Work Text:
С Новым годом - Юрий Петрович Кугач - 1988 год.
Не нравится ему этот взгляд, так и просится на язык словосочетание “зловещая долина” от этой девушки в центре композиции, смотрящей ровно вперёд на зрителя, при этом ни на чём не фокусируя внимание зрачков. С ней может конкурировать солдат из “Взгляда на две тысячи ярдов” по жуткому саспенсу - в особенности потому, что её отрешённости не место в сердце праздничного собрания в честь Нового года.
Не то чтобы Лукасу Дакотте в принципе… нравилось излишне реалистичное изображение жизненного быта. Его влекло к совершенно иным стилям, течениям, техникам, манере подачи сюжета в одном масляном или акварельном кадре. Во всём должен быть смысл, и чем сложнее его найти, тем больше это нравится аналитикам и ценителям искусства, вроде него.
Искусство… искусством, теоретически, способно стать что угодно. В том числе и…
- М-м-я…
…
…вместо того, чтобы стенать во всё горло со сводящих от усталости мышц, малыш Клэнси подавал голосовые позывы через мяуканье.
Неудачно вышло, что их восьмую жертву приходится закапывать в промёрзлой грунтовой земле. Лопата еле впивается в подкорку, копать почти невозможно, но Клэнси старается так усердно, что не заметил, как Лука перестал ему помогать, а лишь смотрел так же отрешённо, как девушка с “Нового года” или солдат со “Взгляда на две тысячи ярдов”.
- М-м-я… М-м-я-я…
Злополучные облачки пара, доносящиеся из влажно-горячих ртов, как клишированная деталь в любом действии в зоне неприятного холода. Не считая одного мертвеца, от которого ничего не отдаётся, белый дымок занял всё пространство, вместе с обильным солёным потом на лбу от усердного труда и перегрева в тёплых куртках, шапках и шафрах. Никто бы никогда не назвал эту картину красивой, но… как он сказал когда-то… “Человеческая природа не должна быть идеальна”.
“Видеть в чем-то уродство, значит, смотреть на это ограниченно”.
С уверенности в этих словах родилась роковая идея, а творец, когда пробует что-то новое, выносящее в катарсис, больше не в состоянии остановиться, пока не создаст шедевр лучше предыдущего. И ещё лучше. И ещё лучше. И ещё. И ещё. И ещё. Готовое произведение проходит через множество истязаний, порезов, переломов, вывихов в поисках идеальной формы, это закономерный процесс, требующий жертв.
- М-м-м-я-я-я… Почти…
- Достаточно.
Клэнси вопросительно поднимает голову.
- Засыплем снегом, природа сделает своё дело. Остальное доедят по весне, - а снег копать гораздо проще, чем землю, и хладный, уже заледенелый от мороза труп толкают в совсем неглубокую ямку, засыпают коричнево-чёрной грязью, близлежащим снегом. Клэнси застыл, наблюдая, как тыльная сторона лопаты выравнивает снег чередой поглаживаний и ударов - как кнут и пряник. Блеклые участки мёртвой кожи теперь похожи на ветки, землю под пеленой, совсем ничего подозрительного.
…трудно точно рассчитать сроки, когда они начали этим заниматься вместо всего того, чем занимаются другие парочки, вроде, знаете… всё остальное на месте, всё, о чём мечтают остальные, кроме одного неловкого, но распространённого составляющего. Все эти убитые мужчины, раздетые до гола мужчины, избавленные от запаха для потенциальных собак-ищеек, заменяли Лукасу Клэнси, и это то, что его порой глубоко ранило и разрывало в болезненных тисках. Возбуждение выплёскивалось в кого угодно, но только не в него. Боже, звучит так пошло.
В недрах извращённых мыслей Клэнси порой думал, каково быть на месте этих несчастных жертв.
Чтобы со всей грубостью и ненавистью Лука распирал именно его, а не какого-то мимолётного обречённого знакомого, чтобы он смотрел только на него и ни на кого больше. Это неправильно и страшно, уже совсем не “прикольно”. Клэнси знает, почему это происходит, знает, что не нравится Луке в нём. Даже будущие пустые куски плоти привлекают его сильнее, чем он. Пожалуй, одну-единственную человеческую неидеальность он воспринимает уродством, как бы Клэнси не пытался это исправить.
Он боялся его, и от того, что боялся, не мог сказать ни слова наперекор, хотел склониться перед ним на колени и воспевать, как он воспевает свои любимые произведения искусства. Хотел, чтобы он ни за что не ушёл и ни на кого не променял. Руки дрожали после физической нагрузки, заряжённой нервами и паникой: Клэнси резко выдохнул, присел на корточки и кончиками пальцев помассажировал себе виски. Может, если бы он включил камеру и начал хаотично излагать всё, что сейчас у него в мыслях, ему стало бы легче, но Лука запрещал оставлять компрометирующий материал. Позже они забудут про это нерушимое правило.
- …
Если не нашли прошлых семерых, значит, и этого не найдут. Всё просто и предельно понятно. Нет творцов лучше, чем они вдвоём. Лука сделал пару шагов вперёд и положил руку на плечо Клэнси. Он ощущался таким хладнокровным, что облако пара исчезло и больше не обвивало голову его силуэта.
- Вставай. Нам пора.
- ...м-мх… Куда?
- Праздновать Рождество.
Ах, точно… Ночь перед Рождеством. Им необходимо вести себя, как законопослушная парочка и желательно показаться в каком-нибудь людном месте, чтобы развеяться - с развитием современных технологий убийцам всё сложнее скрываться. От грязи легко отряхнуться, когда рядом снег, а кровь на одежду не попала, никто ничего не заподозрит.
Они оставляют машину на одной из самых людных улиц города, украшенной гирляндами, вывесками и наряженными ёлками. Клэнси не особо любил Рождество, по большей части из-за своей фанатично-религиозной матери, которая придавала обычному дню в году до абсурда сакральное значение. Иногда он думал, что иные грехи сведут её с ума сильнее, чем душегубство. Страшнее, если она узнает, чем он занимался в Интернете.
Мать Луки же… Наверное, коротает праздник среди излюбленных коллег и творческих богем, но только не с ним. Тем и лучше, если честно.
Любовь, очень много любви, она витает в воздухе среди толпы, трепетно ожидающей рождественского чуда. Клэнси и Лука умело скрывались, приливу их тёмных душ просто не нашлось места. Со стороны они напоминали переборщивших с алкоголем друзей. Их быт не лишён светлых моментов, просто сейчас, после такого преддверия к празднику, тяжело расслабиться полностью, не используя чего-нибудь покрепче лёгких веществ…
- Ты что-нибудь хочешь получить в подарок? - спросил Лука.
Клэнси ответил не сразу:
- ...есть хочу.
- В “Тако Белл”?
- В “Тако Белл”...
Про фанфик по “Гравити Фолз” Клэнси больше не думает - не до этого.
Надо успокоиться, перевести дух, сконцентрироваться на чём-то хорошем, словно они не ходили никуда за лесополосу, захватить самый сочный тако, запихнуть его себе в глотку и пережёвывать скурпулёзнее ювелирной работы. Они взяли друг другу одинаковые тако, но, по факту, никакого аппетита не было. Клэнси ел с такой миной, что это походило на… Лука задумался, как называлась та картина.
- Сатурн, пожирающий своего сына. Это ты и твой тако.
- Х-хех, боюсь, я н-не настолько голодный…
- А он не из-за голода ел детей, - жуёт Лука, - Кронос не хотел, чтобы его наследие забрали его потомки, для него свержение - судьба хуже смерти. Пожиратель конкурентов ещё в утробе.
- И ч-чем тако со мной конкурирует? Аппетитными формами? Хе-хе. Н-не думал, что ты хочешь меня съесть.
Это так странно - разговаривать в привычной манере, выдавливать через себя любимую Лукасом милость (“няшность”, бе, ну и словечко, хуже “Библии”), нервно улыбаться и хаотично переносить взгляд с объекта на объект, забывая о произошедшем несколько часов назад с изнуряющим усилием воли. Не так сложно, как может показаться, но в этом мгновении и не настолько скоро. Может быть, Клэнси просто устал. Утро вернёт всё на свои места, и ему снова будет хорошо, рядом с ним, рядом с недосягаемым идолом для многих, но крайне близким именно для него. Для него и только него.
- Не. Тако уже проигрывает тебе в том, что не владеет разумом.
- Разумный тако, м-м-м…
Тако с овощами без мозга разумнее тебя, болтливое ты создание.
Слишком странный диалог, чтобы звучать как правда, звучать “искренне”. И Клэнси, рассчитывая спрятаться в плиточных стенах “Тако Белл”, тяжело выдохнул и положил голову на длинное угловатое плечо Луки. Совсем не мягко, вовсе не тепло, но это единственное, что он любит, единственное, с чем он разделил бы Рождество, несмотря на то, через что ему приходится проходить.
Лука, кажется, ничего не чувствует, или отказывается это признавать. Еда у него в завёрнутой бумажке остывшая и пресная, прям как посредственная статуэтка. Когда он склонил голову вбок, длинные прямые волосы сотворили собой укрытие от чужих любопытствующих подозрений. Ему точно нужен кто-то, кто выдержит чёткий силуэт Крамского маньяка, где один под большим пальто забрался на плечи другого. Нечто требует особенных усилий, чтобы воссоздать “Неизвестную” да “Христоса в пустыне”.
А пока… Лука продолжает смотреть в экран.
Как новогодняя девушка с картины Кугача, как скорбящая женщина где-то в стенах недостроенного храма.