Work Text:
***
Куроо просыпается откровенно не в себе, с такими глубокими боевыми шрамами от подушки на лице, что, думает, впору и работу сегодня прогулять, чтобы не напугать ненароком какого-нибудь ребенка. Напомнив себе, однако, что сегодня за день и почему за окном едва-едва занимается огненная полоса над горизонтом, он заставляет себя неуклюже шататься по квартире, собирая то тут, то там предметы одежды и рабочие бумаги.
Приняв вслепую холодный душ и выпив две чашки крепкого кофе, он выползает из квартиры и, подволакивая ноги, плетется до ближайшей станции метро. В любой другой день он бы сел на автобус, но время сейчас такое раннее, что только дворники шуршат метлами по тротуарам, и автобусы просто-напросто не ходят.
Прогулка длиной в три километра, однако, дает время Куроо продраться сквозь опухшие веки — и в полупустой вагон первой электрички он вваливается слегка воспрявший и умом, и духом. Сизые сумерки уже уступают нежно-розовому рассвету, над крышами домов ползет легкая дымка тумана. Вспомнив о раннем открытии кофейни у парка неподалеку от здания волейбольной ассоциации, Куроо расплывается в чеширской улыбке и позволяет себе чуточку подремать, откинувшись затылком на окно.
Все-таки, как ни посмотри, а нормальная жизнь — не для него. Пускай он и вынужден носить тесный формальный галстук, но никто не запрещает ему, во-первых, выбирать себе галстук «с приветом», а во-вторых, несмотря на то, что всякий здравомыслящий человек откажется от подъема в 3:45 утра в воскресенье ради необязательной конференции, его работа ему нравится. Нравится настолько, что он сам и переполошил своих медленных коллег — и созвал эту самую конференцию. Мысленно Куроо готов пуститься в пляс от намечающихся перспектив в очередном витке его ненормального энтузиазма.
И все это — лишь бы перебить тянущее чувство, накрывающее его каждой весной тоской и беспричинным страхом, вибрирующим во внутренностях. Как по щелчку, стоит воздуху насытиться ароматами влажной земли или, того хуже, цветущей сакуры — у всех поголовно начинает подтекать крыша. Весенняя лихорадка — скорее вредная привычка, привязавшаяся еще со школьных времен. От этого не спрятаться — это национальная трагедия. Поэтому Куроо вносит в свою жизнь столько ненормальности, сколько влезет, пока она не вытеснит все ненужное. Даром, что безуспешно, и фоновое давление одинокой борьбы за жизнь колко напоминает о себе каждую такую вот свободную минуту, выламывая губы Куроо в болезненную улыбку.
Стрелки наручных часов доползают до 5:35 утра, когда Куроо выходит из вагона, раскачавшийся и поймавший наконец волну присущего недосыпу отчаянного, безумного веселья. На легких ногах он чуть ли не вприпрыжку обходит квартал по длинной дуге через парк, тогда же солнце начинает подмигивать белым утренним светом сквозь толчею небоскребов, кое-где ложась на крошечные росистые листья, поблескивая.
К шести — аккурат к открытию — Куроо добирается до кофейни, за окнами которой уже плавает неторопливо зевающий бариста. Куроо позволяет суетливому предвкушению растечься по венам и вдыхает полной грудью запах свежей выпечки и хорошего кофе, смешанного с прохладой мокрого, только-только после поливочной машины, асфальта.
Обернувшись на звон колокольчика над дверью, хронически измотанный бариста тускло, но искренне улыбается Куроо. Куроо улыбается в ответ и чувствует, как это движение выделяет его мешки под глазами. Оскалившись от этого еще шире, Куроо заказывает себе двойной американо и, волей бессонного жора, берет еще и теплый, свежайший круассан, пахнущий сливочным маслом и идеально поджаристой корочкой.
Расстаравшись с благодарностями настолько, что засмущал бариста, Куроо неловко салютует ему от виска двумя пальцами, желает хорошего дня и юркает за дверь обратно в благостную прохладу раннего утра.
Шпили небоскребов прорезают легкий смог над городом, стеклянные грани бликуют ярким белым светом, чуть царапая чувствительные с недосыпа глаза. Куроо по глупости обжигается первым глотком кофе и решает не торопиться — время в запасе еще есть — находит в глубине парка самую уютную скамейку и снимает крышку со стаканчика, давая кофе остыть.
Птицы вразнобой заходятся в радостных трелях. Первые бегуны пролетают мимо Куроо, коротко кивая, — за ними остаются облачка пара, неуверенно рассеивающегося в солнечных лучах. Куроо позволяет сознанию покачиваться на волнах этой ненавязчивой утренней суеты и прикрывает глаза.
— Значит, не показалось.
Куроо резко вдыхает и вскидывается, моргая в сторону прозвучавшего голоса. Против солнца кончики кудряшек искрятся каштановым отливом, а расслабленный силуэт, припавший на одну ногу, отметает оставшиеся «но» и «откуда» — это Ойкава, точно Ойкава. Неконтролируемый оскал растягивает губы, Куроо вскакивает, роняя с коленей драгоценный круассан на землю.
— Блять, — оглядывается он, но все равно продолжает движение к Ойкаве. От столкновения, пошатнувшись, Куроо почти валится следом за круассаном, но сильные руки Ойкавы, прижимающие Куроо к себе, удерживают его в вертикальном положении.
Ойкава пахнет, как весна и любовь: как тот самый выпускной — немного тоской по дому, немного ожиданием и болезненной надеждой на лучшее, немного — мгновением отчего-то умиротворяющего хаоса на перепутье. Куроо так чертовски скучал. Он обнимает Ойкаву еще крепче, обхватив его поперек спины, как коала — дерево, и так же цепко.
— Я думал, мы увидимся только вечером, на конференции.
— Я поменял билеты, межсезонье все-таки, могу себе позволить, — шепчет Ойкава ему в ворот рубашки и кончиком холодного носа водит по шее, посылая по телу табун мурашек, за которым тут же тянется волна огненного жара.
Куроо кусает губу, сдерживая позорный скулеж. Нестройным ритмом в груди бьется горячий пульс, подзадушенный той силой, с которой Куроо прижимает Ойкаву к себе. И без того вялые колени начинают дрожать, воскрешая в сознании память обо всех переполненных противоречивыми чувствами выпускных. Такое не могло не оставить в душе глубокую борозду, протянувшуюся сквозь годы вместе с тревожными мыслями, возникающими с приходом каждой весны. Неминуемое прощание, отчаянная неизбежность нового начала — время неумолимо пережевывало все, но и давало много взамен. Ойкаву, вот, например.
— Я так рад, что ты здесь, — признается Куроо и целует Ойкаву за ухом — в чувствительную кожу аккурат под завитком кудряшки. Ойкава в его руках слегка дрожит, Куроо по инерции — тоже, и подается бедрами вперед, толкаясь пахом в пах, заставляя их обоих подавиться рваным стоном.
— Блять, — резюмирует Ойкава, — пойдем искать туалет, я не вывезу этот день.
Спустя пятнадцать минут теплая сперма стекает по ладони Куроо и капает на кафельный пол общественного туалета в парке неподалеку от здания волейбольной ассоциации. Ойкава глубоко и часто дышит, тяжело привалившись к стене. Его вихрастая, влажная от пота челка топорщится в разные стороны, не скрывая дрожащие в посторгазменной истоме ресницы. От его дурной улыбки и влажного блеска зацелованных губ на душе становится до небывалого хорошо и спокойно. И Куроо с удовольствием думает, что такая весна точно имеет право на существование — стоит лишь внести некую регулярность в подобные заземляющие мероприятия — и от прежней тоски не останется и следа.
— Я буду играть за Японию, Куроо, ближайшие года три — точно, я подписал контракт, — лыбится Ойкава, перекатывается по стене и наваливается на Куроо с жарким поцелуем, бесцеремонно и жестко, до спертого дыхания, возвращая ему ответную любезность.
Что уж говорить, день тогда выходит самый ненормальный на памяти Куроо. В попытках подготовить целую конференцию с таким же, как он, невыспавшимся, после долгого перелета, Ойкавой на привязи, Куроо почти шизеет от невменяемой радости, а лицо к вечеру готово расколоться надвое из-за постоянной широченной улыбки.
Поэтому и на следующий год Куроо настойчиво тащит Ойкаву в тот же общественный туалет. И на последующий тоже — для закрепления результата.
С тех самых пор некогда тревожащее цветение сакуры вызывает в Куроо только неистовое желание или натрахаться до полного отупения, или с упоением пожрать свежих круассанов взамен того утраченного.
***