Chapter Text
Снова увидеть его спустя столько времени — должно быть, Кацуки болен. Должно быть, бредит. Должно быть, боги иронии смеются над ним прямо сейчас. Всё, о чём он запрещал себе думать, наводняет мысли моментально.
Деку поворачивает голову, как в каком-то сопливо-романтичном сериале. Он всё такой же — ложь, потому что нет. О том Деку напоминает только глубокая и холодная зелень глаз, россыпь веснушек и грубый шрам на лице. Непослушные волосы прикрыты капюшоном, Кацуки видит только чёлку, когда тот разворачивается.
Деку, которого он видит, высокий, широкоплечий, немного сутулится, скрадывая рост. Кацуки не подходит, хотя его тянет. Где-то внутри что-то хочет сделать хотя бы шаг, чем-то влечёт. И он хочет его сделать, но не делает. Деку шагает сам.
Ветер усиливается, дождь барабанит по стёклам и фасадам. Запахи смешиваются, но Кацуки улавливает его — оно всегда тут будет. Характерное для Деку, ненавязчивое, но преследующее шлейфом. Что-то про дом и надёжную опору, что-то про безбашенные полёты и упорство. Про победы. Про бесстрашие.
Кацуки поднимает голову, не прерывая с ним зрительного контакта. Звук капель, барабанящих по прозрачному зонту, добавляется к песне, которую он не слышит за битом сердца в ушах. Деку слабо, несмело улыбается, склоняет голову и кренит зонт в сторону, чтобы на Кацуки не накапало, когда прячет под ним и его тоже. Они теперь оба тут, под куполом, и пусть сквозь него всё видно, Кацуки малодушно чувствует себя... защищённым, да.
Прежний Кацуки оттолкнул бы от себя всякую возможную заботу, ведь ему не нужно это. И защита не нужна. Вообще ничего не нужно.
Прежний Кацуки оскалился бы и больно толкнул в грудь, только бы подальше, только бы пожёстче.
Прежний Кацуки корчится в агонии внутри, сгорая окончательно, когда нынешний вскидывает голову и беззлобно ухмыляется.
— Так ты всё же соизволил вспомнить про дом, м? — Голос его хрипит вовсе не потому, что он неожиданно волнуется, нет. Просто молчал долго, только и всего.
Деку улыбается, прикрывает глаза. Всего один крошечный шаг теперь разделяет их, граница не видима, но ощутима. Вот здесь, за ней, что-то меняется. А прямо перед ней становится фантомно теплее. Кацуки неосознанно расслабляется.
— О чём ты, Каччан, — говорит мягко, так нежно, будто в любви признаётся. — Я вспоминаю о нём каждый день.
Кацуки хмыкает, без напряга перенося вес на одну ногу.
— Надолго приехал?
Деку нехотя качает головой.
— Всего на неделю, — шепчет, едва за дождём слышно. Но Кацуки слышит. Ему кажется, что Деку вовсе не обязательно даже говорить, он всё равно поймёт как-то. Мысли прочтёт. Услышит у себя в голове. — Извини.
Кацуки усмехается, мол, а ему-то что, его вообще не волнует. Не к нему же приехали, в конце концов.
Деку поднимает взгляд, который, оказывается, был направлен на подбородок до этого. Он выглядит иначе, взрослее теперь, это ощущается. Нет детских щёк, нет непосредственности и наивности. В нём читается опыт, читается война, читается потеря.
Кацуки становится специалистом по чтению Мидории Изуку с закрытыми глазами.
Деку делает ещё один шаг вперёд так, что между ними свободного пространства не остаётся. Тихий выдох его Кацуки ощущает у себя на лице и вслушивается. Подбирается.
Изуку улыбается.
— Твои шрамы всё так же болят в дожди?