Chapter Text
Добрый день, меня зовут Юлия Пчёлкина, я корреспондентка издания Такие дела. Мы сейчас работаем над материалом о неразделенных близнецах и хотели бы взять у вас интервью. Скажите, вам было бы удобно его дать? Материал мы хотим выпустить к 11 мая
Серафим скосил глаза на Серёжу. Тот увлечённо переписывался с кем-то в телефоне и совершенно не обращал внимания на экран чужого лаптопа. Серый быстро щёлкнул на кнопку «Удалить переписку», а потом заблокировал контакт.
Успей Серёжа увидеть сообщение, он точно стал бы упрашивать его согласиться: «Один разочек, ну Серый, ну пожалуйста, ну как ты не понимаешь! Чтобы общество начало нас принимать, нужно показываться людям, а не жить затворниками!» Начал бы искать публикации этой Пчёлкиной, убеждать, что она не напишет про них гадостей. Всё это они уже проходили не раз, и вновь слушать заезженную пластинку у Серого не было никакого желания. Он не персонаж цирка уродов и не собирался им становиться. Ему хватило того, что они пережили в детстве — постоянные медицинские манипуляции, не имевшие никакого отношения к их здоровью, зато имевшие отношение к трём кандидатским и одной докторской диссертациям, написанным на «уникальном исследовательском материале». Серый ненавидел происходящее с ними с первых проблесков сознания и протестовал как мог, пока Серёжа с покорностью принимал всё, что ними делали. До поры до времени Серёжино непротивление злу удерживало Серого в рамках простых криков и рыданий, но однажды в нём что-то переломилось — и сорвало резьбу.
Тогда, в время очередного эксперимента, заключавшегося в том, что на Серёжу надели противогаз, полностью перекрыв доступ кислорода, и начали замерять у обоих сатурацию, Серый начал орать, кусаться, брыкаться и сдирать противогаз с брата, наивно верившего сказкам про то, что без медицинской помощи они вот-вот умрут, а лечения без боли не бывает. Серому, конечно, немедленно вкололи транквилизатор, зато противогаз с Серёжи сняли, сочтя эксперимент потерявшим чистоту. Когда они пришли в себя (из-за общего кровотока любые лекарства действовали на обоих), Серый в очередной раз начал убеждать Серёжу, что их ни от чего не лечат, а попросту издеваются. Тот, как водится, упорствовал в идее «взрослые желают нам добра», но в конце концов согласился с тем, что удушением никакие болезни не лечат. И тогда Серый узнал, что его брат, которого он к тому времени уже привык считать безвольной тряпкой, на самом деле самый находчивый человек на свете.
Оказалось, он давно смекнул, что карточки, которыми в «больнице» отпирались все двери, имели уровни доступа, и самый высокий — красный — был у Вениамина Самуиловича Рубинштейна, перед которым лебезили остальные работники этого заведения. Он приходил нечасто — только во время экспериментов — и Серёжа придумал, как просчитать очередной день его появления. Ещё он придумал заранее припрятать кусок мяса с ужина, съесть его, уже изрядно подгнивший, и дружно блевануть прямо Рубинштейну на халат. А потом, воспользовавшись всеобщей суматохой (Вениамин Самуилович орал на персонал за то, что те кормят пациентов некачественной пищей и срывают исследовательский процесс, кто-то пытался очистить его костюм, на который тоже попала рвота, а какой-то санитар непрерывно повторял, что Серёже с Серым нужно устроить промывание желудков), стянуть карточку из кармана вонючего халата. А ещё раньше Серёжа объяснил, что с планшета с играми, который им выдавали за хорошее поведение, можно подключиться к камерам видеонаблюдения и подменить картинку. Поэтому побег, который они совершили в ту же ночь (ждать дольше было рискованно — их могли заподозрить в краже карточки), прошёл как по маслу.
А дальше им невероятно, просто сказочно повезло. Поняли они это, впрочем, только через несколько лет, а тогда, впервые выйдя за ворота огороженной высоким забором клиники и обнаружив себя на улице большого города, просто впали в оцепенение и так и стояли, вздрагивая всякий раз, когда мимо проезжала сверкающая фарами машина. А потом к ним подошёл какой-то мужик и, явно охуевая от их вида, спросил: «Мальчик, ты потерялся?»
Мужиком оказался майор полиции Константин Гром, который не только поверил сбивчивому рассказу двух подростков (которых он, конечно, считал одним «двухголовым мальчиком»), но и сразу же вызвал несколько машин с вооружёнными людьми, которые ворвались в «больницу» и положили весь персонал мордами в пол.
Как Серёжа с Серым узнали позже, в «больнице» содержалось немало «пациентов» — людей с редкими заболеваниями и особенностями, которых Рубинштейн так или иначе смог заполучить для своих экспериментов. В их случае схема была простой: несколько врачей роддома, где они появились на свет, были подкуплены, так что их матери сказали, что они родились мёртвыми, а выдавать тела младенцев якобы было не положено. Увы, к тому моменту, когда они оказались на свободе, их мама уже умерла. А отец с самого начала был неизвестен — замужем она не была, и в роддоме её никто не навещал.
Рубинштейн и его подельники получили большие сроки, а Серёжу с Серым отправили в интернат для умственно отсталых — и это было совершенно логично, потому что в свои 12 лет они только и умели что читать и играть в игры на планшете. Впрочем, программу этой школы они нагнали и обогнали всего за год (в основном благодаря Серёже, который оказался не только находчивым, но и очень, очень умным), и их перевели в детдом для инвалидов-опорников. В этом логики не было никакой, потому что ходили и даже бегали они не хуже обычных детей, но, очевидно, более подходящего места для них просто не нашлось. Случись это на пару лет раньше, им светила бы закрытая школа для ДЦПшников, но ровно в тот год по всей стране загремело слово «инклюзия», а директриса детдома отличалась способностью улавливать тренды, позволявшие получить внимание прессы и благотворителей и, как следствие, дополнительное финансирование, часть которого непременно осядет в её кармане.
В новой — совершенно обычной — школе Серый ожидал травли (в школе для УО агрессии было много, но для полноценного буллинга ученикам не хватало интеллекта), и его опасения почти оправдались — но только почти. После первой же контрольной по математике, на которой Серёжа решил все варианты и щедро поделился ими с одноклассниками, с их парты перестали неожиданно падать учебники и тетради, а неведомым образом пропавшие из гардероба шапки обнаружились мирно висящими на крючках.
Пару раз их даже позвали на какие-то тусовки, но они отказались: Серёжу куда больше интересовали учебники, а Серый ни за что не пошёл бы к тем, кто в глубине души презирал их, но приглашал в гости, чтобы получать от родителей подарки за фальшивые хорошие оценки.
Всякий раз, когда одноклассники внаглую пользовались мозгами Серёжи, Серый клокотал от негодования. Иногда он видел сны о том, как обливает бензином и поджигает сначала школьных мажоров, потом их подпевал, а потом и серых мышей, которые переписывали верные решения уже у мажоров.
Серёжу же всё это совершенно не напрягало. В нём было мало злобы, много идеализма и бесконечное количество веры в людей, которая не пошатнулась даже после всего случившегося с ними в детстве. Иногда Серый бесился от этого, но чаще — грустил, думая о том, сколько боли и разочарований придётся пережить его брату. Он знал, что, будь они отделены друг от друга, он бы просто уничтожал всех, кто косо посмотрит на Серёжу, — так, что тот бы и не догадался, что эти люди вообще существовали.
А потом Серёжа выиграл одну за другой сначала школьные, а потом районные олимпиады по математике и информатике. Их, естественно, даже допускать до них не хотели, чтобы не заморачиваться с тем, как засчитывать решения, но директриса детдома подняла шум: мол, дискриминация сироты-инвалида, куда смотрит департамент образования? Делала она это, конечно, не из заботы о них, а, как обычно, из тех соображений, что наличие в детском доме олимпиадника привлечёт новых спонсоров, но в конечном итоге Серёжа с Серым тоже выиграли от её активности. Серый, будь его воля, просто плюнул бы в тех, кто говорил, что невозможно засчитывать одному человеку работу, выполненную двумя людьми, развернулся и ушёл. Но ради Серёжи, у которого при слове «олимпиада» загорались глаза, предложил решение проблемы: он сидит с закрытыми глазами, положив свою руку на стол, а Серёжа решает задания. В медицинской карточке, вывезенной из рубинштейновской богадельни, было написано, что мыслей друг друга они не читают (что было правдой), так что чиновники от образования, посовещавшись, сочли эту схему рабочей.
После районной олимпиады их сняли с уроков и стали усердно натаскивать Серёжу на городскую, а потом и на всероссийскую. Поначалу Серый ещё понимал материал, а потом просто играл в телефон, пока Серёжа щёлкал задачки как орешки.
После Серёжиных побед на «городе» в детдоме начали появляться первые журналисты. После всеросов их число превысило все мыслимые пределы. Их непрерывно фотографировали и заставляли отвечать на вопросы о своей жизни. Серого это откровенно раздражало: поступление в любой ВУЗ им давно было обеспечено, а быть цирковой обезьянкой, чтобы работники детдома могли своровать побольше спонсорских денег, его совершенно не прельщало. Но Серёже с очевидностью нравилось чувствовать себя центром внимания, так что Серый стоически терпел камеры, микрофоны и идиотские вопросы.
Поначалу он пробовал высказывать в интервью своё мнение, но вскоре бросил эту затею, увидев, как лицо молоденького журналиста вытянулось от фразы «если бы меня во время суда пустили в клетку к Рубинштейну, я бы задушил его своей единственной рукой». Серёжа, конечно, попытался исправить ситуацию, спешно сказав что-то вроде «Серафим не имеет в виду, что убил бы его по-настоящему, просто когда человек причинил тебе столько зла, эмоции иногда берут верх…» Это, конечно, было враньём: Серёжа прекрасно знал, что Серый имел в виду ровно то, что сказал.
После этого случая Серый стал пытаться повторять то, что говорил Серёжа. Но к фразе «у нас прекрасные отношения с одноклассниками, нас никто не обижает из-за нашей особенности» само собой прибавлялось «потому что без Серёжи половина из них были бы троечниками», а в ответ на просьбу «вспомнить необычную историю из жизни» на ум приходил не рассказ о том, как они учились синхронизировать движения при игре в пионербол, а то, как мечтавшая выпереть их обратно к УОшникам училка литры ставила обоим двойки за сочинения, если обнаруживала в них хоть сколько-нибудь похожие фразы.
Тогда Серый просто прекратил общаться с прессой. Теперь солировал исключительно Серёжа, а он лишь старательно сгонял со своего лица скучающее выражение, и всё шло хорошо до момента, пока какая-то журналистка не спросила, не тяготит ли Серёжу брат, который не умеет даже разговаривать.
Они не могли читать мысли друг друга, а вот эмоции чувствовали отлично. Медицинская карточка объясняла это тем, что гормоны поступают в общий кровоток, и Серёжа был с этим согласен. Серый считал, что всё дело в том, что он единственный, кто по-настоящему понимает и чувствует своего брата. Но, так или иначе, в этот момент он — впервые с окончания суда над Рубинштейном — почувствовал, как Серёжу заливает злость.
— Вы… — Серёжин голос дрогнул. — Вы говорите совершенно неэтичные вещи. Мой брат — самый умный человек, которого я знаю. Он спас нас обоих. Если бы не он, мы были бы уже мертвы. А молчит он потому, что, в отличие от меня, с самого начала понял, насколько вы тупая.
В груди Серого разлилась радость от мысли, что Серёжа любит его. Любит больше репутации идеального сироты с тяжёлой судьбой. Больше восторженных статей в СМИ. Больше изредка перепадавших от воспитателей ништяков. Серёжа любит его больше всего на свете.
Когда журналистка наконец оставила их в покое и ушла говорить с директрисой, Серый тихо сказал:
— Серёж, давай проветримся?
А в гардеробе остановил их напротив секции, где висела одежда посетителей, и достал из кармана пачку жвачки. Серёжа не отказался жевать (ещё бы, за Орбит с арбузом он душу готов был продать), но вмазывать серые комочки в норковую шубку журналистки Серому пришлось в одиночку. Впрочем, он не возражал.
Потом была отправка документов в МГУ (их приняли без экзаменов: Серёжу как олимпиадника, Серого якобы по квоте, а на самом деле — в довесок к Серёже), заселение в общагу (Серый задолбал всё управление общежитиями, но доказал, что раз по документам они два разных человека, то в комнату, рассчитанную на двоих, никого больше подселять не должны), суд за давно отошедшую государству квартиру матери (Серёжа корпел над учебниками, а Серый переписывался с фондом, помогавшим выпускникам детдомов, и запрашивал многочисленные справки в госорганах), экзамены (одна из преподавательниц попробовала прикрикнуть на них: «Сергей, прекрати решать задачу за Серафима!» — и когда Серёжа поднял голову и абсолютно спокойным голосом ответил: «Если хотите, чтоб я прекратил, Ирина Игоревна, то рассадите нас», — Серому показалось, что его сердце вот-вот разорвётся от счастья) и вручение дипломов (Серому всё-таки влепили четвёрку на госе, так что красную корочку получил только Серёжа).
Вернуться в Питер хотели оба (чувства к этому городу у них оказались настолько шаблонными, что временами становилось стыдно), найти полностью удалённую работу после пандемии было несложно (Серёжина зарплата росла быстро, а зарплата Серого — не очень), разнообразные доставки привозили вполне сносную еду (их кулинарные таланты описывались фразой «по одной руке на каждого, и те из жопы растут»), а соревноваться в скорости прохождения новых игр было по-прежнему столь же увлекательно, как в палате у Рубинштейна. По мнению Серого, они наконец-то начали жить свою лучшую жизнь, о которой раньше могли только мечтать. Увы, мнение Серёжи было радикально противоположным.
Когда-то давно один мудак-журналист написал про них: «Трудно представить себе двух более разных людей, запертых в одном теле». Прочитав это, Серый взбесился: заперт был только мозг этого дебила — в черепушке, исключающей попадание любой разумной мысли. А они с Серёжей просто были друг у друга, жили друг с другом, любили друг друга — всегда, безоговорочно, полностью, от начала и до конца. Ни один «нормальный» человек не мог не то что понять, но даже помыслить подобного. Они не знали слова «одиночество». Слова «расставание». Слова «предательство». Это не они, а все остальные люди были инвалидами, которым не повезло в жизни.
Конечно, у них бывали разногласия, но они научились решать их буквально сразу же, как только у них вообще появился выбор. В один день они носили фиолетовое, а в другой — чёрное. Сегодня спали на животе, а завтра — на спине. По очереди выбирали фильмы на вечер. Находили компромисс в любом вопросе — кроме одного.
Взаимодействие с внешним миром. Разногласия по поводу этого существовали всегда, но после окончания универа они превратились в настоящую болевую точку. До этого им волей-неволей приходилось общаться с одноклассниками и другими детдомовцами, учителями и воспитателями, журналистами и спонсорами, однокурсниками и преподами. А теперь Серый наслаждался возможностью наконец-то не быть объектом — экспериментов, косых взглядов, попыток влезть в душу, показываний пальцем. Его вполне устраивало выходить на улицу только по ночам, в надвинутом на обоих капюшоне, а всё необходимое для жизни заказывать на маркет-плейсах.
А Серёже хотелось совсем другого. Он горел желанием давать интервью, чтобы «снижать уровень стигмы в отношении людей с особенностями». Мечтал побывать в Эрмитаже и Русском музее (на детдомовские экскурсии Серый в своё время ехать отказался). Хотел смотреть новые фильмы в хорошем качестве сразу после выхода, а не тогда, когда выложат на стриминге. Однажды даже заикнулся о том, что у них вполне хватит денег на поездку в Италию, чтобы вживую посмотреть на ботичеллевскую Венеру.
Серый редко испытывал к Серёже негатив, но во время этих разговоров не мог удержаться от раздражения. Серёжа наотрез отказывался понимать, что в любом музее они станут главным экспонатом, а в любом кинотеатре — зрелищем похлеще всякого фильма.
Что им откажут в визах под каким-нибудь надуманным предлогом, а авиакомпания затребует миллион справок о том, что им вообще можно летать. Что всё это будет сопровождаться возгласами «смотри, двухголовый мужик!», вопросами, не выступают ли они в цирке, и прямыми оскорблениями — мол, уродам надо дома сидеть, а не ходить по улицам, как я вообще объясню своему ребёнку, что ты такое?!
В конце концов Серёжа, конечно, с ним соглашался. Впрочем, других вариантов у него и не было: ни у одного из них не хватало сил, чтобы тащить другого против его воли, так что в вопросе «идём куда-то или остаёмся на месте» выигрывал всегда тот, кто хотел остаться. Но спустя день, или неделю, или месяц — в зависимости от ожесточённости предыдущего спора — Серёжа вновь заводил шарманку под названием «Серый, я хочу социализации». Последний раз случился только позавчера — где-то открылась выставка итальянского натюрморта — так что сообщение Пчёлкиной было максимально некстати.
Серый тряхнул головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания и мысли.
— Серёж, работа не волк, работа — ворк. Кончай фигнёй страдать.
Серёжа быстро погасил телефон, положил его экраном вниз и открыл свой лаптоп. Начинался новый день.