Work Text:
— Ча-ара! Доброе утро!
Ты судорожно вздрагиваешь, и, растерянно моргнув пару раз, открываешь глаза. Как тут же напоминает льющийся сверху электрический свет — зря.
Ванная комната выглядит ровно так же, как выглядела десять секунд назад: твои — ваши, — руки опираются на всё ту же белоснежно-чистую раковину (на этот раз хотя бы без меха в сливе), те же шампуни стоят на полках, та же вода шумит в кране.
Кажется, кто-то собирался умываться. И, кажется, этот кто-то — это ты.
— И я тебя люблю, Фриск, — отвечаешь ты тоном настолько же искренним, насколько и обречённым, и, с тяжёлым вздохом оторвав взгляд от бесконечно кружащейся воронки убегающей вниз по трубе воды, находишь в себе силы поднять глаза на висящее на стене зеркало.
Ты не любишь смотреться зеркала. В твоём личном списке самых чудовищных изобретений человечества они стоят на третьем месте — сразу после атомной бомбы и маленьких наушников, которые всё время выпадают.
Зеркала подлы и коварны. Они нападают исподтишка: подкарауливают вечером на выходе из душа, когда сопротивляться нет ни сил, ни желания, цепляют взгляд в минуты слабости днём, заставляя забыть на мгновение, куда и зачем ты идёшь, а иногда атакуют и с утра — когда жертва ещё не до конца проснулась. Прямо как ты сейчас.
Ты не любишь смотреться в зеркала. Не любила и раньше — когда вглядывалась в свои детские черты, пытаясь разглядеть в красных глазах следы порока, — но особенно не любишь теперь.
Потому что теперь в зеркале отражаешься совсем не ты.
У Фриска прекрасное лицо — самое красивое на Земле, если не во всей Вселенной. Ты бы до конца жизни на него смотрела — до второго конца жизни, — и тебе бы не надоело; у него улыбка широкая-широкая, а глаза сияют, словно два маленьких ярко-жёлтых солнышка…
…вот только на Фриска из зеркала смотреть не хочется. Ему тошно жить, тошно держать глаза открытыми: под ними видны синяки, брови нахмурены, губы изогнуты в кривой усмешке — твоей усмешке, а во взгляде читается досада и отвращение.
Правильно читается, думаешь ты. Тебе никто ведь не мешал не ложиться в четвёртом часу из-за дурацких сериальчиков.
Никто не мешал не портить здоровье самому дорогому человеку в твоей жизни. Не оставлять тело истощённым, зная, что завтра, вообще-то, не твоя очередь им пользоваться, не показывать Фриску лишний раз, что ему тебя, идиотку импульсивную, надо было оставить, где нашёл, и жить себе преспокойно дальше — всё равно ничего не потерял бы.
— У тебя опять щетина. Разберёшься, как я закончу? — спрашиваешь ты, подставив ладони под льющуюся из крана холодную струю. Фриск тяжело вздыхает, но ты знаешь, что это значит «да» — и, плеснув в лицо водой и наспех почистив зубы, возвращаешь ваше тело им.
Их тело, думаешь ты, глядя, как исчезает с их лица твоя гримаса тихой ненависти ко всему сущему, сменяясь сонной растерянностью и лёгким раздражением. Их, не твоё, и никогда твоим не будет, сколько бы они не говорили обратное; гостю не стать хозяином, червяку не сравниться с яблоком.
Чужое тело, чужая душа, чужая Решимость — кто ты тогда, если у тебя своего ничего больше нет? Много ли в тебе осталось, собственно, тебя?
Ты не знаешь. Не знаешь — всматриваешься в свой полупрозрачный силуэт в отражении, надеясь, что правильно помнишь, как должна выглядеть; не знаешь — слушаешь, как Фриск недовольно бубнит себе под нос, что блокаторы подействуют только через месяц, и спрашиваешь себя: а как бы это сказала ты? Какой интонацией, какими словами — такими же?
Фриск закрывает кран и поворачивается к тебе.
— Знаешь, если спать больше четырёх часов, плохих мыслей в голову обычно лезет меньше — говорит он с лишь слегка прикрытым упрёком в голосе, и широко зевает, а затем, прежде чем ты успеваешь расстроиться, добавляет:
— Досмотрела сезон?
— Угу.
Ты виновато киваешь. Во взгляде Фриска вспыхивает игривый огонёк.
— Тогда с тебя рассказ, чем дело кончилось — произносит он с улыбкой, и нежно касается пальцем кончика твоего носа, — но серьёзно, больше так не делай.
— Я…постараюсь, — отвечаешь ты слегка дрожащим голосом, — правда постараюсь. Пойдём завтракать?
— Пойдём. Только давай сегодня это будешь делать ты.
— А разве сегодня не твой день?
— Мой. Но тебе надо съесть чего-нибудь вкусного.
Ты не знаешь, чем ты его заслужила.
Вы меняетесь местами — снова, — но когда ты выходишь из ванной, и твой взгляд опять на секунду задерживается на зеркале, голос Фриска едва слышно шепчет тебе на ухо:
— Всё ещё ты.
— Всё ещё я? — так же тихо переспрашиваешь ты.
— Всё ещё ты. Несмотря ни на что.
За стол ты садишься, широко улыбаясь.