Chapter Text
[Начало расшифровки]
[Перед текстом записи идет примечание переводчика:
“Наверное, придется проверить его старые записи по коду, если у него все еще остались наши тетради времен Академии. Одно слово, которое здесь повторяется, можно перевести как “механизм”, “робот” или “автоматон”. Я буду использовать “автоматон”, так как в контексте первых абзацев это несет больше всего смысла. Может, нужно будет поменять это позже.”
Примечание втиснуто в пару строк на самом верху страницы. Под ним есть еще одно:
“Может, это все-таки “механизм”. Я не знаю. Я не знаю. Я не”
Буквы едва различимы. Вполне вероятно, что у переводчика тряслись руки, когда он это писал. Сложно сказать.
Расшифровка начинается ниже.]
Автоматон убежден: жизнь — это груда вещей посреди поля. Половину этих вещей ты выбираешь сам, вторая же половина — вне твоего контроля. Все, что ты можешь сделать, кроме добавления туда безделушек, — сортировать вещи, менять их местами и следить, чтобы обстоятельства не забрали то, что хочется сохранить, или не подбросили ненужное.
Автоматон сидит на этой груде вещей и наблюдает. Он давно принял, что это единственный способ сохранить свою груду такой, как ему нравится: не смыкать глаз.
Это выматывает, но — и это может звучать противоречиво — только так он может расслабиться.
*
Автоматон редко высыпается.
Не потому, что у него плохой режим сна. В отличие от своего соседа, который утверждает, что его сон с трех ночи до десяти утра “сохраняет молодость”, автоматон ложится спать не позднее полуночи (что он считает приемлемым не потому, что это так и есть, но потому, что могло быть и хуже) и встает не позднее восьми, обычно где-то в семь тридцать. Необходимые часы сна, таким образом, он получает.
И все же он никогда не чувствует себя отдохнувшим. За ночь его тело получает немного отдыха после дневной активности.
Но не его разум.
Когда автоматон был моложе, он видел сны. Яркие, живые и последовательные, с сюжетами столь захватывающими, что трудно было различить, где же заканчивается реальность; совершенно новый, иной мир, куда он мог попасть, только когда его голова касалась подушки.
Изнуряюще. Но он ничего не мог с этим сделать.
Так много раз он просыпался с чувством, что только что он потерял несколько лет жизни — которой у него даже не было. Со скорбью по людям, которых ни разу не встречал. С желанием вернуться, начать с того же места, где остановился, попытаться забрать хоть что-нибудь из своих снов в реальность.
Это было невозможно. Автоматон садился на своей кровати. Вздыхал. И начинал новый день. Единственным утешением служила мысль о том, что он перестанет видеть сны, когда повзрослеет. Так обстояли дела в Сумеру. Может, тогда он начнет просыпаться бодрым. С новыми силами.
Не начал.
Даже когда его ночи стали пустыми и безжизненными, автоматон все равно просыпался уставшим. Еще сильнее, чем прежде. Он не скорбел больше по тому, чего никогда и не испытывал, не желал больше вернуться туда, где ни разу не был…
…и все равно уставал.
А со временем начал скучать по своим снам. Раз уж все равно проснется уставшим — лучше, если за ночь произойдет хоть что-то.
Так многие вещи автоматон испытывал только во снах. Он тянулся к ним, как к глотку свежего воздуха, который, он знал, никак ему не поможет — и более того, будет медленно его отравлять.
Но он тянулся все равно, потому что автоматон был очень, очень глупым.
*
Автоматон и его бабушка мало разговаривали. Не потому, что не пытались, и не потому, что у них были плохие отношения; наоборот — потому, что его бабушка была доброй и умной, и она знала его лучше, чем кто-либо когда-либо смог бы.
Автоматон рано познакомился с идеей смерти. Жизнь конечна, а он существует для того, чтобы наблюдать, как люди вокруг него умирают — однажды он тоже окажется среди этих людей, но к тому времени это уже не будет его заботить. А до того ему остается лишь наблюдать, как время утекает сквозь пальцы и гадать, кто покинет его следующим.
Первыми были его родители: так они мягко дали ему понять, что любые его отношения рано или поздно прекратятся — либо смертью, либо чем-то еще. В идеальных условиях ему, конечно же, стоило стремиться к первому, но с возрастом автоматон также понял, что чаще всего он получит последнее. Такова была реальность.
Его бабушка, к счастью, всегда оставалась исключительно в первой категории. Это автоматон знал точно; он всегда старался цепляться за определенности, но определенностей в его жизни было не так уж и много.
Бабушка была одной из них.
Автоматон знал, что однажды встретит ее смерть, с того самого дня, когда начал жить с ней. Это не случилось бы сразу, но — она была уже достаточно стара, и смерть ее была лишь делом времени. Он должен был ее пережить, и он ничего не мог с этим сделать — разве что прервать отведенные ему годы раньше срока. Это, впрочем, было бы предательством с его стороны: она ожидала, что автоматон ее переживет.
Одна из тех немногих вещей, которые она когда-либо от него ожидала.
Так что ему оставалось только наблюдать. И ценить время, которое он мог провести с ней.
Со стороны многим казалось, что их отношения были… натянутыми. Что она была просто опекуншей и наставницей, и никем больше; с чужим ребенком на шее, с ребенком, который не разговаривал, не улыбался, не притрагивался к тем вещам, к которым тянулись другие дети…
…который был слишком умным. Не так, как нравилось взрослым. Не так, как нравилось всем остальным людям.
Автоматон не был хорошим ребенком, и автоматон это знал. Если детей оценивали по критериям, с которыми все вокруг были согласны, он под эти критерии попросту не подходил. Это было ясно как день.
Автоматон не был хорошим ребенком. К тому же, он не вырос хорошим человеком.
Его бабушку это совсем не заботило. Потому что его бабушка была умной: она знала, что важно не то, хороший ты или плохой человек. Как можно определить хорошее и плохое, в любом случае? Как, если полностью знать кого-то невозможно, когда ты ограничен своей точкой зрения? Люди настойчиво повторяли, что не стоит судить, не зная, но это само по себе было противоречием. Невозможно было не судить без знания, потому что нужного “знания” невозможно было достичь.
Его бабушка никогда не просила, чтобы он был хорошим человеком. Она просила только хорошо относиться к себе — и к другим, если это было возможно.
Но автоматон очень быстро понял, что его бабушка была исключением. Оазисом посреди пустыни, его единственной отдушиной, единственной, с кем он мог быть рядом и не притворяться. Они проводили время в молчании, потому что автоматон ценил те моменты, когда ему не приходилось вести себя противоположно своей природе — и потому что он знал, что совсем скоро потеряет единственное место, где мог бы чувствовать себя свободно.
*
Когда его бабушка умерла, автоматон не плакал. Он был занят: организовывал похороны, разбирался со всеми нужными после смерти документами, переносил, что она ему оставила, к себе домой.
Он не плакал, но не потому, что слезы казались ему недостойным делом. Он просто не видел в этом смысла: он знал, что однажды его бабушка умрет. Это всегда случалось; он отмечал дни за годы и за месяцы до ее смерти, зная, что однажды проснется — и ее уже не будет.
Люди не обязательно плачут, когда скорбят. Иные эгоцентричные люди могли бы доказывать, что человек, который не плачет, считает себя выше других или неспособен выражать эмоции. Раз не плачет — значит, ничего не чувствует. Или что пытается быть сильным, потому что для таких людей слёзы — обязательный компонент хорошего, чувствующего человека, но при этом те, кто плачут, слабы.
Так или иначе, эти люди могут верить во что им угодно. Автоматон знает, что на самом деле это не так.
Вот и все.
Автоматон не мог контролировать очень многие вещи в этой жизни. Например, свои эмоции. Но зато он мог контролировать свои действия: у него могла быть коробка, доверху переполненная эмоциями, и он не мог выбирать, какие эмоции там окажутся, сколько их будет, и как быстро они будут появляться. Но зато он мог решать, откроется эта коробка или нет.
И обычно ее не стоило открывать. Так что — он держал ее закрытой. Эмоции оставались внутри него: как кислота и елей, как ледяная вода, как лава и как густая патока — и никогда не вырывались наружу.
Когда бабушка умерла, автоматон скорбел. Он не плакал — но смерть ровно так же сбила его с ног; умерла не просто его опекунша, единственная родительская фигура, которая что-то значила в его жизни (его настоящие родители умерли, когда он был слишком маленьким, чтобы они оставили на нем какой-либо отпечаток) — нет, это было куда больнее.
Вместе с бабушкой умерла и его свобода быть собой, без осуждения и без чужой злости.
Умер единственный человек, который по-настоящему его знал.
Возможно, не было бы некорректно предположить, что он до сих пор скорбит.
*
Вся жизнь автоматона и все, что он делает, сводится к простым вычислениям затрат и выгод. Не так уж далеко от правды заявление, что автоматону все равно, что о нем думают — он и сам не раз это повторял.
Но это не будет до конца точным. Скорее: ему все равно, что о нем думают, до тех пор, пока действия, продиктованные чужим мнением, не мешают его спокойной жизни.
Спокойствие — единственное, чего бабушка для него желала. Так что теперь это единственное, что он может подставить под определение цели.
Сохранить спокойную жизнь. Ради этого автоматон все и делает. Это — основа, на которой строится его мир, и главный критерий, по которому он оценивает все вокруг.
Ориентируясь на конечный результат, автоматон производит необходимые вычисления затрат и выгод. Он не выбирает путь наименьшего сопротивления — скорее самый продуктивный. И если есть хоть одна вещь, в которой автоматон хорош — это в выборе пути.
Сложные взаимоотношения не помогают поддерживать спокойствие, так что их он избегает. Взаимодействие с другими людьми часто приводит к сложным взаимоотношениям, поэтому он старается социализироваться ровно столько, сколько необходимо.
Ему не все равно, что о нем думают. Его требования крайне просты. Как только они исполняются, он перестает стараться.
Требования звучат так:
“Это поможет мне достигнуть цели?”
Если ответ — “да”, то он не собирается ничего менять. Если ответ — “нет”, то он постарается ровно настолько, чтобы достичь “да”. А после — уже не его проблемы.
Трактовать эти требования, разумеется, можно по-разному, потому что “поможет достигнуть цели” включает в себя многое. Кто-то его ненавидит и поэтому не желает с ним общаться? Замечательно. Возможно, не так уж и выгодно, но зато не мешает, так что требования соблюдены. Если же кто-то его ненавидит и пытается вмешаться в его жизнь? Нет, так не пойдет; в таких случаях он разработает самый простой и выгодный план, чтобы избавиться от помехи, приведет его в действие — и все.
Чаще всего в итоге люди будут продолжать его ненавидеть, но уже по-другому. Какая разница.
Он нравится кому-то, но этот человек только наблюдает издалека и ничего не делает? Пускай. Хочет помочь — и на самом деле помогает, а не просто бесполезно лезет под руку? Пожалуйста.
Но если он кому-то нравится, и из-за этого человек начинает ему мешать, требовать чего-то, основываясь только на той его версии, которую он сами себе придумал, не зная его совершенно — нет уж. Он найдет способ перестать ему нравиться. Разочаровать их. Что угодно, лишь бы избавиться от проблемы.
Автоматон прокладывает дорогу в джунглях. Его не заботит ничего за пределами этой дороги — только чтобы ему было где пройти. Даже если придется огибать препятствия. Не страшно.
Именно это и значит “все равно, что о нем думают”. Строго говоря, если учитывать все вышесказанное, правильнее будет заявить, что ему на самом деле не так уж и все равно. Его заботит, что о нем думают — но не так, как всех. Неправильно.
Но он не собирается спорить о семантике.
Кроме того, такое объяснение долгое и скучное. Автоматон давно понял, что людям не нравятся объяснения, и куда выгоднее просто позволить им думать, что они хотят. Даже если это неправильно, даже если вредноносно — все лучше, чем пытаться объяснить, что он думает.
Так что, да. Легче сказать, что автоматону все равно, что о нем думают. После такого заявления люди чаще всего предпочитают держаться от него подальше. Следовательно, этот путь оправдывает все затраты.
*
Автоматон никогда не умел себя описывать.
Когда он был моложе, то мог обойтись одним “ребенком”. Достаточно расплывчато, и люди обычно не спрашивали ничего после — мало кого заботило, что там себе думают дети. Особенно дети, которые им не особо-то и нравились. Автоматона мало кто любил — мало кто любит до сих пор, так что его все устраивало. По-настоящему ему была нужна только его бабушка, и он знал, что она не всегда будет рядом с ним — так что, когда она умерла, автоматон уже привык полагаться только на себя.
Став старше, он больше не мог называть себя ребенком. Ему нужно было найти другое слово; “плохой человек”, в итоге, оказалось самым удобным. Его не особо волновало, что именно под этим подразумевалось, и к тому же, это совпадало с тем, что думали о нем остальные, так что — на этом он и остановился.
В любом случае, разве хорошего человека не беспокоило бы чужое о нем мнение? Автоматона — не беспокоило, не так, как было принято, и не так, как люди понимали, следовательно — он не был хорошим, а от “не хороший” не так уж и далеко до “плохой”. Предположения людей, таким образом, оправдывались, и они еще больше не хотели иметь с ним ничего общего.
Автоматон давно уже понял, что большинство не понимает разницы между “не хороший” и “плохой”.
Сам автоматон понимал — все еще понимает, — что он не плохой на самом деле. Он просто не особо хороший. Но то, что он думает о себе сам, и что думают о нем другие — две совершенно разные вещи. Он, может, и не считает себя плохим, но он знает, как работает его голова, и может объяснить любое свое действие. Он знает, что он пережил, что он делал раньше, почему поступил так, а не иначе — другие не знали. И сейчас не знают. Объяснять им было бы слишком затруднительно.
Так что он и не пытался.
Следовательно, со стороны автоматон не только не был “хорошим” человеком, но почти наверняка был (и до сих пор является) “плохим”. Следуя за общественным мнением, автоматон соглашался и описывал себя как плохого — так было проще всего, и он точно не собирался утруждаться еще и такими мелочами.
Иногда он находил более подходящие описания.
Обычно он обходился “плохой человек” или еще несколькими, довольно глупыми, которые придумал потом: изнеженный ученый, административный работник, лентяй и прочие. Эти было проще всего использовать — и наименее затратно. Еще можно было позволить людям придумать что-нибудь свое: когда его впервые назвали “психом”, он был приятно удивлен.
Но это все работало только с теми, кого он не знал. Со временем автоматон оказался втянут в сеть… знакомых, можно их назвать так. Некоторые люди в этой сети обращались к другим — скорее всего, потому что так было проще — как к “друзьям”. Иногда автоматона тоже включали в эту группу “друзей”. Мысленно он всякий раз удивлялся.
(Автоматон всегда считал, что люди используют “друзья” слишком уж вольно, но не ему судить и выражать свое мнение, если его не спросили — а даже если кому-то и было интересно, он всегда обходился самым коротким ответом, урезав свою оригинальную логическую цепочку до неузнаваемости.
Так что, если кто-то решает назвать его своим другом — ну, их проблемы.)
Когда люди считают кого-то своим другом, они обычно стараются заглянуть поглубже. Иногда — потому что знают (или думают, что знают) этого человека лучше. Иногда — потому что потому что больше не принимают простые ярлыки на веру. Разбираться с этим казалось автоматону слишком утомительным, так что он делал все, что только мог, чтобы держать людей достаточно далеко — и никто бы не приставал к нему с этим.
Не всех это устраивало, впрочем. И это автоматон тоже знал. Ему нужно было придумать что-нибудь еще — что-нибудь, что он мог бы использовать, когда понимал, что упрощение вызовет только больше вопросов. Что-то простое в объяснении, что-то, что заставило бы людей думать, что он странный, оставить его в покое и не допытываться никогда больше.
В конце концов, он выбрал “механизм”.
Круг знакомых автоматона в итоге принял, что он обычно “оправдывает свое поведение” тем, что говорит “думайте обо мне, как о каком-то механизме”. Они фыркали обычно в ответ, думали, что он пытается избавиться от ответственности за свою грубость. Думали, что он считает себя умнее их всех, потому что, как они считали, “механизм” — это то же самое, что и “нечеловеческий разум”.
И не спрашивали ничего. Даже больше: они отходили от него подальше — немного разочарованные, или немного сбитые с толку, или с некоторым весельем, или с некоторым отвращением.
Все, как он и желал.
Самой быстрой дорогой к спокойной жизни оказалась та, что тянулась мимо разочарованных взглядов, неоправданного доверия и излишних подозрений.
*
Автоматон не обращает особого внимания на знаменитость, которая прибыла недавно в Сумеру — Путешественница, так ее называют. Да, ему поручили за ней приглядывать, но вот в чем дело: это не было указано в описании его должности. Азар и все его дружки, конечно, будут вне себя от злости, если он откажется — но что они ему сделают, уволят? Не-а. Вот еще, будут они менять себе летописца, когда этот уже пишет так быстро и разборчиво — без него они не протянут.
А значит, автоматон не собирается выполнять это задание. Все равно оно бессмысленное, да и, раз уж она все равно здесь, куда лучше будет — судя по тому немногому, что он знает — дать этой путешественнице развлечься и устроить, что она там хочет устроить.
И все же он собирается отправиться. Слухи о пропавшей в пустыне капсуле знаний архонта слишком уж любопытны, чтобы их вот так взять и проигнорировать. Еще и сосед уехал — автоматону не придется ни перед кем отчитываться.
Дорогая капсула возможно со знаниями о божественном, потерянная посреди нигде и неизвестно у кого оказавшаяся в руках…
Интересно, скольких людей она вокруг себя соберет.
*
Автоматон не обращает особого внимания на путешественницу. Еще меньше, чем раньше, даже — после того, как встретил ее лично. У него нет никакого мнения на ее счет, и он бы даже не подумал с ней как-либо взаимодействовать, не притягивай она перемены в каждую жизнь, с которой ей случается столкнуться. Да еще и ходит всюду с этой… штукой.
У путешественницы глаза человека, который сует нос не в свои дела, а затем жалуется, что его в эти дела втянули. Человека, который требует и требует от окружающих, а потом снова жалуется, когда его просят помочь в ответ.
Но еще — это глаза человека, который в конце концов согласится помочь.
Летающая штука рядом с ней кажется раздражающей — как ребенок, невинный и необученный и потому доставляющий всем проблемы, но было бы неверно его в этом обвинять.
И все же.
И все же. Они, кажется, обладают невероятной силой; обе они точно вот-вот вцепятся в него, заберутся ему между ребер и начнут пытать и спрашивать, но…
…но если он может помочь им в том, что они уже и так начали. Можно будет считать достижением.
Слишком уж соблазнительная возможность, чтобы так ее упустить. Кто знает — может, это даже будет стоить всей той головной боли, которую ему принесет взаимодействие с ними в течение… скорее всего, довольно долгого времени.
Они уже сыграли важную роль и помогли ему украсть капсулу знаний архонта, и если все пойдет так, как он думает, они…
…они могут освободить Младшую Властительницу Кусанали из клетки.
До прибытия путешественницы он об этом даже не задумывался. Слишком уж много затрат и почти никакой выгоды. Но теперь — появление путешественницы словно расчистило пусть бы и узкую, но прямую тропинку через джунгли, и он мог даже видеть, где она заканчивается. Приложив немного усилий, он мог бы найти выход из самой угрожающей его спокойной жизни ситуации.
Как там говорят? “Терпение и труд приведут тебя к решению”? Как-то так.
*
Младшую Властительницу Кусанали автоматон видел лишь однажды.
Он летописец. Это его обязанность: он должен записать все, даже самую маленькую деталь, и после он должен возвращаться к этой детали раз в несколько лет, проверять и сверять с остальными фактами, и когда он, в конце концов, уйдет с поста, он должен будет передать весь этот список мелких деталей своему преемнику, чтобы тот проверил их сам. Это должно быть первым, что преемник сделает, даже если с прошлой обязательной проверки пройдет к тому моменту лишь месяц. Он все равно должен будет пройтись по каждой строке каждого существующего документа, чтобы убедиться, что ни один из них не был переписан и перевран по своей воле предыдущим летописцем.
Автоматон тоже проводил такую проверку, когда только заступил на должность. Именно тогда, к большому недовольству Мудрецов, ему позволили краткий визит в Храм Сурастаны.
Тогда он и увидел Младшую Властительницу Кусанали. Его визит оказался настолько быстрым, что у него не было времени что-нибудь ей сказать — да и если бы мог, его все равно услышали бы матры, которые сторожили за дверью. Так что он воздержался.
Младшая Властительница спала, когда он зашел. Он занялся делом — проверил комнату, записал все, что ему было нужно, прошелся еще раз, перепроверил записки и направился к выходу.
За это время Дендро Архонтка успела проснуться. Автоматон поймал ее четырехлистный взгляд, кивнул ей (как своей архонтке) и удалился.
Он никогда не заявлял, будто бы может понять архонта. Он не испытывал к Младшей Властительнице неприязни, как и не собирался склоняться перед ней в молитве; она просто — была, как часть биологической иерархии этого мира. Еще одно существо, которое жило в Тейвате вместе с ним. Возможно, она заслуживала чуть больше уважения, учитывая все ее обязанности, но — на этом, для него, все и заканчивалось.
Они оба были живыми существами, впрочем, и именно потому он не считал правильным держать ее в клетке. Разумеется, в этом был смысл: автоматон отлично понимал, что власть Мудрецов над Академией, Акашей и всем Сумеру строилась на запертой под замком архонтке. Это было логично.
Автоматон не одобрял это, но — он попросту не мог ничего с этим сделать. Любая попытка разрушила бы его так тщательно выстроенную и отвоеванную спокойную жизнь. Автоматон был эгоистом.
Его цели были важнее всего остального.
Он не пытался ее понять. Но в ту секунду, что их взгляды пересеклись, он почувствовал себя странно — точно она смотрела сквозь него, внутрь него; может быть, как Архонтка Сумеру, она знала о своих людях все. Может, ей хватало одного взгляда, чтобы узнать о нем все, потому что она была богиней мудрости. Этого он знать не мог.
Что он мог знать — так это сам ее взгляд. Она смотрела на него так же, как смотрели многие и многие в его жизни: преподаватели в Академии, однокурсники, коллеги и его сосед. “У тебя мания величия”, — значил этот взгляд. “Думаешь, ты лучше нас?” — значил этот взгляд. “Не надо говорить со мной, как с идиотом”, — значил этот взгляд. Недопонимание, которое насчитывало уже десятки лет — автоматон давно понял, что его нельзя было никак разрешить, сколько бы ни пытался.
Мало кто ни разу так на него не посмотрел.
(Его бабушка, например.)
Так что, привыкнув к этому взгляду с детства, автоматон не почувствовал ничего, когда Младшая Властительница Кусанали разочаровалась в нем.
*
В последнее время автоматон описывает свою ситуацию вот так:
Он сидит в библиотеке в крепости. У крепости высокие, очень высокие стены — их построили, чтобы выдержать любой удар. За стенами, до самого горизонта, простирается изуродованная пустошь: вся поросшая колючим терновником и жуткими деревьями, с ядовитыми болотами, и кольями, и капканами, и чем еще угодно, и все это устроил он сам. Тщательно окружил этим свою крепость, расставив ловушки на каждом шагу, по всей пустоши — кроме тропинки.
Тропинки, ведущей прямо к двери.
Эта тропинка аккуратная и расчищенная. Не особо широкая, не особо узкая, вымощенная камнем и даже с освещающими путь фонарями — как раз для одного человека, чтобы тот мог спокойно по ней пройти до самой крепости. Здесь нет ловушек и опасностей — только дверь в самом ее конце. Нараспашку. Любой может зайти.
Стоит только найти тропинку — и вот, прямой путь до самой библиотеки, где и сидит автоматон.
Никто не находит.
Не потому, что у людей не хватает ума. Автоматон давно понял, что порой люди не могут найти тропу, даже если он поставит десяток указывающих на нее знаков среди зарослей. Похоже, эту тропу довольно сложно найти — хотя из его библиотеки она видна так ясно и четко; но люди видят лишь разруху вокруг крепости и даже не пытаются подойти ближе.
Это, разумеется, именно то, чего автоматон хочет. Иначе он бы не утруждал себя тем, чтобы соорудить эту отпугивающую пустошь.
Но этот автоматон очень, очень глупый, и поэтому он оставил тропинку — пускай тонкую, но оставил. У него все еще было… наверное, можно было назвать это надеждой.
Надеждой, что кто-то однажды эту тропинку найдет. Кто-то… вроде его дедушки.
Своего дедушку автоматон ни разу не встречал. Когда автоматон начал жить у бабушки, его дедушка уже умер. Не дожил до того несчастья, что забрало жизни у его сына и невестки, оставив его внука сиротой.
Автоматон думает, что так даже лучше. Он бы никому такого не пожелал.
Его бабушка часто рассказывала о дедушке. Когда они обедали, и когда мыли за собой посуду, и когда убирали; они мало разговаривали, но когда им все же случалось — чаще всего говорила именно его бабушка.
Автоматон знал, что он многое взял от своей бабушки. Потому, когда он слушал ее рассказы, он всегда, где-то глубоко внутри, думал — надеялся. Едва промелькнувшим желанием. Мимолетной идеей.
Однажды он тоже кого-то встретит. Как его бабушка встретила его дедушку.
Конечно, теперь он понимает, что подобное почти наверняка не может случиться. В отличие от своей бабушки, автоматон не был… он никому не нравился. И он не был хорошим человеком. Так что — никакой встречи не предвиделось, но он все равно надеялся. Едва-едва. Самую малость.
Когда с возрастом он перестал видеть сны, эта фантазия оказалась единственным, что его поддерживало. Раньше эти его выматывающие, тяжелые сны помогали фантазию приглушить, не дать ему размечтаться — а потом ушли и они. И, да, поначалу это было хорошо — слава дендро архонтке, что избавила его от таких мучений!
Вот только — разумеется — все стало хуже, и очень скоро. Он не видел сны, но не начал вдруг высыпаться, и к тому же у него теперь не было единственного, жалкого, такого жалкого выхода его эмоциям, и это сделало все гораздо хуже. Без снов, где он мог кричать, разрывая легкие, где его убивали снова и снова, где его обнимали и целовали до того, что кружилась голова, и он словно бы был кому-то важен…
…без этих самых снов он не мог больше игнорировать то, насколько же одиноким он на самом деле был. И эта глупая, глупая мечта оказалась единственным, за что он мог цепляться, а с этой мечтой пришла глупая, глупая надежда, которая — которая все никак. Не желала. Уходить.
Но он отвлекся.
Это его бабушка придумала такое сравнение: крепость и колючки вокруг. Она рассказывала, что его дедушка, как и многие до него, запутался в этих колючках поначалу. Но, в отличие от всех этих многих, его дедушка не сбежал в ту же секунду — нет, он продолжил, упрямый, он продрался через всю пустошь и в итоге оказался на тропинке. А потом — прямо по тропинке и к открытой двери.
Бабушка говорила, что дедушка будто бы заметил случайно тропинку однажды — увидел дверь, увидел сад, который она разбила внутри крепости, и решил, что должен туда попасть. Многие люди замечали — мало кто добирался, потому что стоило им единожды потерять тропинку из вида и наткнуться на заросли, как они пугались, разворачивались и уходили.
Его дедушка был совсем другим. Он увидел сад за крепостными стенами, потерял из виду тропинку, но все равно решил пройти через заросли. Продирался через шипы, и через спутанные ветки, и через колья, и все никак не желал сдаваться, потому что он знал, что где-то там есть тропинка.
Он только должен ее найти.
И может, дело в том, что он знал, что колючки на самом деле его не ранят — их ведь высаживали, чтобы не пропустить самых пугливых. А может, он попросту верил, что это того стоит.
По тропинке к его крепости прошлась, из всех людей в жизни, только бабушка. Она сразу эту тропинку заметила — она пришла еще тогда, когда автоматон не расставил колья, и терновник не разросся в колючие стены. Ее встретили только сорняки. Торчащие корни, за которые кто-то мог зацепиться случайно. Ничего, что вырастил бы он сам, специально.
Так что — она просто прошла по тропинке к крепости. И даже позже, когда он начал высаживать колючки, она упрямо находила эту тропинку, раз за разом приходила к самой двери без всяких проблем.
Надежда, как и всякая эмоция, не подчиняется автоматону. Все, что он может с ней сделать — это игнорировать. Он не может перестать надеяться — но может не делать ничего, что эта надежда ему диктует.
Все равно уже слишком поздно. Люди видят заросли издалека и не хотят даже думать о том, чтобы приближаться — какая еще может быть там тропинка!
Но это тоже хорошо. Самое эффективное решение для его цели.
В конце концов, не умрет же он из-за того, что будет игнорировать свои чувства. Как там говорят — разбитое сердце еще никого не убило.
*
Автоматон прекрасно знает, что он не хороший человек. Но, видят архонты, он не особо радуется, когда ему об этом напоминают.
Освобождение Младшей Властительницы Кусанали не приносит того спокойствия, на которое он рассчитывал. Да, да, это все еще достаточно спокойствия, чтобы затея себя окупила, но — это не совсем то, на что автоматон, глупый, такой глупый автоматон, надеялся.
Освобождение Младшей Властительницы Кусанали не решает всех его проблем. Да, кое-что становится лучше после этого.
А кое-что — гораздо, гораздо хуже.
Все наконец закончилось, так что — по меньшей мере, ему больше не придется взаимодействовать ни с кем из его новых знакомых. Значит, ему больше не придется слушать, как летающая напарница путешественницы задает самые очевидные вопросы, которых у нее никогда бы не появилось, начни она думать хотя бы на секунду. Ну или это с ним что-то не так.
Значит, и путешественница перестанет смотреть на него так, словно он знает что-то. Он не знает. Автоматон не знает всего на свете. На самом деле, он знает очень мало. Он не обращает внимания на многие вещи, так что этот взгляд, полный странного удовлетворения — словно бы она знает что-то, чего не знает он, и она довольна, потому что “он все знает”... разочаровывает. Ну или это с ним что-то не так.
Значит, их с Генералом Махаматрой шаткие отношения вернутся на уровень знакомых. Автоматон хотел бы, чтобы они и вовсе друг друга забыли, но — хотя бы на него перестанут смотреть этим черно-белым всезнающим взглядом; эти глаза видели все, что можно увидеть, и знают все, что можно знать обо всех, и значит, они могут выносить приговор, и каждый, кто преступил черту, должен быть наказан. Ну или это с ним что-то не так.
Значит, он еще долго не увидит Кандакию. Он избавится от ее разноцветных глаз, которыми на него словно бы смотрела старшая сестра (которой он никогда не желал) — сестра, которая с той же легкостью и желанием накажет любого, кого посчитает нужным, не задумываясь даже об ином выходе. Ну или это с ним что-то не так.
Он будет скучать по Дехье, впрочем. Немного. Редко когда встретишь союзницу, которая будет готова рискнуть вместе с тобой. Кроме нее, еще Нилу была приятным элементом плана, но даже она… долго находиться с ней рядом — все равно что без конца трогать красивый цветок: скорее всего, просто его сломаешь, поэтому лучше уж держаться подальше.
Так или иначе, проблема не в людях, с которыми ему пришлось работать, чтобы всего этого добиться. Все они вернутся к своей обычной жизни и забудут о нем — как им и стоит, — а он вернется к своей.
И все будет лучше и хуже в то же время.
Азара с прихвостнями больше нет, что просто замечательно. В Сумеру теперь есть настоящая архонтка. Акашу отключили. Это все великолепно, и именно этого он хотел добиться; многие из препятствий на пути к его цели устранены, так что, в целом, можно сказать, что это того стоило.
Но в то же время, он не предвидел, сколько же у его плана будет побочных эффектов. Стоило ожидать, конечно, но — он не представлял, насколько тяжелыми будут некоторые из последствий.
Для начала: почти всех Мудрецов отстранили, так что в итоге его запихнули в кресло Великого Мудреца, и автоматон совсем не уверен, как ему пережить надвигающуюся бюрократическую бурю. Да, он не умрет от этого — хотя, наверное, от этого только хуже.
Ну и еще он каким-то образом вновь начал видеть сны.
И это пытка. Даже если он иногда думал, каково было бы вернуть себе сны, он и представить не мог, как же сильно это отравит ему жизнь.
Он все еще не просыпается бодрым. Он все еще видит сны столь восхитительные, что начинает задумываться, зачем вообще продолжает жить. А теперь, кроме всего этого, в… базе данных, откуда его сны черпают информацию, появились новые вещи. Новые люди — те, кого он встретил за эти бессонные годы. С которыми он познакомился только недавно и которых знал уже давно.
Мучительно.
Его голова вновь занята снами, и у этого есть только один плюс: за все эти годы, оказывается, он собирал сведения о том, как на самом деле ощущаются все те вещи, которые происходили с ним во снах. Удар ножом. Или ожоги. Или когда ты почти тонешь, или тебя бьет током, или проваливаешься в пески, или попадаешь под стрелы. Что… превосходно, просто великолепно для его внутреннего ребенка; но еще и приносит с собой жуткую головную боль, потому что все эти вещи случаются с ним совсем как в реальности. Ночь напролет. Некоторые даже лучше: почему-то гореть во сне больнее, чем в реальности. Многие гораздо хуже.
И, конечно же, он не получает из этого ничего хорошего, потому что автоматону так и не довелось испытать ничего из тех приятных вещей, которые он видел в своих снах.
Однажды, после первой недели бесконечного ночного веселья, он задумывается, может ли в этом быть вся проблема: может, то, что он продирался через такие сны ребенком, и испортило у него что-то в голове. Может, все те нервы, которые отвечали за эмоции и за эмпатию попросту… сгорели. Из-за этих снов. Многое бы объяснило. Автоматон — неправильный, изначально бракованный и глупый, такой глупый.
Так что это не такая уж и дикая мысль.
Словно бы этого было мало, его сосед умудрился пропустить весь переворот.
А значит, он не поверит автоматону.
А значит, он будет спрашивать остальных.
А значит, рано или поздно он все-таки примет, что действительно пропустил столь исторический момент.
А значит, он теперь всегда будет думать, что автоматон будет постоянно напоминать ему об этом. Чтобы приосаниться очередным “я же говорил” и потешить свою манию величия, которая у него по мнению соседа есть.
Лучше и не придумаешь.
Он освободил Младшую Властительницу Кусанали. Внутри крепости стало уютнее. За ее стенами появилось еще больше колючек.
*
Автоматон глупый, очень, очень глупый. Автоматон ничего не замечает. Автоматон не хороший человек.
Это не предположения. Это нельзя оспорить. Это факты.
Однажды, когда автоматону позволено еще было свободно жить, он пытался что-то изменить. Молодой и наивный, он верил, что его начнут воспринимать лучше, стоит ему только приложить достаточно усилий.
Он очень быстро осознал обратное. Хватило всего лишь нескольких лет.
Фактически, автоматон был слепым. Что значила возможность видеть мир вокруг него, если он не мог увидеть самого важного? Границ, которыми люди себя окружали — они отмечали, как далеко готовы были запустить окружающих. Зайди слишком далеко — и тебя прогонят, и о тебе начнут думать плохо, и тебя навсегда заклеймят как неисправимого.
Это как обвинить кого-то в том, что он врет. Старо как мир. Что на такое ответишь? Согласишься — значит, и правда врешь. Начнешь спорить — ну, скажут, что ты врешь, снова. Если тебя назвали лжецом, не важно, правда это или нет — от этого не избавиться.
Люди определяют ложь очень узко и близоруко. Из-за этого все только хуже.
Автоматон мог бы многое сказать. Он мог бы сказать, что некоторые из этих людей, которые так любят называть других лжецами, делают это из внутренней уверенности в своей исключительной правоте насчет других.
Он может попробовать защититься. Объяснить, как он думает — даже если он и не должен. Он может открыться, показать людям все шестеренки и провода внутри, умолять посмотреть на него и понять, что он просто устроен иначе…
Все это было бы неприемлемо. Невозможно выдать всем привилегию знать тебя до мелочей. Они и не могут. Не могут, потому что неправ всегда ты — ты, каким-то образом только ты, даже когда на самом деле ты прав.
Нельзя защищаться — будешь выглядеть так, будто признаешь вину. Нельзя объясняться — это будет выглядеть как оправдания, да и кроме того, люди не хотят слушать никакие объяснения. Нельзя показывать, что у тебя внутри, нельзя раскрывать самое сокровенное в надежде, что кто-нибудь тебя поймет — никто не поверит.
Нельзя быть не таким, как все. Считаешь себя не таким, как все — значит, считаешь себя лучше других. Выше других. Идеальнее. Считаешь всех вокруг идиотами и недоразвитыми. Даже если на самом деле это не так; видят архонты, это не так.
Если ты говоришь что-то — пускай и правдивое — о группе людей, к которой не принадлежишь, значи, ты неправ и уж точно не владеешь навыком распознавания простейших закономерностей, который и позволяет что-то говорить. Ты смотришь на этих людей свысока, потому что сам только что признался, что считаешь себя лучше них. Даже если ты не — кто тебе поверит? Кто поверит тому, кто говорит, что он не врет?
Ты просто пытаешься выжить. Но ты не можешь выйти здесь победителем.
Так что автоматон не может ничего сказать. Если он попытается — в итоге получит только еще больше проблем, чем у него есть сейчас. А значит, самое простое и выгодное решение — избегать взаимодействий с людьми в целом. Изолировать себя. Даже если он и живет среди них. Принять чужие извращенные мысли о себе — просто чтобы тебя оставили в покое.
Это не притворство и не ложь. Его таковым считают — наверное, это и есть правда. Они наверняка правы. Они точно правы, потому что, если они не — автоматон просто ищет себе оправдания. Говорит, что все вокруг идиоты, которые его не понимают. Притворяется жертвой. Упивается своими страданиями, хотя у него никаких страданий и нет.
Значит, автоматон неправ. А они правы. Если автоматон пытается пожаловаться — он просто беспричинно ворчит на мир. Весь такой пессимист. “Мрачный подросток”. Драму себе разыгрывает.
И еще это значит, что автоматон плохой человек. Он должен быть плохим человеком — холодным, жестоким, без капли эмоций и эмпатии, пародия на настоящего человека. Социопатом — в том ужасно искаженном смысле, в котором его понимают. Мудаком.
(Потому что люди вокруг никогда не ошибаются, а он — только это и делает.)
Итак, с автоматоном что-то изначально не так. Он таким был сделан. Он не понимает людей вокруг, и иногда ему даже кажется, что его мозг работает как-то совсем по-другому. Но так как его мозг ничуть не лучше, чем у всех остальных (и он никогда сам в это не верил), значит, с ним что-то не так. Он просто не понимает, что именно.
Он не умный. Далеко не — если бы он был умным, то все остальные были бы идиотами. Но это не так — это так не работает; более того, именно это и утверждают все вокруг него, а все не могут быть неправы.
Он не мудрый и не умный. Он не хороший человек. Не хороший боец.
Он попросту слепец, который пытается узнать, где же лежит грань, за которой кончается чужое терпение. У него неправильное выражение лица и неправильный тон голоса — слишком резко, слишком снисходительно, слишком отстраненно.
(Это его единственный тон. Это его единственное выражение.)
Он всегда зол. Всегда раздражен. Всегда смотрит на остальных свысока.
(Он не может позволить себе быть злым — если его самое малое раздражение воспринимают как злость, то что же тогда будет с его злостью? Он ни разу в жизни не поддавался злости, кажется. Он не может себе позволить. И если бы он и вправду смотрел на всех свысока, это бы подразумевало, что он лучше. А он не лучше. Он, пожалуй, куда хуже. Он слепой, и он глупый, и он так, так сильно запутался.)
Он думает, что он все знает.
(Он так хотел бы знать хоть что-нибудь.)
Это все не специально. Так просто неудачно получилось, и теперь он здесь, и он старается сделать как лучше. Он не хочет звучать холодно, но в итоге все равно каким-то образом звучит — и у него не остается больше выбора, кроме как продолжать говорить так. У него больше ничего нет. Его бабушка просила его прожить спокойную жизнь, так что именно этого он и будет добиваться. С тем, что у него есть. Даже если этого мало. Даже если когда-то он надеялся на что-то иное.
Он ничего с этим не сделает.
Он… с ним просто что-то не так.
Но нет, с ним не может быть чего-то не так; если бы с ним было что-то не так, он был бы не таким, как все, а если бы он был не таким, как все, он был бы лучше, умнее, выше их всех, он бы смотрел свысока, он был бы гением, он был бы мудрецом, который считал заурядность простых людей неким врожденным дефектом.
(Он определенно точно не должен был — и сам не собирался — подслушать тот разговор. Но с другой стороны, а он хоть раз собирался?)
Он не может быть не таким, как все. И все же — он отличается.
Но он не “не такой”.
Люди, например, не глухие. Но у него не может быть особо чувствительного слуха — настолько, что он вынужден носить подавляющие шум наушники, чтобы его голова не разрывалась на части, и он не подслушивал тысячи разговоров, которые не должен был услышать. Люди не глухие, но только он из всей комнаты, даже со своими наушниками, слышит шаги матр еще до того, как они войдут. Слышит разницу в чужих шагах, в том, как именно скрипят их подошвы. Слышит тихие вздохи в другом конце коридора. Слышит, как ветер за окном начинает дуть в другую сторону. Слышит, как гудят лампы, и как шуршит бумага, и как все одиннадцать человек рядом дышат, и как бьется его сердце, и как шумит кровь в его венах, и как работают все органы внутри, все время, каждый час, не переставая…
С ним просто что-то не так. Но так не может быть, потому что он не может быть не таким, как все.
Он просто носит свои наушники, потому что он тот еще мудак и хочет игнорировать людей.
(У него настолько хороший слух, или люди просто не умеют шептать? Нет правильного ответа. Он просто неправильно работает. Но так быть не может, потому что он не может быть не таким, как все.)
У людей не плохое зрение. Но у него не может быть особо острого зрения. Людям обычно не нужны очки — но только он может прочитать мелкий шрифт под иллюстрацией в книге, и только он может заметить, как блестит в траве потерянная студенткой сережка. Только он видит притаившегося в кустах тигра, который собирается на них напасть.
Он — и еще Тигнари из лесного дозора. Но Тигнари из лесного дозора не такой, как все, потому что у него нечеловеческие предки.
А с ним просто что-то не так. Но так не может быть…
У людей не слабый нюх. Но он не может быть особо чувствительным к запахам. Люди прекрасно чувствуют запахи — но только он может отличить кровь от железа, которое плавят на Кшахреваре. Только он может перечислить все, что сегодня в меню столовой, пока все еще сидит в аудитории. Только он понимает, куда делся сбежавший кот.
Он — и еще Тигнари из лесного дозора. Но Тигнари из лесного дозора не такой, как все.
А он — не может быть “не таким”.
Люди не безразличны к боли. Но и у него не может быть особо чувствительной кожи. Люди прекрасно чувствуют, где у них нервные окончания — но только он ощущает разницу между двумя почти одинаковыми тканями. Только он не может пользоваться никаким увлажняющим кремом, потому что они все ощущаются просто отвратительно. Только он чувствует, как его тело напрягается каждой клеткой. Только он чувствует все и сразу, постоянно: где заканчиваются его рукава, где его колени сгибаются одно над другим, где его обувь пристает к его ногам, где его волосы падают на шею, где провод его наушников лежит на плече, где именно в поясной сумке лежит его книга. Только он чувствует, как расширяются и сжимаются его легкие, как упираются в кожу его ребра, как двигается его желудок, когда он ест, как воздух проходит через всю его дыхательную систему, как глаза его вращаются…
С ним просто что-то не так. Но он не может быть сверхчувствительным, потому что тогда он будет не таким, как все.
А он не может быть не таким, как все.
Его мозг не может просто неправильно работать, не может никак отличаться, он не может быть слабоумным — с ним все должно быть в порядке.
Потому что он такой же, как и все.
Автоматон просто очень, очень глупый.
Вот и все.