя, ваня знает, что порывался домой на негнущихся ногах, но хэнк с мелом его чуть ли не изолентой привязали к дивану.

это из-за генки всё, как обычно. он в очередной раз вернулся, нашёл себе какую-то подработку по поставкам, ему стаффа чуть-чуть себе разрешили оставить, ну, он и пошёл в разгул, пацанов собрал, сначала пиво пили, потом он хуйни лиловой намутил, у вани уже тогда кругом башка пошла, в итоге накуриться предложил, ваня к обычным сигам равнодушен, но тут такой подгон — как было отказаться, а у гендоса ещё эти глаза восторженные, горят вечно, ямочки простецкие, очаровал, в общем-то, мудила.

на самом деле, поутру ване не столько плохо, сколько стыдно, наверняка по кайфу наговорил чепухи или, того гляди, разнылся вообще, с ним всякое бывает. это неправильно и некрасиво, и пацаны с таким столкнуться не заслуживали. как в подтверждение боря от него отскакивает, когда они чай вместе мутят в другом от дивана углу, и ваня случайно невесомо касается хэнковой ладони:

— хенкалина, ты чего?

хэнк молчит и куда-то съёбывает, не оборачиваясь на ваню, шуршит вещами, куртку свою, наверное, ищет, ваня косится невзначай, ознобно с непривычки носом шмыгает, хочет ли он к этому привыкать? кукуха слетает, голова шатается, наутро полная херня с ощущением тела, и всё же жалкие несколько часов у вани ничего не болело и похуй было, кто там рядом, главное, что — тепло чужих тел. муть какая-то. наверное, всё же не втянет.

— чё он? — ваня кивает в борину сторону, когда мел подковыливает к кипящему чайнику.

— ты ничего не помнишь, да?

ваня фыркает:

— я его чё? засосал по кайфу?

мел выглядит серьёзно.

у вани улыбка с лица падает:

— внатуре?

— ну, ты гендоса засосать пытался, он взбрыкнул, в итоге ты на хэнка грохнулся, всё ему по лицу елозил, лоб тёр, короче, начал чота бубнить, что никому ты такой красивый не нужен кроме своего иуды.

у вани лицо за секунду краснеет, он на месте подпрыгивает, чтобы это ощущение скинуть:

— херасе я поэт, может, по рэпчику заторчим как-нибудь? — с этими словами берёт свою и борину кружки и идёт обратно к дивану. — а чё ты ссышь? — это уже хэнку. — боишься, что ты правда меня предашь? бате сдашь или что-то типа того? или, может, стремаешься, что я пидорас?

— несмешно, кис, — лицо у него холодное и нечитаемое, ваня ненавидит, когда боря такой.

— да и похуй, — чай в кружке остаётся на ручке диване, ваня рвётся вещи собирать, огромную куртку непривычно по самую шею застёгивает, сваливает с этой базы, может, это остатки всякого в нём, он не оборачивается ни к дядь саше, ни к гендосу, который, рвано дыша, за ним семенит до самого выхода с пустыря с бывшим парком аттракционов. похуй. поэтому ваня, нет, киса бежит, лишь бы одному остаться, в чужом дворе и чужом подъезде позалипать в самого себя.

когда тебе снится падение, ты растёшь, ване кажется, что теперь ему снится только собственный раскрашенный на земле труп. трезвые сны — хуже бэдтрипа.

и боря этот. расстроенный какой-то. может. ваня пинает какую-то мусорку. в жопу этого борю, папашу его, пусть хоть чё делает, даже про траву палит, ване уже дела нет. пусть хоть вообще больше с ним не здоровается ни разу, лишь бы так оскорблённо больше не пялился.

но хэнк пялится, просто теперь по-другому.

это урок литературы, мел с кисой только на литре и сидит теперь, остальное время с анжелкой, и ваня теперь, вроде как, даже возникать не рискует. на уроке обсуждают серебряный век, с третьего ряда начиная, разбирают, кто кого будет учить:

— пастернак, — говорит ваня, пока боря кричит про маяковского, стоит очереди до первого дойти.

ваня разворачивается:

— ты чё, хенкалина?

— а чё?

— в гейскую тему со мной залезть решил? — и складывает губы «уточкой».

борино лицо становится краснющим, ваня ждёт, что боря ему сейчас вмажет, прям в классе, не выкупив шутки.

— ты о чём вообще?

ваня притворно вздыхает, закатывая глаза:

— ну ты и технарь абсолютный, я как стих выучу и расскажу, сразу всё поймёшь. маяковского помочь подобрать? или наша пидорская связь сама тебя приведёт к нужному?

— ай, кис, да иди ты в жопу, — боря не улыбается, но морщинка со лба пропадает. значит, у них всё нормально.

мел рядом прячет смешки столь откровенно, что боря даже огревает его по боку спины учебником, теперь ржёт уже и ваня, под шиканье училки, олечки, они затихают, и ваня, в качестве перемирия протягивает с левой стороны мизинец, боря тут же его жмёт своим. у них всё нормально.

всё нормально, когда ваня, красуясь новым свитером, выходит к доске и поправляет кудрявую чёлку, лезущую на глаза:

— кхм, борис пастернак, стихотворение он, я люблю как я дышу.

ольга васильевна стучит своей дорогущей красной ручкой по столу:

— кислов.

— ась?

— ты цирк свой заканчивай. давай, «быть знаменитым некрасиво…» или «свеча горела…». приступай.

ваня слабо улыбается:

— не приступлю, я другое учил, вы сами сказали, что на выбор. вам мой не нравится, да? а почему?

ольга васильевна выдыхает сквозь сжатые зубы:

— я сказала на выбор из учебника.

— в учебнике мало очень, вы же говорили, что хороший ученик должен материал сам добывать. вон, кудинов выучил волошина, волошина вообще в учебнике нет, вы ему пятёрку влепили.

— кислов, хватит препираться. садись на место, пересдача в субботу.

— так, а чё я сделал?

— ничего, кислов, ты ничего не сделал, выучишь другое стихотворение, всё равно теперь оценка на балл ниже будет.

ване не хочется садиться на место, это же поражение признать, а он — не проиграл, поэтому он вещи свои хватает и пулей — из класса. ему щас хоть домой, хоть на базу, похуй вообще, не останавливает даже у дверей школы полицейская тачка.

пробегая мимо бориного отца, ваня выплёвывает:

— гутен морген, бля.

— засажу тебя, подонка, когда-нибудь, вот клянусь.

— себе, блять, засадите, — и даже не оборачивается на реакцию старшего хенкина, насрать.

на базе гендос курит и на барабанах лабает, ваня ему даже не кивает — слишком занят тем, чтобы рюкзак ебашить об пол, когда заёбывается — на диван плюхается.

— случилось у тебя чего?

ваня на это только начинает истерически смеяться, откидываясь на протёршуюся спинку. ему так плохо, и он даже не знает, действительно ли дело в стихе. ваню уже заебало самому себе врать, как быть честным — пока не научился. вот дерьмо, а. так вляпаться.

— киса, ты щас на джокера похож, колись уже.

ваня оборачивается к гене:

— тебе противно, что я гей?

гена пожимает плечами, выдыхая дым:

— а ты гей?

ваня тоже пожимает плечами:

— мог бы быть.

— так мог бы быть или есть?

ваня задумывается, отчего-то признаваться в правде кому-то — легче, чем признавать её самому:

— ага.

гендос руками всплёскивает, будто хочет доебаться что ага, но на деле только выбрасывает себе под ноги окурок и придавливает. может, так звучит угроза, что он всех пидорасов в бетон вмажет, ваня не уверен.

— нравится тебе кто?

— что? — ваня брови смещает к носу, морщится. — ты упал, бля, ген?

генка только корчит лицо дебильное и возвращается к своим барабанам, ваня от него отворачивается, снова разваливается на диване, глаза прикрывает. он мог бы попросить косячок, и гендос бы ему дал с радостью, за просто так. ваня не будет. это не поможет ему по-настоящему всё забыть, а ему есть, что забывать.

нравится ли ване кто. вот глупость.

ваня много над своими глупостями думает, всё лето после огэ только об этих глупостях и думает. они с пацанами почти каждый день гоняют к морю, туристов пугают, ваня громче всех зовёт к ним всяких девчонок, и егор в этом умысел видит, выбить из него самого дурацкую влюблённость в анжелку, боря на эту гипотезу ржёт, мол, а чё? сам не веришь, что вы хоть когда-нибудь потрахаетесь? мел на них слегка обижается, парирует всё колючими: а сами? и ваня шутит, конечно, когда говорит, что они с борей своими силами управятся, совсем не ожидая, что хэнк ему подмигнёт.

это странно, пытаться себя понять, когда тебе больше не шесть или двенадцать, когда радость от обретения друзей и боль их предательства — сменяются чувствами куда сложнее и неописуемее. интересно, мела поэтому к анжелке так жмёт? к кому тогда кису жмёт?

они то ли сидят, то ли лежат на крыле самолёта, ваня с борей, что для них непривычно. одна бутылка пива на двоих, ночной август, запах на улице обалденно вкусный, от бори тоже пахнет приятно — яблоком, табаком, корицей. без посторонних хорошо (мел потащил по катакомбам анжелку шариться, гендос подыскал себе за лето новых чуваков в группу и где-то в доме культуры громит сейчас инструменты), и ваня странным образом не чувствует пустоты, когда это только он с борей.

— кис, — у бори тон полумечтательный, — а хочешь я тебе байк сварю?

ваня тупо улыбается, это от пива всё, наверное, и кивает:

— у тебя даже своего нет.

боря пьяно смеётся:

— та похуй, ты и будешь возить.

— аааа так ты себе личного шофёра ищешь, понял.

боря цепляется за ванину руку:

— дурак. просто реально. делов на раз-два, только с деталями там поебусь, проповедника подзаебу чуток, ещё чё пособираю. просто отец недавно изъял из дтп такой красивый, жёлтый, зверюгой был ваще. я хочу что-то сделать.

ваня неприятно ёжится от мысли, что на байке кто-то разбился, а хэнк из этого хочет им игрушку сделать, но это всё пустяки. это же боря. он голова, он спокойствие, он всегда видит, что починить и как. должно быть, это талант. ване иногда жаль, что он сам не механизм — так бы отдал себя боре в ремонт.

— нихера себе делов на раз-два, ты мне его до выпускного делать будешь. если до пенсии потом вообще успеешь.

— ну кис.

— да делай ради бога, — ваня старается в хэнкову сторону не смотреть, — борь, а ты думаешь хоть иногда, что делать будешь? ну, потом. после школы типа.

со стороны хэнка слышится тяжёлый вздох, и ваня на него всё же поворачивается, замирая как от страха, но боря не сердитый, просто какой-то смертельно уставший, его такого хочется обнять и поцеловать смачно в лоб, чтоб перестал напрягаться.

— я не знаю, мне кажется, я ничего не умею. и меня вся эта тема дико парит, и я стараюсь об этом не думать. а ты?

ваня пытается пошутить:

— а я ничего не хочу уметь. пойду сочинять рэп, такой ещё, будто я из бронкса. гэнгста, все дела.

срабатывает: боря фыркает, морщинка на лбу почти исчезает. может, этим смешкам помогает пиво, а не болтовня ванина.

— и в чём твоё гэнгста? чуть от косяка не помереть?

ваня почему-то хотел, чтобы боря про это забыл:

— ну, я и кое-чем другим отличаюсь. типа как. ну, не знаю, фрэнк оушен или типа того.

боря задумывается, но ничего не говорит. ваня тоже ничего не поясняет. если боря понял, он понял.

— то есть?

щёки горят пиздец. зря ваня это всё затеял, наверное:

— я гей. ты только не говори никому.

— а только я знаю?

ваня сглатывает нервно:

— я пытался гендосу сказать, иначе конечно, да я и объясниться в принципе хотел, чтоб он не подумал, что я ну. намеренно к нему клеился. он мне, ты не подумай, вообще не нравится. я просто… я просто думал об этом и раньше. не в смысле с гендосом пососаться, а. бля, хенкалина, чота сложно это.

боря улыбается, приподнимается со своего места и доверительно сжимает ванино плечо:

— кис, я понял всё. тебе не надо оправдываться или сознаваться, это же не преступление.

ваня думает и думает, физически чувствует, как двигаются шестерёнки, такие ржавые и тугие, вот бы реально в ремонт. лицо по-прежнему краснющее. хочется спросить, почему он в самом деле не может решиться на какое-нибудь преступление. борю там поцеловать, может. это всё от пива такие мысли лезут, верняк.

— а и, фрэнк оушен не гей.

ваня расслабленно смеётся:

— а я ебу? в жопу иди, борь.

и, спустя минуту, шмыгнув носом:

— слышь, хенкалина, может, мы просто дропнем это всё после школы? уедем отсюда. новую жизнь начнём.

— ну, можно, — мягко соглашается боря.

— реально?

— а чё? место это, город, гнилое. не хочу прожить жизнь своего отца. так что реально, кис, давай уедем.

и ваня бы очень хотел не очаровываться и очень не хотел бы в эти сладкие речи верить, но у бори такие чудесные серые глаза, осеннее море в шторм, а ваня обожает и осень. и море. и шторм. и борю, наверное, по-своему как-то, но обожает точно. ах, как эта мысль бесит и чешется, как хочется что-нибудь сломать. боря улыбается снова. ваня ломает себе собственное сердце.

и снова, и снова, когда от бори в жизнь приходят одни проблемы. пока мел по своим туалетам шляется, фоткая анонимного поэта сартирную поэзию, которую можно набить хуёвым шрифтом на рёбрах, у вани жизнь — самая прозаичная, потому что никакая лирика не напишет о том, как борин отец ебёт его, ванину, мать, а боря ещё и за него вступается.

— ты о собственной матери-то думаешь? а об оксанке? тебе наплевать вообще?

— а тебе? батя небось дарил вам кучу всего, ты юзал и не знал, от кого и за что, к мамке небось на работу каждый третий с подарком, букетом каким, гляди чтоб не-

— не что, сука? пизда те, ментёныш.

— слышь, обдолбыш, я тебе щас заса-

их разнимает вовремя заглянувший гена, который хотел всю компанию угостить пивом в честь записи своего нового тречка, только компания распадается прям на глазах и тречок наверняка хуйня последняя. на сильнейшей злости ваня забирает вещи и вылетает из гаража, его штормит изнутри, куда-то ведёт, неслабо ему хэнк башку приложил всё-таки.

в кустах ваня блюёт, кое-как доходит до дома, мама там плачет, потому что ей стыдно, что их застукали — и вовсе не стыдно, что она с этим ментом вонючим сюсю-мусю. должно быть, она его любит и боится одновременно, и, наверное, ваня это понимает — хенкины все такие, ему ли не знать.

мама не пытается оправдываться, она совсем не как ваня, поэтому они просто сидят в красном свете гостиной, и ване кажется, что он может убить себя прямо здесь, у неё на глазах, так и не дождавшись корочки об окончании школы, каких-то три месяца не дождавшись. общая с пацанами татуировка, которой больше полугода, чернилами прожигает кожу и кости. это самая чёрная в ваниной жизни весна.

— он же, — зачем-то говорит ваня, — поэтому запрещает боре таскаться со мной везде, да? и поэтому наркоту мне подкинуть всегда пытается? чтоб я вам не мешал.

мама пытается взять ванину руку, он не может ответить на касание, отпрянуть тут же хочется, шипит, как уличный кот.

— мне страшно всегда было, мам, что иудой борька окажется. а походу иуда это ты.

— ванюш…

— хуюш.

в своей комнате он тут же проваливается в сон, всё падает и падает в нём, лоб от испуга холодной испариной покрывается, он почти кричит, стоит глаза открыть.

почему-то над ним нависает хэнк, может, ваня по-прежнему спит:

— я байк наконец-то сварил, кис, погнали тестить.

— чего?

боря его поднимает, вываливает ему из шкафа шмотки, на дверь кивает:

— готовность десять минут.

у хэнка всё ещё губа разъёбана и бровь рассечена, а он стоит тут и на ваню пялится, будто у них вчера ничего не произошло, хотя ваня точно это всё не выдумал, не приукрасил. неужели боря думает, что это так надо ? он ещё вчера хотел его прикончить голыми руками, будь у него пистолет — пристрелил бы, теперь они снова — не разлей вода?

— ну, ты чего?

ваня к нему тычется, как слепой котёнок, падает боре в объятия, приглушённо сипит слезами. плакать нельзя, очень не по-пацански, но ваня уже всё пацанское давно на хую вертел.

— борь, у нас всё нормально?

хэнк хлопает его по плечам:

— у нас всё лучше всех, вань.

в голове крутится древнющий генин вопрос, нравится ли кто ване. у бори такие красивые серые глаза. и так хорошо, когда он не хмурится. и смотрит на ваню вот так. всё у них нормально, лучше всех. это такая глупость. такая глупость, что кроме бори ване никто никогда и не мог понравиться. никто никогда и не был нужен. все эти истерики детские просто блок на то, что цветёт во взрослом сердце.

я хочу его поцеловать.

боря этот байк полтора года делал, чтобы в итоге они его за четыре с небольшим месяца разъебали в сопли после выпускного и отъезда всех остальных. столько херни за год случилось, а поломка оказывается хуже всего, потому что дело вообще не в байке.

это мел, кто уезжает первым, — фоткаются на прощание, задрав футболки, чтобы общую на троих татуировку было видно, — и почему-то в москву, а не петербург, который ему дядь саша пророчил. улыбаясь друзьям на прощание, егор говорит, что это потому, что он хочет пожить вне ожиданий, которых вокруг него понастроили, и ваня думает, что да. мел всегда был и останется не таким, как все остальные, себе на уме, со своим принципом: любовь так любовь, пиздец так пиздец. анжелка уезжает в москву всего на день позже, родители на тачке везут, и боря после прощания с ней неловко шутит, что теперь-то они точно поебутся, так же неловко ваня рядом смеётся.

оксанка тоже поступает в москву — у неё там олимпийский резерв, вся такая тема, боря неохотно сестру отпускает, и почему-то не принимает её эстафету по сбору вещей, ваня не понимает, ему приходится слышать напрямую:

— то есть как это ты никуда?

хэнк кисе в глаза не смотрит, только в песок на мысу, и это так неправильно , что ваня на себе волосы драть готов, от бессилия ногой хуячит в байк.

— кис.

— хуис!

боря на шаг дальше отступает, будто ваня какой-то огонь, который тут всё подхватывает и после себя лишь пепелище и оставляет.

— мы же с детства как… как грязь под ногтями, — злость быстро сменяется мольбой: — борь, боренька, ну поехали. просто со мной в питер. я откажусь от общаги, мы квартиру снимем. хочешь вообще комнату одну на двоих? за копейки, борь, сущие. ты себе там работу найдёшь, татухи бить начнёшь, байки будешь чинить, выставки охранять, хуй знает, — хочется сказать, что ване просто страшно впервые остаться одному, ещё страшнее, когда это один без бори.

— мне нужно чуть больше времени, в смысле, что, на всё больше времени, понимаешь?

— да на что на всё?

светлые кудри на глаза падают, а морщинку на лбу всё равно видно, ване только она и нужна, чтобы понять, что боря тоже не хочет тут оставаться, тоже боится одиночества:

— я однажды придумаю, что буду делать, но я пока тут нужен, правда.

ваня срывается в истерику:

— сука, ты мне нужен, понятно?

боря качает головой, будто не согласен, что ваня без него иссохнет как неполитый цветок:

— зачем?

ваня больше не думает, он набрасывается на борю, и они валятся в песок, и ваня его бьёт и бьёт, и бьёт, потому что не может иначе, потому что иначе — это слова, за которые бить будут уже ваню, и это всё так бесит, так шатает голову, что кисе кажется, будто он снова обдолбанный в гараже валяется, а друзья его пытаются связать. обессиленно на борю падает, в шею ему стоном плачет. то ли кричит взаправду, то ли про себя орёт, что боря предатель.

получается, боря и правда иуда.

такой же, как мел или мама.

хуже даже.

— вот только, — боря кровь сплёвывает, когда они поднимаются, в глаза не смотрит, — не надо думать, что ты лучше меня знаешь, что мне там нужно.

— я ничего не знаю, борис, и тебя, наверное, тоже.

боря что-то хочет ещё сказать, но ваня его прерывает, резко скидывая чужую руку с себя:

— защёлкнись! даже, сука, не подходи ко мне.

получается, на том они и расстаются, и ваня меняет весь список контактов и заводит новые аккаунты в соцсетях — такая себе попытка в новую жизнь, потому что последние два года она представлялась пусть и новой, зато со старыми друзьями. чтобы мела можно было иногда подстебать за его весь этот шекспиризм, чтобы гендоса вечно из передряг каких-то вытаскивать, чтобы хэнк просто рядом ошивался, как всегда преданным псом за кисой мотался по их надуманным делам.

соседи в общаге ожидаемо бесят, кучка вонючих солевых, одногруппники-философы ничего интереснее сартра с вьеном не открывали, работёнки для вани быстро никакой не находится. контактами выходит только на бывших корешей гендоса, которые много лет назад свалили.

— опа, киса!

— мур мяу кис-кис-кис, — смеётся с порога, скидывая кроссы. — что у вас тут?

у них студия своя, свежая травка, ямаха цэ восемьдесят прям как для вани, какие-то трэшовые истории и свежеприготовленная головная боль. как же ване тут не нравится. и он всё равно каждые выходные возвращается, хочет раствориться вместе с этим вязким дымом, никогда, сука, ничего не делать.

к середине второго курса ване это всё надоедает, он становится совсем тощим и вялым, ему даже никто не приглядывается, хотя куча торчков липнет на него каждый день. все хотят чота присунуть, не то дозу, не то член — ему мерзко, тошно, хочется мыться трижды в день под обжигающим кипятком. кто-то втрахивает его в вонючий матрас, кто-то липко руки ему целует, намекая на продолжения, кто-то зовёт просто встретиться, на что ваня орёт:

— сука, чё за пидорский подкат? — потому что он, разумеется, не какой-то там. то есть. он ещё какой, просто это реально уже ни в какие ворота, какие свидания, какие влюблённости? ебанулись все?

хлопает дверьми, дрожит на кафеле, когда две недели не видится с бывшими друзьями гендоса. это одинокое и тошнотворное время, у вани всё тело в тумаках от собственных кулаков, тянущей низкой болью вянет сердце. иногда он молится, хотя в бога не верит, ни во что вообще больше не верит, так, просто общается с судьбой. длинно и спутанно, часто, просит, чтобы это прекратилось — мечтает о смерти, хотя умирать так стыдно — мама будет грустить.

мама.

она редко на трубке, потому что ване неловко, что стипухи не хватает и что он клянчит деньги, а мама за него беспокоится так искренне, несмотря ни на что, беспокоится, пока он, гнида такая, катится куда-то вниз по наклонной, как предсказывал константин, сука, анатольевич. про борю стоически в нечастые созвоны не спрашивает — и сам его никогда не ищет, надеясь, что эта выдержка в коктейле с веществами вытеснит всё, что давно надо забыть. к сожалению, помнит. сколько бы не сменялись даты в календаре и компания в чужой съёмной хате — помнит. ваня к одной девчонке идёт учиться на тату-мастера, когда становится совсем хуёво — руки чем-то занять надо и голову тоже. даже сам покупает на «авито» гитару, чтобы не было поводов пересекаться с торчками.

уже на третьем курсе, заново научившись дышать, он видится с мелом, когда тот приезжает в петербург ради эксклюзивной выставки какого-то хорошего знакомого, и они вместе туда идут, потому что, как бы ваня не открещивался, такая тема их с егором всегда объединяла не меньше тоски по местам, в которых никогда не бывали.

пока смотрят на полнейший кислотный артхаус, вжатый в триптих, егор рассказывает, что сделал анжелке предложение.

— она тебя отшила и вот ты здесь? — ваня, конечно, шутит, но от серьёзности егорова лица становится не по себе немного.

— чего? нет, я хочу чтоб ты этим был…

впервые за все годы, что ваня его знает, это он, кто подсказывает мелу слово:

— …шафером?

егор одобрительно кивает, слегка улыбаясь, хлопает как-то по-чужому что ли ванино плечо. будто снова, как в детстве, обозвал ваню чуваком.

они не виделись нормально два года, всё больше в инсте болтали под историями и в телеге мемами из твиттера, которые оба уже по сто раз видели, обменивались. и пусть так, ваня не может вкурить: егор ведь художник, какая ему свадьба в двадцать? с ума сошёл что ли? как же мнимая свобода? и куда ване вообще быть этим, как его, бэст мэном короче?

— ну, мы ж не прямо сейчас, где-то через полгодика может. или через год, как универ закончим. я же люблю её в любом случае.

как будто это что-то меняет.

— а хенкин в курсе?

мел хочет что-то сказать, но вовремя себя затыкает, спрашивает вместо этого:

— вы так и не общаетесь?

ваня ведёт плечом:

— о чём мне с ним трепаться?

— ну, не знаю, вань, о чём-то же вы все эти годы пиздели без умолку. мне казалось, у вас-

— чё сказал?

— связь.

ваня хочется засмеяться, вместо этого ком в горле застревает. хочется куда-то съебаться и по-детски дубасить рюкзаком об пол. почему кому-то любовь со второго класса, цветастая москва и свадьба через полгода, а кому-то как напоминание о человеке поблекшая татуировка на рёбрах, низкое небо питера и такой густой туман в области сердца, что скоро будет нечем дышать.

связь.

не было у них никакой связи, боря обыкновенный предатель, такой же как мел, только, что хуже всего, они оба предают не ваню, даже не кису, они предают детские версии самих себя. наверное, ваня предаёт себя из детства тоже, но хотя бы он помнит первое сентября — мамины руки, пиццу, егоров сборник сказок, тёплую колу в стакане, банты анжелки, ворс ковра.

ваня накуривается до слёз, спит без задних ног, невзирая на судороги от панички, во сне он всё падает и падает, и падает, и боря почему-то безучастно за этим смотрит, нисколько не поменявшийся за пару лет, только волосы, почему-то, стали короче. морщинка портит его красивый высокий лоб. какая гадость. ваня просыпается и день повторяется по новой. он учится плакать, чтобы не дубасить себя по ногам — от синяков уже не осталось живого места.

он часто выходит к заливу, посидеть, покурить, выпить пива из бутылки, закрученной в коричневый бумажный пакет. это напоминает о доме в каком-то глобальном смысле, о родине что ли, и ваня несколько раз едва не срывается на то, чтобы позвонить кому-то типа гендоса. жалостливо так в трубку промычать: забери меня отсюда. к морю хочется, настоящему, к себе прежнему — это ваша хвалёная новая жизнь?

только к морю нельзя, море почти всегда холодное, штормовое, песок со снегом мешается, и небо там так тягуче отражается — похоже на борины глаза.

сколько, сука, прошло лет, уже парить не должно, и всё равно ваня только о боре и думает, каждый раз, когда остаётся наедине со своей головой, будто никогда зимы без бори не увеличатся в сравнении лет с ним.

ваня философ, а философия — дело странное, и он чувствует себя самым глупым человеком на факультете и всё равно получает красный диплом, прямо на торжественной части сидя, листает инстаграм — смотрит на мела с анжелкой. знакомых лиц сверстников кроме гендоса и локона там нет. егор, конечно, возмужал, волосы отрастил, даже уложил для свадьбы, а чёрную серьгу из уха доставать не стал. такой серьёзный и красивый в своём костюме, и анжела — в струящемся светло-голубом платье, грязно-рыжие волосы закручены, — похожа на русалку, о которых мел в детстве кучу историй сочинял. ваня, наверное, рад за них. и рад, что их родители там друг друга не поубивали.

— я почему-то всю жизнь думала, — мама звонит в перерыве между вечерними клиентами, — что ты в эту бабич влюблён, потому так ревнуешь егора.

ваня фыркает, прижимает плечом к уху телефон, пытается стянуть штаны — после первого же бокала шампанского спать захотелось пиздец и он из ресторана, не заплатив, свалил, оставил всё на теперь уже бывших одногруппников.

— а что ты смеёшься? я тебя ни разу, получается, влюблённым не видела.

— мам, если это связано с тем, что ты хочешь внуков, подумай о том, что ты слишком молода и прекрасна, чтобы быть чьей-то бабушкой.

— ну ванюш.

хуюш так и вертится на языке, но этот разговор у них спокойный, ваня уже почти всю эту херню отпустил — хотя спустя все эти годы по-прежнему чувствует себя подростком. и окончание универа с работой в тату-салоне совсем не означают, что это подростковое из него куда-то слилось.

— да я и егора не ревновал, если честно, — почему-то тянет на откровенность, будто они сейчас с мамой сидят в гостиной, а на фоне какой-то детектив по твц. — меня же не тот факт, что егор где-то с кем-то, морозил, а что для него есть кто-то ближе нас, потому что у нас никого ближе него и друг друга не было.

— а боря так же, как ты рассуждал? или это всё у тебя в голове только было?

у мамы на фоне что-то неразборчивое происходит, а ваня, задумавшись, падает на подушки, уже пару месяцев как из общаги съехал на квартиру, которая явно была чьим-то притоном до этого. о собственном прошлом с гениными бывшими друзьями ваня предпочитает не думать. он вообще эту тему, сделать вид, что ничего не было, обожает.

— всё равно, — продолжает одну ей известную мысль мама, — видишь как оно выходит, теперь вы все как-то никак. ты к егору на свадьбу нет, борька тоже, и между собой вы вдвоём что-то не поделили. не девчонку хоть? а то кто теперь кому иуда, ванюш?

назло ваня хочет спросить: ты по-прежнему спишь с ним?, но с маминой стороны мужской голос слышится.

— константину анатольевичу большой привет, — как-то действительно злобно это выходит, ваня бьёт кулаком с телефоном по матрасу. как же заебало уже себя самого жалеть. такой добрый мог быть день сегодня, такой добрый вечер.

хотя по-настоящему добрый вечер обламывается спустя ещё полтора года душевных метаний, попытки возвращения в родной город и три съёмные квартиры, потому что в петербург наведывается гендос — делится планами по переезду в москву, и ваня неохотно бухтит о том, что щас бы всем только москву и подавай, поколение достигаторов.

— да почему же? питер тоже ничего, ему своя просто аудитория нужно, ну, не я точно.

— по детству мы все были его аудиторией.

— это всё проповедник вам мозги промыл, умер недавно кстати. только наташка с илюхой да мы с хэнком помянуть пришли.

ваня зависает с зудящей иглой, от боли генка руку свою вырывает, и ваня откладывает инструменты, а гендосу даёт ватный диск с антисептиком:

— чё?

гена только затылок чешет:

— мда, кисуль, ну ты вообще оторванный какой-то.

— мама не говорила, — а самого напоминание о боре выжигает похлеще, чем игла в руке кожу гендоса.

— и про хэнка, стало быть ничего не знаешь?

ваня плечами жмёт, как ребёнок по-прежнему, капризно слегка:

— да я как-то не следил, — читать как: избегал любого упоминания, — за ним особо после выпуска. что мне там про него знать.

— а я у тя спросить хотел, он после похорон почти сразу укатил куда-то, ну я и подумал, что к тебе. мамка-то твоя с ним тоже пересекалась при мне, они так спокойно говорили, без претензий, вот я и решил...

у гендоса взгляд такой, сука, понимающий, что это бесит, ване прям хочется ему въебать от души. на середине потока мысли ваня себя стопорит. потому что каждый раз, когда он думает о драке — он думает о контакте кожи с кожей, гендоса ему, например, просто хочется за это понимание обнять и очень горько, вредными слезами разрыдаться в плечо.

— схуяли? бля, ген, не мороси, христом богом молю.

гена откладывает ватный диск, подставляет назад руку, они ему череп и кости бьют по егорову эскизу.

— я и молчу, кис.

в этом молчании столько крика, что ваня выдыхает пар, понимая, что генка просто так не отстанет, никогда не отставал:

— ладно уже, валяй.

гендос только этого и ждал:

— ну ты скажи честно... у вас же было чёта с хэнком, а?

ваня на это только головой качает, продолжает закрашивать на татухе тень.

— странно, а мне казалось, было. я в таких вещах ваще секу, понял типа? всегда видно, когда кто-то кого-то хочет, а он будто ревновал, когда ты тогда под дозой ко мне сунулся. да и потом. вы всё время вдвоём были, чаще чем втроём с мелом, смотрели ещё вечно друг на друга. влюблённо типа.

— мел за анжелкой носился, ему не до нас было, по детству даже посрался с ним из-за этого, — ваня фыркает, — конечно, это тогда казалось трагедией. вот мы с хэнком вдвоём и остались, никакой романтики.

гендос с важным видом кивает, хотя глаза лихорадочно шалостью блестят:

— и чё? ну, дальше в смысле? вы же не всегда детьми были, могли склеенными не ходить. да и я помню все эти ваши рандеву ночные... с пивком, да на крылах самолёта, ммм! а говоришь никакой романтики, да вы вечно так выглядели, будто вас застали за чем-то интимным.

ваня это игнорирует, работу добивает в тишине, гендос даже не пытается с темы соскочить, молчит тоже, мысли от этого у кисы только самые мрачные вылезают:

— ты же специально про него вбросил?

— не потому что он попросил, если ты об этом. мы внатуре с похорон не виделись, и он давненько переехал уже, получается. с года два может. там родители как раз развелись, дядь сашка помер — так и борька, всё, с ума сошёл как будто. хотя это я уже так, сам додумал почему-то. ладно, бро, бывай, извини, если что не так.

ваня кивает, жмёт руку:

— три дня алкоголя не пить и травки не курить.

— ну и домашки у тя, профессор!

— и физическая нагрузка тебе запрещена, так что с барабанами тоже не усердствуй!

— валишь пиздец, иван антонович, — от отчества почему-то тошно.

— вали уже!

гендос на прощание показывает фак, кланяется и скрывается, громко и долго топая по коридору.

в студии ваня остаётся один и в очередной раз за жизнь в петербурге думает о том, что не знает, что тут забыл. наверное, самого себя. обычно вспомнить лучше всего получается, если отмотать события назад. когда ваня себя забыл?

бред.

собирает все инструменты и свои вещи заодно, а сам в итоге в зеркало бубнит всяческую жалость к себе.

о какой новой жизни всегда шла речь, если никогда её не хотелось, этой новой жизни, хотелось борю, да так, чтоб под кожу и физически, и фигурально, чтобы не было ненужных вопросов к самому себе, чтобы всё было просто и понятно, чтобы не нужно было искать поводы, как коснуться, если касание — не кулаком. ваня всё проебал, оказался за гроши не пойми где. его друзья все куда-то сваливают, и речь вообще не о смене городов — у них свадьбы, ипотеки, какие-то карьеры. даже у гендоса есть планы. а ване лишь бы знать, проснётся ли он утром.

до дома идёт в некомфортной тишине собственной головы, наушники сели, под ногами хрустит первый снег, слишком поздний в этом году — конец декабря как-никак, вдруг весну потом ждать долго. уже в подъезде, когда ключ в замок вставляет, плечом сталкивается с чужой открывающейся дверью, бурчит питерскую заученную вежливость, мол, извините, будто это не он сейчас пострадавшая сторона — кожа-то нежная, синяк потом здоровый будет, уж ваня в этом эксперт.

— ой, извините, — раздаётся в ответ.

и от этого ой, извините ване кажется, что его сейчас вырвет. или из груди вылезет что-то типа чёрного склизкого пришельца с головой в форме члена. или, может, ваня всё же обознался. как можно узнать человек по какому-то ой. но ваня об этом человеке знает всё, даже какие шрамики перекрывают обзор на линию жизни.

потому что это боря. и он ничуть не изменился, только морщинка на лбу глубже и грустнее стала. и глаза серые будто бы совсем под нахмуренными бровями спрятались. ваня даже запах улавливает привычный, яблочно-табачно-коричный, и это невыносимо и это лучше бы сон. реальность всегда хуже, боря слегка ему навстречу подаётся:

— нихуясе... — и тут же пытается исправиться: — вот так встреча... с днём рождения, вань, получается.

столько всего разом подкатывает к горлу, что ваня выбирает оперировать гневом:

— ну ты и дрянь! — и прячется в своей квартире, медленно по двери стекая. боря, конечно же, стучит, он ведь и настойчивость с годами ничуть не потерял. зато потерял что-то ваня. себя, гордость, чувства или всё вместе. когда он всхлипывает, сомнений, что боря это слышит, оставаться не может. это так слабо и не по-пацански. ваня знает. ваня давно уже не пацан, слишком много падал во сне, слишком много рос.

удары в дверь переходят в неловкие царапки, а у вани уже нос от соплей забился, ну только с борей такое случается, только при нём.

— я тя по-человечески прошу, старина, съеби нахуй.

боря вошкается, не знает, куда себя приложить. вот идиот, каким был, таким и остался — ну явно же выйти хотел, в магазин или покурить, или к девчонке какой. ваня смотрит на чужие метания сквозь совсем маленькую щёлку и даже так бесится со всей этой ситуации, невыносимой по всем фронтам.

— правда, борь, не до тебя сейчас, очень невовремя решил ты нагрянуть.

в детстве эта фраза никогда не работала, работало лишь молчание — или такой же молчаливый уход, ваня постоянно от разговоров словами убегал и оставался только ради разговоров кулаками. теперь куда уже драться, кулаки больше не те. а боря, наверное, всё же вырастает — реально уходит.

ваня облегчённо выдыхает и уходит умыться. лицо красное как сваренный рак, ассоциация заставляет думать о глупых треках несмотря на паршивое настроение. дни рождения и так всегда ебливые дни, а за последние годы — ещё и самые одинокие. когда гендос сегодня не вспомнил, даже немного приятно стало. и тут.

как боря тут вообще? из всех мест? ваня тут только неделю, что если боря был тут всё это время? слышал ли он что-то? разговоры по телефону, когда ваня заходил в подъезд, или разговоры с коллегами, которые пришли отпраздновать к нему очередное новоселье с подарочными фужерами? знал ли боря, что ваня здесь? хотел ли знать? а ваня? хотел? знать? или встречу эту?

в дверь стучат, и у вани только два варианта: менты или сын мента.

боря неловко держит две бутылки розового шампанского и коробку с красным бархатом, не из крутой какой-то пекарни возле метро, а так, из «магнита». или что у них тут рядом. ваня не разобрался ещё толком. «пятёрочка», наверное.

— вань, может…

ваня, вопреки бориным ожиданиям, распахивает дверь полностью и набрасывается с крепким объятием, потому что знает, боре сейчас неудобно, значит он не прижмёт к себе так же близко, когда в итоге боря входит — ваня захлопывает дверь и закрывает на замок.

идти до кухни, объясняя хэнку, где помыть руки и каким полотенцем их потом вытереть, ещё хуже, чем ходить по минному полю и не то, чтобы у вани большой опыт в минном поле, но после такого — хоть завтра, ни разу даже не сморщится, пробежит за рекордное время, ничего не взорвав.

— с днём рождения, — боря разливает шампанское по фужерам, это всё, кроме глиняных кружек ручной работы, что есть у вани.

— говорил уже.

— ну, ещё раз тогда.

боря выпивает залпом весь свой фужер, ваня, помедлив, отпивает совсем чуть-чуть. он не прям в завязке, просто что-то теперь его всегда стопорит. не хочется свалиться. при боре особенно.

— когда ты приехал? — ваня кутается в свитер, хотя на самом деле пытается так спрятаться, у бори всё ещё самые внимательные глаза на свете, от них не утаишься.

— да я тут уже почти два года живу, — лицо у хэнка нечитаемое какое-то. или это ваня разучился его читать. — а ты, стало быть, новый сосед-дебошир?

ваня слабовато улыбается:

— васильевна с третьего уже пожаловалась, что я с бомжом во дворе сцепился?

— утром. и это не бомж, это сын её.

— но выглядел-то он как бомж.

они смеются, и ваня засматривается.

это так странно: столько лет у них за спинами, а боря всё ещё хорошеет, когда носит улыбку. и всё так же хочется ему на лбу разгладить морщинку. столько всего нужно обговорить, ну какая уж тут васильевна с третьего со своим сыном-бомжом, в самом деле?

— ты меня сегодня единственный поздравил, — это желание откровенности похоже на то, которое ваня в день выпускного почувствовал, будучи с мамой на связи. — я уже полгода домой не звонил. пытался писать, но я маму обижал, наверное, вот она и игнорит. правильно, в общем-то, но я всё думаю, может, кто-то чего-то обо мне слил, хуй знает.

боря откашливается в кулак:

— они не вместе, если что. и моя мать так и не узнала про… ну, ты понял. просто сама решила уйти от него в какой-то момент, честно. к оксанке вон в москву переехала, но там долгая история, ситуация хуёвая. ладно, чё я гружу тебя.

ване кажется, что он похож на затравленного зверька, трясущегося голодного котёнка с улицы, которого добрый человек взял к себе. котёнку нравится, что он теперь в тепле, просто человек по-прежнему опасение вызывает. непонятно, можно ли мяукать, если да — с какой громкостью.

это секунда, в которую кажется, что боря сейчас встанет и уйдёт, и ваня, так ничего по сути и не сказавший, останется сидеть в маленьком жёлтом свете своей кухни, пока лампочка не перегорит, а он сам не иссохнет до костей:

— борь, не оправдывайся, ты же не, — воздух чешется в горле, — это же не преступление какое-то, — ваня смотрит на борю, вжавшего голову в плечи, и думает о том, что хэнк тоже на зверьё похож, всё такой же пёс. — а даже если бы и свершил, я б тебя осуждать точно не стал, ты же знаешь.

— знаю? — по лицу видно, что он думает об их последнем разговоре на мысу. ване бы извиниться за всю чепуху, которую он в том раздрае нёс, за кулаки извиниться, за истерику. только и боре тогда придётся извиняться, а ваня эти слова без объяснений не примет, оба понимают. — хорошо. даже если б человека грохнул, не стал бы?

— а что за человек?

— скажем, нахал и подлец, предатель.

— типа игорька?

— а что он сделал?

— хэнк, ты чё? он с илюхиным батей трахался, мамку их шантажировал, а сам в баре со всеми сюсю-мусю.

— чего?

— я бля буду.

— я в ахуе.

— ну. никаких гейских сплетен не знаешь.

молчание колючее, зимнее. ваня ещё отпивает шампанского, так странно, кажется, они сидят вот так минут пять всего и топят в квартире херово, но игристость куда-то теряется, и само шампанское теплеет. как кола тогда, в детстве. пока сложно сказать хочет ли ваня запомнить этот день на всю жизнь как первый класс. по ощущениям, жизнь в двадцать три — всё тот же первый день в школе. хотя пока не разобрался, ему двадцать три всего несколько часов.

— судьба странная девка.

боря фыркает:

— ты в верующие подался?

ваня плечами жмёт:

— ай... хуй его знает, столько всего было, иной раз и верю. просто сегодня буквально знаешь кому татушку бил? гендосу. он мне полвечера про тебя затирал, я думал, что вмажу ему в какой-то момент, внатуре.

ваня про себя всё знает, лучше, чем может показаться на первый взгляд. самопознание и осознанность, в конце концов, вещи разные, это он усвоил ещё во втором семестре первого курса, поэтому знает он себя очень хорошо, угрызений совести эти знания не вызывают. гей и гей. ебался с мерзкими нариками. а всю жизнь — хотелось с борей, таким чистым и с детства взрослым. это не та тема, которая не давала ване спать по ночам и всё же:

— а ты же тогда отказался уехать со мной не потому, что я гей, да?

они столько раз в школьные годы прогуливали химию с физикой в туалете, бухали с одного горла, курили один и тот же косяк, пользовались после физры одним и тем же мылом. хэнк кисиных соплей сколько вытер? а сколько на кулак свой намотал? сколько раз кровь у них смешалась за все драки? и что если боре всегда было противно?

— кисуль, — и от одного этого детского прозвища ваню ведёт, — ты чего? я по-твоему как гомофоб выгляжу?

ты как моя боль в жопе выглядишь. но жаль не буквально.

— д-да я не знаю. просто вдруг…

— то есть ты всё это время про то, что я гомофоб, думал?

ваня жмёт плечами:

— да не. честно скажу, вообще старался о тебе не думать.

— и даже не пытался искать?

— нет.

— почему?

— я же сам сбежал, так что тут уж. да и, — случайно губу в кровь прокусывает, — больно было.

— а сейчас?

а сейчас ты сидишь у меня в кухне, в мой день рождения, и я хочу тебя поцеловать, я хочу уснуть у тебя под боком, хочу проснуться на твоём животе и чтобы мы перед моей работой пошли на поздний завтрак, есть хот-дог в типа американском дайнере, чтобы я горчицей перемазался, а ты у меня с носа её слизал.

ваня откашливается:

— не знаю. с тобой всегда хуй разберёшься, что думать и чувствовать, — врёт. и краснеет. — хотя, наверное, у нас кисловых это к вам хенкиным семейное.

боря почему-то улыбается.

ваня почему-то хочет выставить его за дверь.

боря первым говорит, что ему пора, как и в школьные годы — часы разговора пролетают с одним морганием.

— спокойной ночи, — говорит боря, хотя светает уже за окном. у бори глаза сверкают. это стоит того. и вообще вечер этот стоит того, чтобы в кои-то веки не пытаться забыть.

— спокойной ночи, — у вани на порванных губах расцветает улыбка, в груди что-то расцветает снова; бедное растение, пострадавшее при пожаре, позеленело одним из листков.

боря застывает перед своей дверью, не оборачиваясь, говорит:

— я рад, что судьба дала мне второй шанс.

— на что?

— на тебя, вань.

боря уходит, так и не посмотрев на него, а ваня во сне уже не падает — куда-то летит, всё выше и выше, лишь бы не обжечься о солнце. почему-то у солнца борины серые глаза.

и этого следовало ожидать, что они начнут сталкиваться, и вся эта их, как мел сказал, связь вернётся. или вообще обнулится.

боря работает в офисе кудиновых, потому что ещё классе в десятом илюха ему проспорил желание, и хэнк выдал что-то типа: «если бизнес батин унаследуешь, возьми в долю», а илюха и бизнес унаследовал, и по всей стране франшизу повёл, и на похоронах проповедника судьба действительно их столкнула — так борю в питер и занесло.

— ты мог любой город выбрать.

— в любом городе тебя не было.

у вани уши краснеют. мороз, сука, виноват.

— то есть ты меня искал? а если б я переехал?

боря мотает головой, коротко фыркнув:

— ты? скорее, ты бы помер, а я б не узнал, — киса пинает его под столом. — и вообще я боялся, что ты всё ещё злишься, башку мне проломишь. не хотел нашей встречи, но мысль, что ты где-то тут, поближе, делала лучше всё равно.

ваня хмурится и чешет средним пальцем бровь. если так посчитать, то боря переехал, когда ваня учёбу заканчивал. и когда со всем дерьмом завязал окончательно. может, есть в этом всём что-то и вправду. связь. или судьба, реально.

— и тебя никак не колыхало, что ты мог сюда пораньше двинуть?

— я не мог, бизнеса ещё не было.

— а тебя это прям так прёт?

ване кажется, что все они живут не те жизни, которые должны. мел со своим браком, гендос со своей москвой, хэнк со своим бизнесом. мел должен быть сейчас в нью-йорке, лекции об уличной поэзии в россии читать и студенточек кадрить, гендос должен мировое турне давать как человек, вернувший в музыку реальный панк, а хэнк. хэнк вообще мог бы даже ракеты в космос запускать, и это больше походило бы на правду, чем это скучное подотчётное дерьмо у него в экселе.

в своих фантазиях и домыслах себя ваня не видит вовсе. оно и понятно. ване по судьбе было положено сдохнуть уже раз пять или шесть, просто он из этой категории людей — удачливый ублюдок, понимать бы ещё, что эта удача ему даёт, если даже подохнуть нельзя.

хотя если б ваня умер в чужой ванной во время прихода или в своей общажной — во время ломки, он бы не сидел щас в бежевой кофейне напротив бори, не слушал бы его стук по клавишам.

— на самом деле, я просто деньги коплю. а как накоплю — займусь какими-нибудь проектами нормальными. выставки там интерактивные и всё в этом духе. я много о таком думал, пока хуи пинал дома.

ваня хмыкает:

— а чё на выставку возьмёшь? подсуетишься и с мелом тоже помиришься, картины выкупишь?

боря пожимает плечами:

— мы с ним не ругались.

ваня откашливается в кулак:

— тя на свадьбу не приглашали.

— приглашали, я не приехал просто.

неловкость между ними повисает третьим собеседником, и ваня физически чувствует её присутствие.

— почему?

— а ты?

— выпускной был, видишь? не так сложно прямо ответить. так что ты это, не соскакивай, хенкалина.

— у сестры выкидыш был.

— вот блять. извини. я не-

боря захлопывает ноут и смотрит таким стеклянным взглядом, что ване это стекло разбить хочется, растрясти хэнка, попросить его быть настоящим, быть искренним, быть собой, чёрт возьми. что ему мешает? а что мешает ване?

— я ж говорил, там такая ситуация. не надо тебе туда лезть. да и мне не надо. хуйня всё. оксанка сама разобралась. и ещё с чем угодно разберётся.

ваня осторожно протягивает левый мизинец, и борин мизинец сжимается вокруг.

мирись-мирись-мирись и больше не дерись.

у них всё нормально.

как в детстве.

— много дерьма за эти годы повидал, а хенкалина?

стеклянный взгляд становится живым и от того грустным:

— вряд ли больше твоего. главное, что мы щас без него?

— ну типа того.

— и похуй тогда.

ваня не понимает, чему кивает, просто хочет какую-то участность проявить, мол, смотри, борь, я здесь, я тебя слушаю, мне правда не хватало твоего голоса.

— если вы с мелом не ругались, почему не общались?

боря слегка улыбается, прорывается ямочка в левой щеке:

— так тебя делили, кис.

под столом ваня пихает его ногой:

— говнюк.

боря закатывает глаза. совсем мальчишкой выглядит. это даже приятно, будто не один ваня чувствует себя ничего не знающим о жизни школьником.

хотя как они там чувствовали себя в школе со временем выветривается, потому что всю зиму они бок о бок проводят, постоянно по вечерам сидя дома то у одного, то у другого, иногда в течение дня выбираясь куда-то ещё. и они больше не шляются по гаражам, не пьют самое дешёвое пиво, не пытаются из прутьев сломанного забора сделать рогатку, чтоб локонова подаставать. и всё равно в этом сквозит та свобода, которую они знали только в детстве, хотя тогда думали, что находятся в клетке. вот бы в эту клетку сейчас.

— я, кстати, много читал, пока вы все что-то интересное делали, — это день святого валентина и борин день рождения, и они сидят у хэнка в кухне с по-прежнему неоткрытой бутылкой белого полусухого.

ваня своё «интересное» на хую вертел, если честно:

— чё читал?

боря сигаретный дым выдыхает:

— да дохуя всего, я ж годы въебал на это. образовывался как мог, только мало что понял всё равно, мне ж никто пальцем не тыкал не объяснял, что дантес был гей, например.

ваня пытается спрятать улыбку — не может. боря всё замечает и пихает его под рёбра, осторожно, нерешительно даже.

— мне всё равно погорельский больше всего понравился.

— охуеть, ты серьёзно?

— давай, говори, что я сейчас по уровню развития как ты пятилетний.

ваня хохочет, не прикрывается ничем в своём заливистом смехе, будто теперь они точно — вернулись к самим себе, друг к другу. будто годы разлуки не висели тяжким бременем, болью, тоской. потому что это понимание, какое было у них, это ведь один раз и навсегда, обретёшь и уже не потеряешь, даже если намеренно выбросишь, ветер всё равно прибьёт к ногам.

— нет, «чёрная курица» правда умная вещь. мы изучали её на курсе по литре, она о дуальности мира, по сути. о склонении к греху. о чести и почему она от веры может не зависеть. романтичное очень произведение, не по времени писанное, борис.

хэнк задумчиво хмурится, у вани чешутся руки, когда он смотрит на борин лоб:

— а мне казалось, что это об отличии одних людей от других, мол, кто-то больше чувствует и понимает, чем другие, и выживать с таким количеством отличий в себе — сложнее, чем вообще без них. ты ребёнок и не похож на других и тебя не любят за это, а когда пытаешься вписаться, оказывается, тебя не любят ещё больше.

— то есть, для тебя это метафора?

— наверное. а для тебя? если не по теории, как научили.

ваня оставляет на борином лбу щелбан:

— ишь ты. ладно, ну. в детстве мне просто нравилось, что у мальчика ничего и никого нет, потом он обретает благодаря своей доброте место, в котором его принимают и ценят, в награду от этого места он получает знания. мне казалось, что если я найду своё место, когда вырасту, то тоже что-то пойму. а теперь я вырос, понял, что дело вообще не в месте или знаниях. это просто история о том, что власть губительна, даже если власть у тебя над своей головой. ну и ещё моя любимая тема. поцелуй иуды, вся хуйня, ты знаешь.

боря смеётся. ваня старается тоже.

— про нас реально.

а борино прочтение чешется под рёбрами — и немного над ними, где татуировка чернеет.

они наконец открывают вино, и ваня очень хочет спросить, с каким там отличием боре сложно жить. он молчит. разумеется. в конце концов, ваня по-прежнему умеет только одно из двух: или орать, или сбегать.

сбежать не выходит даже через несколько недель, боря в коридорчике застывает, протирая сонное лицо, такое расслабленное и мягкое, что ване даже не по себе.

— я на работу, — объясняет.

боря кивает:

— я сегодня, наверное, весь день просплю, последняя метель сезона всё-таки.

ваня натягивает куртку и застёгивает тяжёлые ботинки:

— эт кто тебе сказал, что последняя? хенкалина, ты если прибыль считать умеешь, это не значит, что считать погоду умеешь тоже.

— ты иногда так тупишь, кис, я хуею.

— я-то?

— может, те тачку вызвать?

— и ждать её тыщу лет? ну, думай чё говоришь. это я туплю ещё? ладно, бывай.

клиентов сегодня мало, из-за метели реально много кто перенёс. пришли две девчонки с парной татуировкой, попросили колонку включить, а там какой-то альбом яникса, ваня только уголком рта вверх полез, потом был мужик старше тридцати, слушал dire straits и рассказывал поверх громкой музыки биографию братьев нопфлер, мол, они гении и всё такое, кисе очень много терпения потребовалось на то, чтобы не сказать ему «ебал твоего батю в рот», а после небольшого перерыва объявился почему-то боря. правда, не в студии — по телефону.

— а там твой боооойфренд трезвонит, — стационарный у них в переговорной, которая прилегает к кабинету, где яна, шумная и красивая, пирсинг делает.

— слышь блин! — ваня пытается скрыть румянец, когда по коридору проходит до переговорной. — молодой человек, — уже к боре обращаясь, — у нас запись исключительно через инсту.

— ты мобилу у меня забыл.

— блять, точно, — ваня реально торопился сегодня утром, когда сбегал от бори. потому что они заснули вместе на неразложенном диване, шея затекла, дыхание это хэнковское где-то на ключице. нельзя так близко подбираться.

— вот, — шмыгает в трубку хэнк, — а там тебе девчонка какая-то про сеанс звонила, я поднял... короче, не сможет приехать из-за метели.

жаль. заказ хороший и прибыльный, работы часа на четыре с половиной, зато она уже не первый раз к ване приходит, надёжная девка.

— а она не сказала, куда перенести хочет?

— что-то типа через субботу.

ваня фыркает:

— пффф, удачи ей, я точно через субботу буду отсыпаться, — ваня накручивает провод стационарного на палец, — домой хочу пиздец. и похавать. и поспать нормально.

хэнк из-за этой реплики, в тишину брошенной, прыскает со смеху:

— так приезжай домой.

— так не могу, — ваня вздыхает. — а чё ты, кстати звонишь? — киса перестаёт метаться, — ну, кроме мобилы, — ехидно улыбается в трубку, — скучаешь?

— это правда.

чё блять?

— я же пошутил.

— а я же нет.

ваня в недоумении трёт переносицу:

— я приеду через час, может. ты же без меня пять лет как-то жил, часик справишься?

боря улыбается, по голосу слышно, ваня тоже от его слов улыбается:

— жил, справедливости ради, хуёво.

— хенкалина, мне эти твои приколы…

— не приколы, кис. дуй домой уже.

— хуй с тобой. закажи чего-нибудь к чаю, я не собираюсь никуда переться по пути.

уже на пороге хэнковой квартиры они сталкиваются, и у вани — звон в ушах, потому что борины глаза вопят, не смотрят.

побитая собака, как он есть.

— привет.

— мур мяу кис-кис-кис вашему дому.

— придурок.

— сам такой.

шоколадка такая холодная, что ваня прижимает её к столу, чтобы сломать.

— вань.

— я немного занят?

боря перехватывает у него шоколадку и ломает на дольки за милисекунду. позер.

— вань, ты помнишь, как первый раз накурился?

— я с тех пор столько всего попробовал, что даже если бы мог, не вспомнил бы ощущения, если ты об этом. тебе курить не дам, паничка ещё схватит, что мне потом делать? я с собой-то еле справлялся. да я и щас, признаться, хуёво справляюсь.

— да я не об этом.

— ты про то, как я к гендосу сосаться полез? — ваня отворачивается, чтобы в шкафчике за своей спиной жестяную коробку с пакетиками чая достать. — мы ж обсуждали, что я не хотел с ним слюной меняться.

боря вздыхает:

— ты мне договорить дашь?

— ты сам спросил.

— ну да.

— ну да, — ваня кривляется, ставит коробку перед борей. — так что?

— короче, ты на меня потом как-то навалился, даже присмирел немного, пацаны на радостях спать пошли, а я тебя уложить никак не мог, ты всё какие-то анекдоты травил-

— похоже на меня.

— -рэп читал-

— тоже очень я.

— -а потом ты сказал снова что-то про иуду, и я уже подумал, ты хаски щас зачитывать начнёшь, хуй знает. переспросил тебя, мол, чё за иуда. и ты сказал, что это я и что ты боишься, что я тебя кину, что ты якобы по глазам всё понимаешь. я тогда подумал вообще о другом, начал тебя бояться что ли. а потом ты мне сам рассказал, что ты, ну…

— …гей.

— ну да. короче. я боялся, что ты знаешь, что я к тебе чувствую, потому бегать пытался от тебя, а ты догонял постоянно. и кулаки эти твои. я даже обижаться не мог, на них или на тебя, сам подставлялся постоянно. но это всё так тяжело было, в смысле, любить тебя было проще простого, это же ты, а вот кем-то себя видеть, когда я от тебя отдельно уже сложнее. будто я какой-то нецельный, пока ты весь такой наполненный. я не похож на вас с мелом, никогда не был. мне казалось, что мои чувства к тебе меня не рисуют, а стирают.

— херасе поэтизм попёр, — ваня сипит, красный до кончиков ушей, — чувства его, блин, стирают, так не стёрли же.

— ты опять это делаешь.

— что?

— убегаешь. или, — от какого-то бессильного отчаяния боря хмурится, — не знаю.

ваня откашливается в кулак, шею долго и мучительно трёт, в башке ни-ху-я. а боря всё смотрит на него, так трепетно, так преданно. может, и правда. сам ваня иуда и есть, мама права, жаль к ней больше на диване не подкатишься, под руки не ляжешь, проблемы не выложишь. мама бы подсказала ему? или что его мать о любви знает? что она знает о ваниной любви?

— не знаю, мне кажется, я и так за жизнь тебе наговорил, борь, — голос даже тише шёпота. — никому столько не говорил, веришь? нет? я бы очень, ну правда, хотел бы щас тебя тут отпиздить, поругаться, как раньше, но я столько раз смерть чувствовал на себе, столько раз думал перед этой смертью о том, что тебя так из себя и не вытравил, что даже не знаю. очевидно же, не?

— что?

— что я тебя всё это время любил.

боря смеётся:

— не знаю, мне не очевидно.

ваня не знает, куда себя деть, глаза горячие пиздец, будто прям щас разрыдается, как у бори это выходит всегда? так его вывести?

— помнишь, ты мне сказал, что любовь со смертью не проходит? я точняк тебя в своей голове убить пытался и не вышло. у меня и себя убить не вышло, в голове или там. в целом. ты, получается, был прав. раньше нас всех повзрослел, внатуре.

— кис.

ваня поднимает глаза неохотно, а боря руки призывно раскрывает.

— жмёшься, как котёнок настоящий, — боря обнимает крепко, нежно, дóбро, хочется вообще вытравить всё на свете, что было или что будет, только это и оставить: их, сцепленных, на шаткой табуретке вместившихся.

ваня обещает себе это объятие запомнить так, как запомнил первое сентября. вместо тёплой колы в стакане — остывший в кружках чай, вместо ворса ковра — холодная кухонная плитка, вместо маминых заботливых рук — ещё более заботливые, борины. и ещё. вместо мела на соседнем стуле — светловолосая макушка на задней парте, от которой одни только криминальные истории.

— было время, ты всё про меня знал, — признаётся ваня, — и мне казалось, что давая тебе знания о себе, я отдаю тебе и любовь. сейчас дуростью это считаю. ты и не должен был что-то понимать да и мне, наверное, и не хотелось тогда, чтобы ты знал. но хотелось, чтобы ты чувствовал. типа. улыбаешься с нихуя, а на самом деле это моя телепатия тебе морщинку на лбу разглаживает. и всё равно ты всё знал про меня, даже то, про себя не знал сам я, а теперь так это сложно, что даже непонятно, что мне делать.

— зачем тебе что-то делать?

— ну как? чтобы ты и сейчас меня знал. говорю же, столько хуйни всякой было, пока не было тебя. я же… — это сложно говорить, сложно признавать, — я же виноват . мне же жаль. в смысле, что так вышло.

боря осторожно отстраняет от себя ваню, держит его лицо в своих мозолистых горячих ладонях:

— виноват в том, что был ребёнком? я тоже виноват. я тебе пообещал и потом не сдержал слово, хотя знал, как ты к такому относишься. но мне нужно было это время, понимаешь? получается, ты мне дал то, что мне было нужно, и это уже на моей совести, что я так поздно тебя нашёл.

— ты меня не нашёл, ты меня буквально дверью ударил, синяк месяц заживал.

— извини.

— ты дурак вообще.

— вань.

— ну чего?

— мы можем не торопиться, честно. мы же заново всё начинаем, наверное. новую жизнь, как ты когда-то хотел.

ваня хочет треснуть борю чем-нибудь, но почему-то притягивает к себе и целует, мокро, долго, тягуче, как всю жизнь, наверное, мечтал. кожа от жара будто волдырями сейчас покроется, боря и на вкус тоже яблоко, табак, корица, от этого так сладко ведёт сразу во все стороны. любовь — четвертование. ваня, выходит, сознаётся в своих преступлениях и несёт наказание?

боря крепко обхватывает ванину спину, держит руки внизу позвоночника, они чуть не падают с табуретки, смеются друг другу в губы. ваня так сильно любит, что скрипят рёбра. чёрная надпись выжигает сердце с лёгкими. на наказание это совсем не похоже, так, должно быть, ваню бы встретили в раю, если бы ему туда было можно.

боря такой мягкий и податливый, будто потянется, куда ваня ему скажет. ваня чуть притирается вперёд, и боря чуть не разрывает их губы от мелкой дрожи.

— какая, блять, новая жизнь, я и старой не успел насладиться, — у вани болят губы, зубы тоже почему-то сводит, чёлка мешает, на глаза падает. — я просто не хочу тебе больно делать, а я сделаю, потому что я был плохим человеком и стал хуже.

— кисуль, — боря убирает ванину чёлку с глаз, — ты можешь быть сколько угодно плохим человеком, для меня это не отменяет того, что ты, ну, мой человек или типа того.

— романтика ёпта.

— завали, а.

— завалишь?

ваня шутит, но теперь боря подаётся вперёд и снова его целует, уже сдержаннее, медленнее и, ваня в этом не признается, — приятнее. хочется каждую мелочь запомнить, но она тут же вылетает, сменяясь другой.

ваня не знает, как жил без этого раньше, тем более — зачем.

боря неожиданно стонет, когда светлые кудри ваня ему оттягивает, и такие они у него приятные, что хочется украсть шампунь. боря очаровательно ластится, когда ваня ему морщинку на лбу большим пальцем разглаживает. это пиздец, сколько они такого упустили. или, может, не упустили, а просто наконец обрели.

ваня и сам о себе много чего узнаёт, как умеет дрожать от чужих пальцев под свитером, как чужие губы подходят его дрожащим нежным рукам, как это просто поддаваться, когда к тебе не жестокость применяют, а ласку. бори и много, и недостаточно, и ваню всё куда-то ведёт и ведёт.

они целуются, то в губы, то в шею, то в пальцы, то в ключицы за оттянутыми воротами свитера и худи, смеются, когда сваливаются на пол, глаза в глаза, лоб ко лбу, любовь так любовь, пиздец так пиздец, а метель всё ещё в окно хуярит, пока время на полке оттикивает начало самой белой в их жизни весны.

Notes:

тгк: samosabotage

Actions

Kudos

lisss0, snifsnufkin, marev0_o, hiierophant, Hui_hidana, Aokigahara6, Enamkinnn, The_Craziest, lissabonia, Makeashadow, trashmouthin, amolyastr, istnn, Hagall, hanihaeyoonhani, wtfay, opheliae_amica, shtmshbbc, rin_kagamine_127, Liz_Sunderland, wllzft, notsabbatcult, softy_oladushek, Erty_er, vfromvendetta, wymmsy, want_coffee, aira_is_goldfish, Polixena13, Schwesterchen, 1llbeliev3veinanyth1ng, vishnu_u, LeCielEtoile, kusatkin, ginsengish, tomorrrow, deartemisss, and ahazhaa as well as 47 guests left kudos on this work!

Archive of Our Own

Actions

Work Header

иуда

samosabotage

Summary:

Notes:

Work Text:

Notes:

Actions

Kudos

Comments

Footer

About the Archive

Contact Us

Development