Work Text:
В первую ночь после папенькиной кончины Марсель не ложится. Он подвигает к камину кресло, берет книгу и горячее вино, убеждая себя, что справляется с печалью. Это ложь: сердцем он понимает, что движет им иное, со смертью родителя он смирился загодя, когда семейный врач в ответ на привычный вопрос лишь неопределенно пожал плечами. Тогда-то Марсель и приложил к себе титул, примерил, убедившись, что ему не к лицу. Но кто он, чтоб спорить с традицией!..
И вот пока тело покойного графа Валмона остывает в опочивальне, его сын и наследник глядит в смятенный пламень — и боится. Боится того, что непременно случится, пусть не нынче, но однажды. С неизбежностью оборота небесных тел на бархатном куполе, так же точно, как то, что пылающие поленья станут головешками, которые потом рассыпятся серебристой пыльной золой. Пусть, ну их — Марсель глотает теплое терпкое вино, которое пахнет перцем и корицей, и проклинает далекого предка.
Того самого, который отчего-то решил, что изо всех женщин новорожденного Талига ему нужна Магдалена Савиньяк. Готье Валмон получил земли, титул и жену, а вместе с тем досадную особенность, отразившуюся на фамильном гербе. Золотистые отблески огня ложатся на ковер и половицы, и Марсель почти готов взвыть, что, признаться, несколько преждевременно.
Никто не знает, на какую луну придется первый оборот, но до самой смерти старший в роду обречен три ночи в месяц скалить зубы и истекать слюной. Скулить и царапать когтями дубовые двери покоев, бросаться на галок и голубей и чуять след. Так Марсель пересказывал историю другу, но тот, как и всегда, лишь усмехнулся, и нельзя было сказать, поверил ли тот в проклятье черноглазой Магдалены.
Марселю все чудилось, что ее улыбка на старинном портрете — точь-в-точь как у ее дальнего непрямого потомка, любителя мистических изысканий и сомнительных опытов. Теперь он уверен в сходстве.
Сегодняшней луны не разобрать, зимняя ночь долга и тянется до сизого подслеповатого рассвета. Дорожки в парке засыпало, и утром Марсель неотрывно глядит, как Рокэ стискивает бледными ладонями влажный тяжелый снег, отчего кожа тревожно, воспаленно краснеет.
Марсель никогда не чувствовал себя настолько человеком.
***
Папенька занимает причитающееся ему место в семейном склепе. Серж теперь зовется виконтом Валме, а Марселю полагается выделять братьям содержание. Он едва справляется с мелочным желанием не соответствовать отцовской щедрости и поглядеть, как Серж и Готье будут искать государственной или военной службы. Но ему все еще немного жаль Талиг, и потому он спасает страну от таких достойных чиновников и офицеров — времена и так тяжелы!
Зато маменька, оправившись от первой скорби, вдруг открывает в себе тягу к делу. Любить неверного, склочного, деспотичного мертвеца куда легче, и в своей преданности вдовая графиня хорошеет и молодеет. Теперь она роняет благородные слезы достойного одиночества, а не унизительные слезинки обиды и ответного равнодушия, теперь она бесповоротно права в своих мольбах и заботах.
— Долго ли ты собираешься отсиживаться в семейном гнезде? — спрашивает Рокэ как-то вечером. Постель разобрана, а кровь восхитительно горяча. Марсель зовет себя ценителем красоты, однако она давно перестала волновать, привычная ласковая досада зарождает в нем удушающе нежную волну.
— Зимняя пора — время спячки и лени, — отвечает он, приподнимаясь на простынях. — Но если зовут дела, кто я, чтоб держать тебя на привязи.
Папенька утверждал, что суть определяет форму. Что привычки и склонности отмеряют длину когтей и хвоста, и если верить выводам (а папенька, несмотря на дурной нрав, умел видеть логику в бессвязных обрывках), то Марсель станет комнатной собакой, гостем диванов и будуаров. Дамы будут кормить его с мягких рук и чесать за ухом. Зеленый шелковый бант на шею довершит дело.
— Кстати о привязи, — Рокэ вскидывает угловатую бровь. — Пора ли мне готовить кожаный ошейник?
Восхитительная многозначность вопроса заставляет Марселя — впервые за эти дни — рассмеяться. Рокэ отмахивается, однако невольно кривит губы, пряча улыбку. Ленивый, свободный и язвительный, такому Марсель прощает все.
— Боюсь разочаровать тебя, друг, но ты сможешь увести меня в заплечном мешке или за пазухой, как Салиган — своего кота. Котик задерет меня при встрече, таким угрожающим я стану.
Котику поручили важное — сторожить Эпинэ в столице, никто не справится лучше, и Марсель уверен, что от собачьего нюха тому не скрыться. Он надеется застать обоих целыми и счастливыми: всегда приятно, когда есть, о ком позаботиться.
— Дрессировка никогда не помешает, — кивает Рокэ. Жестом терпеливого хозяина он заправляет прядь Марселю за ухо, и это похоже на начало увлекательной игры. Марсель принимает правила и трется носом о пахнущее мылом и маслом запястье.
***
Уезжают они вместе. Марсель ссылается на дела и позволяет матери оросить слезами свежий воротник, оставляет распоряжения управляющему (однако отделаться от чувства, что тот все еще видит в нем вздорного юнца и недозрелого юбочника, не удается). Марсель дозволяет себе слабость и носит папенькино кольцо с печатью не на пальце, на на шее, говоря, что не может носить на обозрении вещицу столь старомодную. Рокэ безупречно делает вид, что верит его болтовне.
Кое-где снег подтаивает, лошади ступают по лужам, небо временами ослепляет юной весенней голубизной, и Марсель убеждается, что до Олларии они доберутся без происшествий. «Нет, — шепчет внутренний голос, извечно изобретающий преграды и опасности на гладком пути, — что-то непременно случится».
— Будет буря, — говорит Рокэ на пятый день дороги. Небо чистое и безмятежное, слышно птиц и первую капель.
Должно быть, Рокэ наловчился чуять непогоду в море, потому как оказывается прав. Вместе с сумерками их настигают пухлые хмурые облака, они несутся с запада, затмевая собою розовый закат. Ветер режет глаза, и приходится поднять воротники. Лошади мотают головами и переходят на шаг. Темнота приносит снег.
Кожу щиплет, и слипаются ресницы. Сперва Марсель еще перебрасывается с отрядом короткими возгласами, держась глазами за спину Рокэ, но скоро голоса тонут в метели. Или просто из горла Марселя уже не вырывается ни звука?..
Рокэ замирает, его лошадь дергает длинной рыжей шеей, и Марсель вдруг понимает: опасность близко. Он чует ее, ощущает каждым волоском. Его лошадь срывается с места, повод выскальзывает из окоченевших пальцев, и Марсель летит через голову в свежий сугроб. Снег забивается в сапоги, под воротник, даже в рот — приходится отплевываться. Рокэ протягивает ему руку — мол, поднимайся. Свою кобылу тот держит в поводу, и, похоже, лишь страх перед спешившимся всадником заставляет ее замереть на месте. Даже в темноте Марселю удается различить безумные круги белков вокруг черного лошадиного глаза.
— Надо стрелять, — говорит Рокэ прямо Марселю в ухо, обжигая дыханием.
«Куда? — едва не спрашивает Марсель. — В кого?»
Но видит в десяти шагах от себя очертание. О, оно скалится и у него имеется хвост. О, оно, должно быть, очень голодно и благодарно двум господам, что заплутали в этот непогожий вечер. Марсель сглатывает. Опасно-опасно-опасно, стучит в висках. Он невольно вскидывает голову: пелена снега и туч, но где-то над ними приколочен к небесному потолку молодой месяц. Тонкий, несмелый и желтоватый, он зовет, и Марсель успевает сделать только одно — оттолкнуть Рокэ.
***
Рвать, вгрызаясь в горячее и теплое. Оно стонет и воет, оно изменило враждебной храбрости сильного, но пока у этого, живого, есть силы издавать звуки, он не отступится. Он будет терзать, причинять боль, наслаждаясь, выпивая ее. Это дурной запах, хищный и чужой, он должен издохнуть тут, в холоде, чтобы тот, другой уцелел.
Но оно в отчаянии, оно цепляется за мгновения, и когти раздирают бок. Тем хуже для него, тем хуже... Жизнь уходит из врага разом, вместе с коротким звуком и новым едким запахом, человеческим, не живым. Запахом силы в руке слабого.
Становится голодно и сонно, и он утоляет бессилие, выбирая жертву. У нее бьется сердце, бьется недолго, пока не затихает. Она соглашается с концом. Темнота долго не сменяется днем.
***
— Что же, — говорит Рокэ, когда Марсель едва-едва приоткрывает глаза, — это была не левретка. Если ты надумаешь поместить эту тварь на фамильный герб, то образцом мог бы послужить кагетский волкодав, только раза в полтора крупнее.
Марсель понимает, что его бок перетянут остатками рубашки Рокэ, что он лежит на его же плаще, а тот остался в дорожной куртке. Руки Рокэ перепачканы в крови до локтей. Как и снег вокруг: кое-где алые пятна припорошило, с неба сыплется сухое крошево. Буря улеглась.
— Надеюсь, ты и живучестью пошел в них.
Рокэ залпом пьет из фляги вино, точно воду. У него чуть подрагивают пальцы, но в остальном он спокоен, почти равнодушен. Марсель пробует обернуться. Неподалеку, в дюжине шагов он видит... месиво. Остывшее и тронутое холодом, он не сразу понимает, что некогда это было лошадью. Рот наполняется слюной, и Марселя через боль выворачивает наизнанку.
— Боюсь, я несколько потерян, — Марсель пытается улыбнуться. — Но не страшись, я недурно привыкаю к новым обстоятельствам.
Рокэ щупает повязки, его ладонь скользит ниже, к бедру, а потом находит пальцы Марселя.
— Папенька оставил мне знатный подарок, — добавляет он. Тело все еще кажется чужим, отяжелевшим и слабым после ночного всплеска дикой силы. Быть может, Готье Валмон был не таким уж и дураком. А Магдалена держала его на поводке.
Кое-где видны следы крупных лап, и Марсель трогает языком клыки: они больше обычного, острее, даже человеком эти три дня он сможет прокусить плоть.
— Теперь надо остерегаться молодой луны, — продолжает Марсель, не вынося тишины, — заранее сочинить вежливые отказы и не принимать визитов. Думаешь, разумно сослаться на недомогание, или же это тайное оружие дам? — остановиться уже не выходит. — Будешь теперь бояться меня, Рокэ? Мало ли, что я выкину — я и сам не знаю, какие удивительные желания могут меня посетить.
Рокэ падает рядом в снег и отворачивается к горизонту. Марсель видит только порозовевшее от мороза ухо и черные пряди, в которых не успело растаять несколько сухих снежинок.
— Чушь, — бросает Рокэ. — Я едва заметил разницу. Такой переменой меня не напугать.
Марсель облизывает губы, на которых осталось немного засохшей волчьей и лошадиной крови, и тянется, чтобы уронить голову на подставленное плечо.
