Work Text:
Ты никогда не испытывал смерти.
Подросток перед ним сильно дрожал. Его тонкие запястья, на одном из которых был закреплен пресловутый наруч, цепляли горящий желанием мести взгляд своей невинной белизной. Длинные пальцы, противясь животному страху, крепко сжимали древко искусного копья.
Сколько раз это оружие на мгновения приносило Блэйду так им желанное забытье? А стоило ли вести счет, если по итогу раны заживали, кости срастались, а осознание своей полной беспомощности перед ликом бессмертия било наотмашь?
Блэйд устал. Действительно устал. И только цель воздать всем виновным им причастное двигала его телом и давала достаточно сил и злости, чтобы орудовать смертоносным клинком. Иногда казалось, что вот-вот и он упадет не в силах продолжать собственное нескончаемое существование, но стоило перед глазами мелькнуть темной макушке, а глазам встретиться взглядом с изумрудными глазами, отливающим лживой непорочной чистотой, как если бы их обладатель действительно ни в чем не был виноват, как дыхание перехватывало, а мышцы скручивало в тягостном ожидании схватки.
Раньше он не был таким. Не был чертовой гончей, без оглядки преследующей свою отчаявшуюся, но все еще сопротивляющуюся судьбе добычу. Не желал этой самой добыче смерти. Не хотел видеть в этих светлых глазах страх и непринятие. Не мечтал о собственной кончине.
Почему время нельзя повернуть вспять? А если было бы можно, разве их прошлое не было итак пропитано обреченностью, наспех присыпанной эфемерным и кратким счастьем?
У Инсиня уже давно так не болели руки от долгой работы. За все время, что он провел на Лофу, он выковал десятки и десятки мечей, луков, алебард и копий. Его талант давно оценили на корабле, а каждое оружие обязательно удостаивалось своих комплиментов, однако сам Инсин как любой ремесленник, живущий своей работой, после долгого и кропотливого труда все равно находил в своих творениях недостатки. Его стремление к совершенству нередко становилось причиной шуток среди Заоблочного квинтета, но мужчина принимал это как должное, как что-то, что преследует любого фанатичного творца на его пути к вершине искусства.
Вспоминая все орудия, вышедшие из-под своей руки, над следующим Инсин работал еще усердней, нередко продлевая сроки работы на заказ. Этой участи не избежало и нынешнее копье, которое мужчина после каждой доработки разглядывал так пристально и скептично, что будь оружие живым, давно бы возмутилось таким чрезмерным вниманием. Но дело было не только в стремлении к совершенству, но и в том факте, что копье предназначалось не обычному заказчику с улицы, а дражайшему другу, которого Инсин давно хотел порадовать каким-то подарком. Но что он, ремесленник, мог предложить старейшине видъядхар?
Честно признаться, с самого начала, когда мужчина только выбирал древесину для древка, и по сей момент его мучило ощущение, будто он был ребенком, готовящим самодельную открытку с кучей ошибок для кого-то близкого. Это скребущее чувство, чем-то напоминающее смущение вперемешку с волнением, несколько раз заставляло Инсиня задуматься о том, чтобы дать заднюю со своей идеей. Но всякий раз встречаясь с Дань Фэном по делу и без, обмениваясь ничего не значащими разговорами о несущественном, чувствуя, как предательски встает в горле ком от легкой улыбки друга, мужчина не смелился опускать руки.
В нем поселилась надежда на то, что ни к чему не обязывающий подарок, возможно, убьет в зародыше те чувства, что теплились в его сердце, биться которому срок был отмерен куда меньше, чем сердцу Дань Фэна.
День, когда копье удостоилось удовлетворенного взгляда и ласкового поглаживания, наступил куда позже, чем изначально планировал Инсин. И все же ему понадобилась еще неделя на то, чтобы настал подходящий момент. «Подходящий», конечно же, в его понимании. Мужчина чрезмерно осторожничал и, казалось, еще немного, и он обратится в комиссию по предсказаниям, чтобы ему рассчитали идеальный день по звездам, однако уже на пути в комиссию он повернул назад.
«Это уже банальная трусость», — в мыслях корил себя Инсин. На его памяти была лишь пара раз, когда оружие, сделанное его руками, не пришлось по вкусу заказчику, и то было такое еще в начале его пути как ремесленника. Сейчас же неуверенность в своем таланте брала корни из страха, что Дань Фэн попросту не примет оружие или примет, но не станет им пользоваться. Значило ли это, что Инсин действительно был трусом или был не талантлив?
Игнорируя червячок неуверенности внутри себя, Инсин ворвался в собственную мастерскую, где уже лежало готовое копье, обернутое в дорогую ткань и перевязанное плотным жгутом, схватил его и направился в ту часть Лофу, где обитал старейшина видъядхар.
Он даже не озаботился тем, чтобы узнать, находился ли Дань Фэн дома или нет, его действия были продиктованы внезапно взыгравшим упрямством и желанием поскорей уже вручить злополучный подарок, подаривший его итак светлой голове пару седых волос.
Уже на пороге огромной резиденции Инсин застопорился, успокаивая сбившееся из-за быстрого шага дыхание, еще раз осмотрел упакованное копье и только затем уведомил о своем приходе.
На ложном небе уже алелся закат, а в воздухе легко ощущался запах каких-то ароматных цветов. Вдали от шумного центра Лофу, здесь, в округе резиденции была такая тишина, что Инсин почти что слышал стук собственного неспокойного сердца, а еще — стрекот сверчков. Это ненадолго успокоило его, однако, когда мужчине предложили пройти внутрь, чтобы встретиться со старейшиной, волнение снова взяло верх, и Инсин совсем неэффектно споткнулся на глазах у молоденькой служанки-видъядхары. Все же устояв на ногах, он спешно ретировался внутрь просторного здания, планировку которого уже давно изучил за сотню посещений, а потому найти нужную комнату не составило труда. Куда сложней было заставить себя толкнуть дверь и нарушить чужое уединение среди расставленных тут и там стопок книг, которым окружил себя Дань Фэн.
Старейшина был одет в просторное ханьфу, в котором определенно не стал бы выходить в свет, однако даже в такой одежде он все равно смотрелся также величественно, как и в парадной. Полулежа на низкой кушетке, Дань Фэн лениво листал какую-то книгу и оторвал от нее глаза только когда Инсин вежливо кашлянул, уведомляя о своем присутствии.
— Обычно ты приходишь либо ранним утром, либо поздним вечером, неужели работа закончилась? — в голосе старейшины и полуулыбке легко угадывалась добрая издевка, — Если хочешь, я могу заказать пару десятков алебард для видъядхар-воинов, чтобы загрузить тебя, минимум, на пару месяцев.
Уже не скрывая веселья от собственной идеи, Дань Фэн отложил книгу к общей куче, не удосужившись даже положить закладку, и встал с кушетки, отходя к рабочему столу, на котором в свете закатного солнца блестел кувшин с алым вином.
— Ты, скорей, сломаешь мне всё расписание и лишишь здорового сна этим самодурством, чем поможешь, — Инсин немного расслабился от шутки приятеля, однако ладони, в которых он за спиной держал копье, все еще были влажными от пота.
Дань Фэн разлил вино по двум бокалам, не спрашивая, будет ли его гость пить, и пригубил пару глотков, смеривая мужчину перед собой внимательным взглядом. Он как будто специально игнорировал огромное нечто, что Инсин безуспешно пытался спрятать у себя за спиной, и ждал, когда последний, наконец, поднимет тему, ради которой проделал весь этот путь от своей мастерской до резиденции старейшины видъядхар. Однако Инсин молчал и как-то несвойственно своему обычному поведению нелепо топтался на пороге комнаты, не зная, куда деть взгляд.
В любой другой раз Дань Фэна бы позабавило такое поведение друга, но сейчас вызывало лишь недоумение. В воздухе отчетливо висел вопрос, и, устав ждать первого шага, старейшина все же двинул всю эту ситуацию с мертвой точки, не забыв перед этим отпить из бокала еще немного вина.
— Ты по делу или просто мимо шел по заказу? — он ненавязчиво кивнул за спину Инсиня, и тот еле заметно вздрогнул, нехотя вытаскивая копье перед собой. Складывалась мысль, что мужчина либо был раздосадован самим оружием, либо его заказчиком, иначе зачем ему играть такое страдальческое лицо? — Выпьешь?
Дань Фэн почти насильно всучил бокал прохладного вина в руки Инсиня, посчитав, что пара глотков алкоголя облегчат тому жизнь и развяжут язык. Поддавшись моменту, мужчина действительно выпил вино, да так жадно, что назад старейшине вернулся полностью пустой бокал. И наливая в него очередную порцию алкоголя, тот не мог не заметить, как тут же раскраснелось обычно светлое лицо Инсиня.
— Я по делу, да, — мужчина говорил так, будто пытался договориться с самим собой, но каким бы волнующимся он сейчас не выглядел, от второго бокала вина отказался коротким движением головы. Собравшись с мыслями, за что, наверное, стоило поблагодарить все тот же фруктовый напиток, он посмотрел прямо в глаза Дань Фэна и, наконец, протянул ему копье, — Это копье я сделал специально для тебя. Я думаю, оно отлично подойдет под твой стиль боя, я также облегчил древко… за счет…
Инсин сбился на последних словах, когда копье было забрано из его рук, и комнату наполнил шорох развертываемой ткани. Дань Фэн, казалось, слушал его вполуха, сконцентрировав все свое внимание на внезапном подарке. По крайней мере, его пальцы шустро избавляли оружие от ненужной сейчас обертки, а во взгляде поселилось редкое любопытство. Инсин замер в ожидании, не сводя пристального взгляда с приятеля, и когда металлический наконечник сверкнул в лучах солнца, с губ Дань Фэна сорвался восхищенный вздох.
Он поднял копье, крепко перехватывая древко из одной руки в другую, и легко взмахнул им, умудрившись не задеть ни одну из стопок книг, расставленных тут и там.
— Действительно, легкое, — в конце концов, прокомментировал он, с нежной улыбкой посмотрев сначала на копье в своих руках, а затем со смешливым прищуром — на Инсиня, — Не то чтобы я был нефритовой статуэткой, которая и одного цзиня в руках не удержит.
Счастье от принятия подарка тут же сменилось легким смущением из-за собственных слов, Инсин взлохматил светлые волосы на затылке и отвел взгляд.
— Я не имел ввиду, что ты не удержал бы тяжелое копье или что-то в этом роде, я просто…
— Я понял, не переживай ты так, — перебил его Дань Фэн, издавая легкий смешок и снова возвращаясь к разглядыванию копья.
Мужчина же перед ним, ловя удачный момент, сполна наслаждался довольным и восхищенным блеском в изумрудных глазах, чувствуя, как в груди разливалось приятное, трепещущее тепло, какое возникает только когда ты рядом с самым обожаемым и любимым человеком.
Не дав Инсиню и пары минут душевного спокойствия, Дань Фэн, наконец, перестал любоваться копьем и, не боясь ранить приятеля, наставил на него острый наконечник.
— Позволишь испробовать это копье на себе? — без какого-либо подтекста спросил он, кивая в сторону двери, что вела во внутренний дворик, где было достаточно места, чтобы устроить небольшой спарринг.
Инсин же понял, что еще никогда в своей жизни так не жаждал пасть от чьей бы то ни было руки.
Жизнь Блэйда давно разделилась на «до» и «после». Все, что было «до» под действием мары потускнело и валялось в его памяти мятыми клочками. Как бы он ни силился собрать всю картину воедино, ему то и дело не хватало кусочков, а то и целой половины картины. Он мог помнить сам факт произошедшего в прошлом, но не помнить, что при этом чувствовал, или мог помнить собственные эмоции, но не понимать, почему те возникли.
В конечном итоге в своем «после» он цеплялся лишь за ненависть и желание мести, за горькую обиду от предательства и отчаяние. Срываясь с цепи как бешеный пес, он проигрывал маре, отобравшей у него львиную долю счастливых воспоминаний и оставившей только все самое гнусное и разъедающее и так сломленную душу.
Вот и сейчас вновь сойдясь в схватке с мальчишкой, который одним своим взглядом будил в Блэйде целую бурю эмоций, внутри мужчины царил хаос из экстаза от ощущения близкой смерти и отголосков прошлого обожания, что укоренилось в нем настолько сильно, что даже сотня смертей не могли изничтожить это чувство.
В стремительных движениях, больше походивших на смертоносный танец, Блэйд ловил взглядом чужие глаза, наполненные одновременно и страхом, и решимостью, и утопал в них, утопал как в болоте. Он точно знал, что в том «до» эти глаза приводили его в тихий восторг, искусное обращение с копьем заставляло затаить дыхание, а отточенные атаки и движения мускулов под одеждой лишали контроля над собственным «я». Нынешний Блэйд мог хоть десятки лет смеяться над прошлым собой, если бы все эти осколки «до» не маячили перед глазами всякий раз, как меч сходился с копьем в оглушительном лязге и ярких искрах.
По итогу он так и не понимал, был ли Блэйд Инсинем, а Инсин — Блэйдом. Две ли стороны они одной медали или та черта, разделившая жизнь, воссоздала из Инсиня совершенно нового человека? И если верен второй вариант, то разве мог он обвинять Дань Хэна в том, что сделал Дань Фэн?
Стало ли то копье, гордо названное «Пронзающим облака», отправной точкой или точкой невозврата, или их отношения приняли особенный вид уже давным-давно, а Инсин просто был недостаточно наблюдательным, чтобы это заметить, мужчина не знал. Но факт был фактом — он был словно изможденный путник в пустыне и жадно цеплялся в кувшин с водой из чувств, который ему так охотно подавал Дань Фэн.
Как-то так незаметно между ними стали нормой тесные и продолжительные касания, неторопливые разговоры под ярким лунным светом, общие ужины за бокалом крепкого вина, тренировочные схватки, переходящие в затяжные поцелуи на сырой земле. Это было как наваждение, и изредка Инсин ощущал себя как будто во сне, настолько диким и несбыточным ему казалось все то, что происходило между ним и Дань Фэном.
И все же он позволял всему этому продолжаться изо дня в день, эгоистично принимая всё, что ему давал старейшина видъядхар и трусливо отмахиваясь от мысли о том, что его век по сравнению с веком драконорожденных так несправедливо краток.
Говорят, что бабочки живут лишь день.
Но если Инсин был этой самой бабочкой, он мог лишь надеяться, что после его смерти Дань Фэн не будет так сильно страдать. И только где-то на задворках сознания мужчина также лелеял надежду, что Дань Фэн никогда его не забудет.
В крепкой хватке на чужой талии, в жадном поцелуе, в собственнических касаниях теплой кожи Инсин пытался оставить напоминание о себе. Он хотел, чтобы каждый его наполненный честной любовью взгляд, каждый томный вздох в приоткрытые губы, каждое слово, обращенное к Дань Фэну, отпечаталось в памяти последнего.
Но если Инсин и был бабочкой, летящей на свет, он хотел сгореть так красиво, чтобы это стало хотя бы самой малой частичкой жизни старейшины видъядхар.
— Ты накидываешься на меня, словно голодный ребенок на чашку горячей похлебки, — в голосе Дань Фэна легко угадывалась улыбка, но слова его мешались с рваными вдохами, и понимание того, что причиной его сбитого дыхания был Инсин, в который раз заставший старейшину врасплох в его собственном доме, грела сердце мужчины.
Его жадные губы уже оставили несколько ярких отметин на светлой коже Дань Фэна, и теперь тот мог похвастаться смахивающим на какую-то аллергию алеющим «ожерельем» вокруг собственной шеи. И сколько бы старейшина ни просил не оставлять столь явные намеки на их совместное времяпрепровождение, Инсин его никак не слушал. Он, в принципе, не отличался особым послушанием, когда дело доходило до таких интимных моментов: трогал там, где никто бы трогать Дань Фэна не додумался, целовал так, что оба задыхались от нехватки воздуха, и делал все это, когда ему заблагорассудится, вваливаясь в резиденцию как к себе домой. И только когда гнев старейшины доходил до предела, Инсин натягивал маску покорности, на деле же и дня не проходило, как мужчина снова мешал заниматься прямыми обязанностями старейшины, нагло отбирал из рук старинные талмуды, перенимая все внимание Дань Фэна на себя.
Было ли это эгоистичное желание или страх перед скоротечностью времени, Дань Фэн все еще гадал, а так как он не мог отмести второй вариант, то всякий раз, немного поупиравшись, сдавался во власть чужих рук и губ. Все же было бы ложью сказать, что ему это не нравилось.
— Тебе ведь это нравится, — Инсин оставил в покое исцелованную шею старейшины и, прижавшись щекой к его оголенному плечу, стиснул того в итак тесной хватке рук еще крепче, будто молчаливо заявляя о том, что у него и в мыслях не было отпускать Дань Фэна куда-либо.
Они были в комнате, которая служила старейшине кабинетом, по крайней мере, большую часть времени. Остальную часть Инсин своим появлением искусно превращал в отчаянный разврат, от которого первое время у Дань Фэна горели и лицо, и уши. Он, конечно, никогда не считал Инсиня ханджой, и тот момент с дарением копья был всего лишь исключением, однако также Дань Фэн не ожидал столкнуться с таким напором, на сопротивление которому у него попросту не хватало сил.
И даже сегодня, стоило Инсиню объявиться на пороге с каким-то выдуманным наивным предлогом, как старейшина уже понял, чем закончится этот внезапный визит. Предприняв заведомо безуспешную попытку спрятаться за кучей бумаг, с которыми ему нужно было ознакомиться в кратчайшие сроки, он снова каким-то чудесным образом оказался прижат к теплой поверхности кушетки, придавленный сверху весом чужого неугомонного тела. Не прошло и десяти минут, как Инсин уже заставил его задыхаться и желать большего, чем просто голодные поцелуи и раззадоривающие потирания о чужое крепкое бедро.
— Ты вваливаешься в мой дом, хозяйничаешь здесь, наводишь беспорядок и отрываешь от важной работы, что из этого должно мне нравиться? — очередная попытка ухватиться за собственную гордость старейшины провалилась вместе с глухим стоном, когда искусные пальцы ремесленника стиснули бедро слишком близко к паху. Дань Фэн вскинул на довольно оскалившегося Инсиня недовольный взгляд и будто в отместку также крепко сжал предплечье мужчины, на что тот только болезненно поморщился, но улыбаться не перестал.
— «Старейшина видъядхар применяет насилие к слабому маложивущему ремесленнику», как тебе такой заголовок в газете? — поинтересовался Инсин с издевкой в голосе, пока свободной рукой неторопливо пытался развязать завязки на штанах Дань Фэна.
— «Известный на всё Лофу Сяньчжоу мастер оружия растлил старейшину видъядхар, держал взаперти и не давал работать», вот максимум, что может появиться в газете и то, в какой-нибудь сомнительной, — фыркнул этот самый растленный старейшина, — И как ты додумался назвать себя «слабым», на тебе как на собаке все зажи… заживает.
Умелые руки Инсиня все же ловко пробрались в чужое исподнее, а потому на последнем слове Дань Фэн ненароком запнулся. Его скулы заалели пуще прежнего, а ноги двинулись в попытке свести бедра, чтобы уйти от слишком откровенного прикосновения к предательски возбужденной плоти. Сколько бы раз они это не делали, но всякий раз Дань Фэну приходилось бороться с волной негодования и несвойственному ему в повседневной жизни смущением. Инсиня же такая реакция, казалось, только веселила и больше будоражила, он действовал в противовес: чем больше старейшина зажимался и упрашивал остановиться, тем более извращенным пыткам Инсин его подвергал, словно пытался проверить на прочность его упрямство и гордость.
— «Растлил»? И это говорит мне тот, кто успел так возбудиться, стоило его зажать на кушетке и поцеловать чуть дольше положенного? — на лице Инсиня тоже алел румянец, но Дань Фэн точно мог сказать, что то был румянец вовсе не от смущения.
Старейшина, было, открыл рот, чтобы продолжить их обычную словесную перепалку, в которой каждый преследовал свои цели: Инсин пытался его отвлечь, пока раздевал, а сам Дань Фэн — хоть немного скрыть свое постыдное желание, но был вовремя заткнут глубоким и не терпящим непокорности поцелуем.
То, как целовался Инсин, — жадно, мокро, страстно, — нравилось Дань Фэну до дрожи в пальцах, которыми он отчаянно цеплялся за крепкие плечи. Его поцелуи были разными: целомудренными по утру, нежными перед сном, короткими, если он куда-то спешил, но именно в таких почти животных, кусачих, глубоких чувствовался он настоящий. И Дань Фэн с упоением наслаждался ими, наслаждался этим ощущением, когда кто-то желает тебя с такой силой, что готов поглотить целиком. Если Инсин и был путником в пустыне, то Дань Фэн был не тем, кто подает воду, он сам был этой водой, которую путник жадно поглощал до самой последней капли.
Губы вновь лишились тепла чужих губ, а прохладный воздух неприятно прошелся по оставшейся без ткани коже бедер. Вместе со штанами Дань Фэна Инсин спустил и собственные, но лишь до колен. Чужое возбуждение приковало расфокусированный, затуманенный долгим поцелуем взгляд, и старейшина почти задохнулся в возмущении. И этот мужчина пытался устыдить его за чрезмерное желание? Не нужно и в комиссию по предсказаниям ходить, чтобы понять, кто из них больший извращенец, жадный до плотского удовольствия.
— Только не пинайся, — послышалось возле уха, и Дань Фэн мелко задрожал от мурашек, прошедшихся по спине от глухого шепота и касания губ чувствительной мочки. Он не успел задаться вопросом, почему его просили о таком, как Инсин выпрямился и закинул ноги старейшины себе на плечо, заставляя последнего сжать напряженную и влажную от выступившей смазки плоть между бедер.
Открывшийся собственный непристойный вид помутил взгляд, а ноги на чужом плече невольно дернулись, но были вовремя удержаны крепкой хваткой. Тихо усмехнувшись, Инсин почти ласково, но все же больше по-собственнически огладил бледное бедро, которое редко видело солнце, и затем скользнул ладонью на теплую кожу живота, а оттуда — к линии ребер, щекотно прошелся пальцами по каждому и только после того, как получил в ответ сорванный вздох и легкую дрожь, прошедшую по напряженным мышцам, нетерпеливо двинул бедрами. Дань Фэн поморщился от этого несдержанного толчка. Его собственное возбуждение было таким очевидным и даже несколько болезненным, но, будто издеваясь, Инсин целенаправленно игнорировал прижатый к бледному животу член. Его ловкие пальцы поднялись выше по груди, а затем и вовсе скользнули между приоткрытыми губами старейшины, сжимая подушечками влажный язык.
Дань Фэн шумно вдохнул нагретый воздух, его брови изогнулись в возмущении, а зубы слабо царапнули по чужим пальцам в попытке оказать хоть какое-то сопротивление, но только вызвали у Инсиня тихий смешок.
— Не пристало великому старейшине видъядхар кусаться, — сладко протянул мужчина, вновь толкаясь между крепко сжатых бедер и издавая короткий стон.
По его довольному взгляду, блуждающему по всему телу распластанного на кушетке Дань Фэна, можно было точно понять, как сильно Инсин наслаждался всем происходящим. Доминируя и творя, что вздумается, он жадно поглощал и впитывал в память каждый судорожный вдох старейшины, каждую мелкую дрожь его возбужденного тела, вслушивался в тихие стоны, которые тот издавал всякий раз, как напряженный член скользил между ставшими влажными от смазки бедрами и продолжал эти издевательства.
Мокрые от слюны пальцы игрались с юрким языком Дань Фэна достаточно долго, чтобы последний в конечном итоге вцепился тонкими пальцами в чужие одежды на предплечьях и сомкнул зубы на костяшках с такой силой, что Инсин тут же с шипением вынул их из плена горячего рта и неодобрительно цокнул.
— А это уже насилие.
Дань Фэн бы поспорил, над кем именно сейчас происходило насилие, но голова от возбуждения соображала слабо, а язык отказывался двигаться, кроме как для стонов и невнятного мычания при особенно чувственных и сильных толчках чужих бедер.
Чужое тяжелое и рваное дыхание сверху, изредка касающееся оголенных колен, будоражило и заставляло собственные вдохи вторить. Сквозь пелену возбуждения такое родное и такое любимое лицо, искаженное желанием, притягивало к себе расфокусированный взгляд и было самым четким на фоне размытых стен кабинета. В этот момент Дань Фэну действительно казалось, что никого кроме Инсиня и его самого в этом мире не существовало, и вся та извечная рутина, ждущая их за пределами этой комнаты словно затаившийся хищник, была столь несущественной и приземленной, что было даже глупо беспокоиться о том, как мало времени на двоих у них осталось. Какая разница, если они были друг у друга, пускай, это счастье и не продлиться больше сотни лет?
Тело Дань Фэна пробило крупной дрожью, стоило мокрым пальцам, наконец, коснуться его разгоряченного в страсти члена, а от уверенного движения по всей длине в крепком обхвате с его губ неизбежно сорвался протяжный стон вперемешку с проклятиями, которыми он не скупился одаривать Инсиня каждый раз, когда тому вздумывалось играться с удовольствием старейшины. Мужчина сверху что-то тихо пробормотал себе под нос, а затем нетерпеливо и даже несколько спешно перекинул одну ногу Дань Фэна себе на второе плечо, но только затем, чтобы потом и вовсе опустить, накидываясь на губы старейшины в терпком, кусачем поцелуе. Не занятая чужим возбуждением рука своевольно сжала челюсть Дань Фэна, заставляя его широко открыть рот для безудержных, сладостных ласк, а пальцы другой руки обхватили уже оба члена, прижимая их друг к другу так тесно, что отчетливо ощущалась пульсация бушующей в теле крови.
Все громкие и не очень стоны, шумное, поверхностное дыхание и влажные звуки от соприкосновения взмокших тел слились в один сплошной гул, захвативший весь чуткий слух Дань Фэна. Темно-алые глаза напротив горели нетерпением и по одному взгляду можно было сказать, что их обладатель все никак не мог утолить жажду: его шершавая от частой работы рука одновременно ласково и откровенно оглаживала каждый сантиметр предоставленного тела старейшины, пока вторая рука интенсивно и беспощадно скользила вдоль обоюдного возбуждения, неминуемо приближая к пику.
Сравнение оргазма с фейерверком, по мнению Дань Фэна, давно устарело, всякий раз, как Инсин творил с ним все свои извращенные бесчинства, перед глазами старейшины вовсе не взрывались разноцветные огни, а стремительно темнело, слух сужался до чужого дыхания, а тело резко прошивало острым удовольствием, достаточным, чтобы на мгновение достичь того самого предобморочного состояния, когда теряешь связь с реальностью.
Жар и тяжесть чужого тела сверху приятно расслабляли, а чужое сбитое дыхание и бешеное сердцебиение постепенно возвращали в привычное состояние. Дань Фэн лениво поднял руку, чтобы зарыться пальцами во влажные от пота волосы на затылке Инсиня. Перебирая светлые волосы между пальцами, в голове старейшины ненароком возникала мысль о том, что, скорей всего, мужчина, которого он так любил, уже перешагнул половину отведенного ему на жизнь срока, в то время как сам Дань Фэн и близко к этому не был.
— О чем задумался? — будто почувствовав, что голову старейшины начали захватывать печальные мысли, лениво поинтересовался Инсин, чуть сползая с Дань Фэна, дабы дать тому возможность вдохнуть полной грудью.
В его алых глазах, совсем недавно бывших такими темными от чрезмерного возбуждения, сейчас теплился наивный интерес и приземленное любопытство. И пока шершавые пальцы блуждали по бледной груди Дань Фэна, последний думал о том, солгать ему или сказать правду.
— Может, ты хочешь совершить три поклона со мной и испить вино? — голос старейшины не дрогнул, когда он произнес вслух то, что заставило Инсиня напрячься, а затем и вовсе вскинуть голову, словно он вовсе не устал, и уставиться на лицо Дань Фэна неверящим взглядом. От такого внимания и так вновь заалевший от смущения старейшина покраснел пуще прежнего и отвел глаза в сторону, — Чего молчишь? «Да» или «нет»? Вопрос ведь несложный, — тон Дань Фэна стал ворчливым, он уже успел сотню раз пожалеть о том, что предложил, но широкая улыбка, появившаяся на губах Инсиня, и блеск очевидного всепоглощающего счастья в глазах уничтожили все сомнения старейшины.
Склонившись к лицу Дань Фэна, мужчина оставил на его губах легкий, почти невесомый поцелуй.
— Молчание ведь знак согласия, разве нет?
Лучше бы Блэйд не помнил ту ночь под светом луны. Сейчас, спустя столько лет, рваные обрывки воспоминаний, в которых перед его глазами все торжественно алело, улыбка на чужих губах и радость в изумрудных глазах грели сердце, а воздух полнился ароматом вина и запахом свечей, только мешали достижению его цели. Как бы он ни старался, отбросить целую часть своей жизни, в которой он недолго, но все же был счастлив, было попросту невозможно.
Ненависть сменялась страстью, страсть — любовью, а любовь — ненавистью. Этот порочный круг никак не хотел размыкаться, дабы впустить хоть какие-то еще чувства. Блэйда кидало от одного к другому: моментом ранее он грезил о том, как гладко и точно войдет меч в податливую плоть Дань Хэна, и тот зайдется в кровавом кашле; сейчас же испытывал неописуемый восторг от уверенных движений копья, то и дело цеплялся взглядом за бледные запястья и непримиримо поджатые искусанные губы; а парой минут позже он снова возненавидит этот жестокий блеск в чужих глазах и захочет навсегда ослепить их обладателя.
Скрежет металла о металл смешивался с шумным дыханием Дань Хэна и по-звериному яростным рычанием Блэйда. Бой на выносливость, в котором любая ошибка могла стоить кому-то жизни, продолжался уже так долго, что каждый новый взмах меча или копья мог стать последним. Безудержная атака сменялась упрямой защитой, Блэйд ловко перехватывал инициативу, напористо и с откровенным удовольствием в горящих местью глазах взмахивая клинком так отчаянно и быстро, что Дань Хэну то и дело приходилось отступать под натиском чужой жажды крови.
Каждая их встреча оканчивалась либо смертью, либо побегом. Как бы сильно не дрожали руки Дань Хэна от страха, каждый чертов раз эта дрожь и этот страх совершенно не мешали ему пронзать сердце Блэйда в отчаянной попытке хоть на мгновение дать передышку им обоим.
Была ли сегодняшняя встреча исключением из правила, которое они создали?
Не нужно уметь предсказывать судьбу, чтобы точно знать ответ на этот вопрос. Судьба Блэйда — умирать, но так и не достигать другой стороны, а судьба Дань Хэна — убегать от прошлых грехов, наивно веря, что те его так и не настигнут. Этот очередной замкнутый круг, в котором у обоих не было шанса избавиться друг от друга, когда-нибудь обязательно будет разорван. Блэйд потерял тягу к жизни, но не потерял надежду на лучшее, даже если «лучшее» в его понимании было страданиями некогда самого близкого и обожаемого человека.
За грехи взымалась плата, и, если больше некому было эту плату забрать, Блэйд был согласен взять эту роль на себя. И через сотню, и через тысячу смертей Блэйда, через сотню, и через тысячу перерождений Дань Фэна они обязательно расплатятся, а пока исходом их столкновений все также оставалась смерть и очередная погоня.
[Мы совершили ошибку…]
Да, Дань Фэн, мы совершили ошибку. Ты так рьяно и так часто повторял эти слова над бездыханным телом Инсиня, так почему сейчас ты не хочешь за эту самую ошибку отплатить?
[Я не смогу без тебя…]
Лжец. Посмотри на этого дрожащего парнишку, который так отчаянно пытается выбить себе свободу от грехов прошлого, который так отчаянно и безжалостно убивает призрак прошлого, не помня ни любви, ни обещаний.
[Вернись ко мне, прошу…]
Ты этого не хочешь. Дань Хэн этого не хочет.
Очередной взмах копьем, перед глазами пляшут плеяды звезд, окрашиваясь в ярко-алый. Блестящий наконечник плавно и точно разрезает плоть, будто та была подтаявшим маслом. Боль давно перестала удивлять Блэйда, она стала неотъемлемой частью его безрадостного существования, пресловутым напоминанием о том, что он все еще жив, блаженным предвестником близкой смерти, за которой его ничего не ждало кроме разочарования от очередного воскрешения. И все же дыхание каждый раз перехватывало как в первый, а с губ вопреки всему срывался хриплый смех. Блэйд уже и не знал, что заставляло его смеяться: наивные попытки мальчишки убить его, его неспособность умереть или вся эта чертова ситуация в целом.
Будь проклят тот день, когда он повстречал Дань Фэна.
Будь проклят тот день, когда он отдался во власть чувств.
Будь проклят.
Рот наполнился металлическим привкусом крови, ткань на груди потемнела от алых разводов, а изумрудные глаза напротив все также были наполнены страхом, словно их обладатель не владел собственным телом и действовал по чьей-то указке. Это действительно было смешно, но смех оборвался, когда Блэйд шагнул вперед, игнорируя боль в груди от пресловутого копья, пронзившего его насквозь, и грубо притянул Дань Хэна к себе за шею, впечатываясь в его губы жадным, без капли нежности поцелуем со вкусом крови.
Чужие руки только крепче перехватили древко копья в попытке хоть как-то остановить происходящее сумасшествие, но здравый смысл давно покинул это место. Жгучий укус вовсе не привел в чувство, а мелкая дрожь чужого совсем еще молодого тела пьянила лучше всякого выдержанного столетиями вина. Остаться бы в этом моменте навсегда, упиваясь чужим страхом и ненавистью, но всему есть конец. Блэйд верил в это.
Оттолкнутый руками, которые когда-то дарили ему ласки, и оказавшись на холодной земле, он в ожидании близкого, но временного забытья взирал снизу на Дань Хэна, вновь занесшего над ним острие копья.
Одного раза мало, они оба это понимали. По лицу мальчишки было непонятно, делает он это из отчаяния или из-за сострадания. Да и были ли разница?
Удар за ударом, с силой, без остановки, с сорванным дыханием, хриплыми вздохами и брызгами крови. Дань Хэн этим совсем не наслаждался, и Блэйду действительно, действительно было жаль его в этот момент.
Избавит ли его очередное перерождение от картины сотни и тысяч смертей? Блэйд надеялся, что нет. Потому что он и сам не мог забыть ни одну из них. Но это потом, а пока из его глаз медленно, но неотвратимо утекал блеск неиссякаемой жизни, он отчаянно запечатлел в памяти родное лицо, искаженное болью, и ждал, когда круг снова замкнется.