Work Text:
Свет от жаровен жалил даже сквозь сомкнутые веки, и у Мэй Чансу не было желания выяснять, насколько больнее ему станет, если открыть глаза. Судя по отсутствию головной боли, сверлящей изнутри до тошноты, он смог проспать самое худшее, но приступы болезни всегда оставляли ему парочку прощальных подарков.
Его горло было слишком пересохшим, чтобы даже попробовать выругаться вполголоса, а губы ощущались запекшимися, готовыми лопнуть от малейшего напряжения. Если бы только существовал способ попросить воды, не используя голос и не открывая глаз или не показывая еще как-то, что он был, к сожалению, все еще жив.
— Вот, попейте, — прорезал мутный туман его мыслей голос, который он узнал самым своим костным мозгом, хотя и считал, что обладатель этого голоса не должен был находиться у постели Мэй Чансу. Он почувствовал, как прохладная фарфоровая чашечка коснулась потрескавшихся губ.
Мэй Чансу сделал аж три жадных глотка прохладной сладкой жидкости, прежде чем разлепил глаза и мрачно уставился прямо в лицо принцу Цзину — что было истинным свидетельством его плохого самочувствия.
— Ваше высочество, — произнес Мэй Чансу, не сильно стараясь спрятать звучащее в голосе обвинение, — вы не должны находиться здесь.
— Ваш лекарь так мне и сообщил, — ответил принц Цзин и с непреклонным видом снова поднес фарфоровую чашечку к губам Мэй Чансу. — Как и Ли Ган, и Чжэнь Пин, и практически каждый домочадец усадьбы Су. Вы дали им очень четкие указания на случай, когда окажетесь столь нездоровы. Вы ожидали, что подхватите особо заразную простуду?
— Это не обычная простуда, — бездумно заметил Мэй Чансу, а затем мысленно обругал свой длинный язык, который было особенно трудно удерживать за зубами после приступов, что само по себе было достаточной причиной держаться подальше от людей во время болезни. Чтобы потянуть время и полностью прийти в себя, он взял чашечку из рук принца Цзина и выпил ее до дна маленькими неторопливыми глотками. Подслащенный травяной чай вызвал небольшое першение в горле, но не спровоцировал приступ кашля. Ну хоть что-то. И все же чашка опустела слишком быстро, и Мэй Чансу поставил ее на поднос подчеркнуто аккуратным движением.
— Не припомню этого вкуса. Видимо, новое варево, — пробормотал он про себя. — Очередное творение Линь Чэня, призванное вернуть в мир живых даже такого, как я.
Он скорее почувствовал, чем увидел, как принц Цзин заледенел на месте, так что тепло жаровен словно бы испарилось из комнаты. Влажные щупальца холодного пота скользнули по позвоночнику Мэй Чансу, когда он понял, что произнес эту мысль вслух. Был целый ряд причин, почему именно принцу Цзину нельзя было находиться рядом в момент его слабости, и то, что эта причина была далеко не самая значимая в этом ряду, утешало мало.
— Боюсь, я не разделяю вашего веселья, досточтимый господин Су, — сказал принц Цзин, едва шевеля губами, прямой как палка. — Если только вы не хотите сообщить мне, что держали ваше состояние в тайне от меня?
— Нет! — воскликнул Мэй Чансу так быстро, что у него перехватило дыхание. Один раз можно было бы извинить оплошность слабого тела, но теперь слова были его единственным оружием, и он, диюй всех побери, будет использовать их в полную силу — и едва Мэй Чансу додумал эту мысль, как его рот снова раскрылся, и он услышал вылетающие слова: — Я совершенно не собирался вам этого говорить.
Принц Цзин молча смотрел на него с оскорбленным и чрезвычайно осуждающим видом. Мэй Чансу отвел взгляд, боясь, что выдаст свой крайний ужас. Ему хотелось прикусить язык и проверить, что и он не был отнят у него и заменен на что-то бесполезное и слабое. — Ваше высочество должны простить меня; я высказался бестактно, — произнес Мэй Чансу, осторожно подбирая слова. — Могу приписать мой промах лишь моему нездоровью.
Пожалуй, в этой ситуации от извинения было мало проку. Признание собственной немощности мало чем поможет, но лишь еще больше сфокусирует внимание принца Цзина на нем. Вопреки тщательно созданному впечатлению, что как стратег Мэй Чансу был не более чем орудием, способным на любые бесчестные хитрости ради их общей цели, ледяное презрение, излучаемое после первых встреч, постепенно уступало врожденному упрямому желанию принца Цзина оберегать и защищать тех, кого он считал своими людьми. Принц Цзин, вопреки всем усилиям Мэй Чансу, плохо отучался от своих старых привычек, включая и эту.
Но в текущих обстоятельствах лучше было сменить план. Мэй Чансу пришел в себя, пусть и не полностью себя контролировал, и осознал новое возникшее ограничение. Что бы это ни было, он учтет это при возвращении себе контроля над ситуацией. На его стороне было его собственное упрямство, а еще усилия Линь Чэня выбить ему больше времени. Эта мысль придала Мэй Чансу достаточно сил, чтобы протянуть руку за чайником, заботливо поставленным в пределах досягаемости, но достаточно далеко, чтобы случайно не опрокинуть на постель, но принц Цзин его опередил. В отличие от все еще уязвленного и холодного выражения его лица, его ладонь была теплой, когда он мягко провел по бескровным, слабым пальцам Мэй Чансу, направляя его руку обратно под меховое покрывало. Своими руками принц налил новую чашку травяного настоя и поднес к губам Мэй Чансу.
— У вас красивые руки, — сказал Мэй Чансу в тот же момент, когда принц Цзин спросил:
— Вы никогда не рассказываете мне больше, чем минимально необходимо, не так ли?
— Что? — произнес принц Цзин.
— Это чистая правда, — ответил Мэй Чансу.
— Что, — моргнул принц Цзин.
Они смотрели друг на друга, не один, но два водяных буйвола, смаргивающих влагу из глаз, — какая унизительная ситуация. Мэй Чансу подумал, не перевернуть ли одну из жаровен на полу; пожар в собственном доме казался невеликой ценой, чтобы скрыть… что бы с ним ни происходило.
— Это правда? — спросил принц Цзин. — И э-э-э… которая именно?
— Да, обе, — без колебания ответил Мэй Чансу и горячо пожалел, что не воплотил в реальность мысли о поджоге. Не важно. Каждая неудача содержала в себе семя будущей победы. По крайне мере одно ему было теперь кристально ясно. Что бы ни было источником этого нового ограничения, ему стало четко понятно: Мэй Чансу не мог лгать, до тех пор пока не придумает, как избавиться от этой внезапной напасти.
Неудобно. Но если это все, то с этим можно работать.
Мэй Чансу зажмурился достаточно плотно, чтобы перед внутренним взором затанцевали черные пятна, затем посмотрел прямо в глаза Цзинъяню.
— Я однозначно не делюсь с вами всей правдой, мой господин.
— В моих интересах?
— В основном в моих, — ответил Мэй Чансу.
— Полагаю, у вас есть причины для такого ответа, — с сомнением предположил принц Цзин. Он еще раз бросил долгий взгляд на Мэй Чансу, и тот смог заметить собственно миг, когда принц Цзин, самый неловкий и чересчур честный человек в Великой Лян, решил благородно проигнорировать другую прозвучавшую фразу, в связи с тем, что его стратег был низведен до состояния бредящего больного.
Следуя своему благожелательному решению придерживаться политических тем, принц мрачно сказал:
— Я не одобряю ваши нечистоплотные методы, но приняв вашу помощь в восстановлении справедливости, я стал ответственен и за последствия ваших действий.
— Через мой труп, — ровно ответил Мэй Чансу.
Уголки рта принца Цзина несчастно, обиженно опустились.
— Что вы хотите сказать, снова заговаривая о… — начал он, но Мэй Чансу перебил его, вызвав у себя приступ кашля. Его план отвратить принца Цзина от беседы с ним посредством грубого высказывания дал обратный эффект, и он не верил, что сможет удержаться от ответа на прямо заданный вопрос. С каких пор принц, гуй его дери, стал таким допытливым собеседником? Что случилось с его привычкой надуться и уйти прочь, завернувшись в свои оскорбленные чувства?
Предпринятая мера была действительно отчаянной, потому что стоило надсадному кашлю начаться, он не прекращался, пока вволю не подрал легкие Мэй Чансу, словно голодная хищная птица. Согнувшись почти вдвое, уперевшись руками в колени, на миг он забыл, что принц Цзин был в комнате. Кашель утих через некоторое время, оставив после себя клокочущий хрип в груди.
— Я обеспокоен вашим здоровьем, господин Су, — сказал принц Цзин, все следы обиды в его голосе сменились беспокойством. Вот вам и попытка нагрубить, с досадой подумал Мэй Чансу; стоило признать, что он переоценил ее потенциальную эффективность, недооценив в то же время инстинкты наседки у Цзинъяня.
— Есть что-то, что я могу для вас сделать? Вызвать еще лекарей? — принц подал ему очередную чашечку травяного отвара, но Мэй Чансу покачал головой; он собирался исключить все новые переменные, пока не разберется, что спровоцировало появившийся недуг.
— Хотел бы я, чтобы вы вовсе не беспокоились обо мне, — меланхолично произнес Мэй Чансу. — Почему вы вечно так сильно беспокоитесь о людях, если уж вовсе беспокоитесь о них? Неужели прошлое ничему вас не научило?
Принц Цзин отпрянул, словно получил пощечину, траурная бледность покрыла его лицо.
— Вы все еще бредите и не знаете, о чем говорите.
— О нет, я знаю очень хорошо, — продолжил Мэй Чансу, его голос надламывался так же, как откалывается от обрыва камень перед падением в туманную бездну. Мэй Чансу не мог более удержать рвущиеся слова, как не мог более ехать верхом во главе армии, и увлеченно следил за собственным падением, словно бы далекий наблюдатель, чье действие или бездействие были равно бесполезны. — Разве не вы не могли перестать оплакивать своих любимых последние двенадцать лет?
— Кем приходится вам Линь Шу, — с убийственным видом произнес принц Цзин, — что вы позволяете себе впутать его в этот разговор?
И в этот миг камень упал на дно бездны и разбился на мелкие осколки, никем не слышимый и не видимый.
Со всей доступной ему силой воли Мэй Чансу, закрыв глаза, нырнул в запыленные уголки своего разума, набитые всякими ненужными, непригодными знаниями, и перетряхнул их в поисках единственного правдивого ответа, который он сможет произнести, и который спасет его.
Его внимание привлекло что-то искореженное и уродливое, и он ухватился за это, словно за спасательную веревку, обеими руками.
— Я ревную, — с огромным облегчением выдал Мэй Чансу.
По виду принца Цзина было понятно, что он не разделял эмоции Мэй Чансу. Он замер неподвижно, словно статуя, вырезанная из белого нефрита, которая уместно смотрелась бы в императорской сокровищнице, а его взгляд был слегка расфокусирован.
— Вы ревнуете к Линь Шу, — проговорил он, тщательно произнося каждый слог.
— По всем рассказам, он был исключительным человеком, — на одном дыхании сказал Мэй Чансу, придерживаясь этого нового курса. — Одно лишь то, что вы согласились бороться за трон вопреки своей воле только ради шанса восстановить его честное имя, свидетельствует в пользу этого. Привязанность подобная вашей не могла остаться незамеченной или безответной. Я уверен, что, будь у него возможность, молодой командующий Линь Шу не остановился бы ни перед чем, чтобы доказать это.
— Кроме как вернуться из мертвых, — беззвучно прошептал принц Цзин, и Мэй Чансу понял, что нужно срочно менять тему беседы с достоинств Линь Шу на собственную ничтожную фигуру.
— Нужно быть крайне ограниченным, чтобы завидовать подобной привязанности, и все же я обнаружил, что вся моя мудрость не подготовила меня к такому.
Выражение лица принца Цзина стало еще более удивленно-недоверчивым, когда его взгляд вновь сфокусировался на Мэй Чансу. Он явно с трудом увязывал образ Мэй Чансу-одаренного стратега с наблюдаемым Мэй Чансу — человеком, который был не в состоянии держать в узде собственные слова.
— Я не планировал этого и я однозначно не хотел этого, — продолжил Мэй Чансу, охотно пользуясь тем, что принц потерял дар речи. — На самом деле, весьма раздражает быть в одной комнате с вами, когда каждая вторая ваша мысль о Линь Шу, ваш взор устремлен в даль памяти о прошедших днях, и сложно не чувствовать себя обиженным, — да чтоб. Почему Мэй Чансу опять сам вернулся к Линь Шу? Не то чтобы он так жаждал поговорить о человеке, которым когда-то был, когда все его силы уходили на попытки быть в оставшееся ему время тем, кем он теперь стал. — Его нет в комнате, но я есть. Я не хочу тратить свое время на мысли о том, что бы вы сделали, если бы это Линь Шу был с вами, но не могу не думать, — остановиться. Ему было необходимо остановиться, прежде чем камни, откалывающиеся от утеса, вызовут оползень, в котором может оказаться погребен не только он, но слова продолжали пробиваться из его рта: — Я планирую исчезнуть, но все же я жажду быть увиденным, — сиплый хрип вернулся в голос. — Как насчет того, что мне следовало бы предвидеть возможность подобных осложнений?
Его грудь вздымалась, в горле саднило, кровь грохотала в ушах, но он решительно отодвинул все мысли в сторону, кроме одной, отчаянно бьющейся в мозгу: пусть все прекратится здесь, пусть все прекратится сейчас, пусть все прекратится. У Мэй Чансу осталось так мало желаний теперь, что боги наверняка могли бы удовлетворить это одно, маленькое и скромное.
— Вы снова сделали это, — сказал принц Цзин, грустно нахмурившись выразительными бровями. — Упомянули свое исчезновение. Вы что-то мне не рассказываете?
Никакой божественной милости для Мэй Чансу; он ее не заслужил. Снова ему самому приходится придумывать выход из ситуации, никакой помощи от богов.
— Да, — свирепо выдохнул он, схватил принц Цзина за ворот, притянул к себе и поцеловал.
Мэй Чансу не льстил себе, он не смог бы сдвинуть Цзинъяня ни на цунь, если бы тот хоть немного сопротивлялся. Но то ли незамутненная, отчаянная нужда прервать его придали ему больше сил, чем Мэй Чансу рассчитывал, то ли отточенные войной навыки принца Цзина не подготовили того к подобного рода сюрпризам — и от этой мысли в нем вспыхнуло свирепое удовлетворение — но принц Цзин всем своим массивным телом неловко растянулся на кровати, нависнув над Мэй Чансу. Их губы, на миг соединившиеся в поцелуе, теперь были на расстоянии ладони, и Цзинъянь — становилось все более невозможно продолжать мысленно звать его принцем Цзином, поэтому Мэй Чансу пришлось позволить себе эту уступку, пока вся его сила воли уходила на иное, — отчаянно пытался обрести равновесие, упираясь только одной рукой, чтобы не придавить Мэй Чансу, чье тело было скрыто под мехами. В груди Мэй Чансу все ощущалось словно одна огромная ссадина, хотя в данный момент ничего не ранило его буквально.
— Не твой вес будет тем, что убьет меня, — прошипел он, снова дергая Цзинъяня за ворот. Их лица были так близки, что Мэй Чансу чувствовал его теплое дыхание на щеках с каждым выдохом принца. Направленный на него взгляд Цзинъяня был серьезным и задумчивым, словно он вникал в проблему, которую ему велели решить. Что за пугающая мысль; Мэй Чансу придется утешаться тем, что решение головоломок никогда не было сильным навыком Цзинъяня. — А вот твоя нерешительность вполне может, — подтолкнул его Мэй Чансу. Он выпутал вторую руку из меховых покрывал и обхватил Цзинъяня за шею.
И все равно Цзинъянь отказывался разделить с ним эту острую нужду. С той же медлительной задумчивостью он склонился ниже к Мэй Чансу и коснулся губами губ — легко, словно перышком, скорее нежное скольжение, чем поцелуй. Оставил теплый след на щеке Мэй Чансу, задержался над дрожащими ресницами, намеком на касание прошелся к виску, а затем снова приподнялся.
— У меня ощущение, что вы делаете это, чтобы наказать кого-то, — произнес Цзинъянь с ужасающей добротой в голосе. — И что этот кто-то — вы.
Мэй Чансу замер на месте, словно каждую его мышцу свело. Насколько же жалок он стал, если в постели мог только спровоцировать партнера на монолог о недостатках своего характера.
— Я был так занят тем, что презирал ваше отсутствие милосердия к другим, что не заметил ваше отсутствие милосердия к себе, — продолжил размышлять вслух Цзинъянь. — За это я прошу прощения.
— Мне не нужна ваша жалость, — выдавил из себя Мэй Чансу.
— Нет, не нужна, — кивнул Цзинъянь. — Что же вам тогда нужно, по вашему?
— Если мне нужно облекать это в слова, то прошу вас немедленно покинуть меня, — сказал Мэй Чансу, посчитав чудом, что невидимый цензор для разнообразия позволил словам покинуть рот в том виде, в каком он хотел. Еще через миг пришло осознание, что он явно просил Цзинъяня остаться.
Он сгорит от стыда как-нибудь потом; сначала нужно пережить этот день.
С тихим, удовлетворенным звуком, словно что-то стало ему понятно, Цзинъянь протянул руку и обхватил лицо Мэй Чансу. Рисуя большим пальцем мягкие линии по его скуле, Цзинъянь выглядел задумчивым и решительным, но не как человек, которого успешно соблазнили.
А затем Цзинъянь поцеловал его, медленно, вдумчиво, словно некуда было спешить, словно они оба делали это лишь потому, что им хотелось. В груди Мэй Чансу зародился тихий всхлип, превращенный в беззвучный выдох до того, как смог вырваться.
Каждое медленное скольжение кожи по коже лишало Мэй Чансу одного из его жестких защитных слоев, наполняя изнутри тело жарким огнем, тем, который больше не могли сохранить в нем ни слои одежд, ни горячие напитки. Он вновь вцепился в ворот Цзинъяня, в этот раз, чтобы пробраться холодной рукой под одежду и ощутить, какая теплая у того шея, там, где сильно и размеренно бьется пульс. Пришлось повозиться, учитывая, как мало было между ними пространства, но когда Мэй Чансу наконец коснулся ключиц Цзинъяня и кончиками пальцев нащупал сердцебиение, он почувствовал внутри тепло, которого не ощущал многие годы.
— Это лучше, чем я себе представлял, — прошептал он. — А я никогда не позволял себе даже думать об этом.
Цзинъянь накрыл руку Мэй Чансу своей и мягко потянул. Он перешел черту? Единственное, в чем он был уверен, это что Линь Шу никогда так не делал.
Прежде чем его мысли смогли вновь устремиться к призраку, который имел больше и заслуживал больше, чем Мэй Чансу когда-либо будет, Цзинъянь нежно поднес руку Мэй Чансу к губам. С болезненной медлительностью Цзинъянь поцеловал каждую костяшку слабой, бесполезной руки, которая едва могла удержать кисть, а затем прижался еще одним поцелуем, длинным и самым медленным, к середине ладони Мэй Чансу.
— Вы себя изнурили, — сказал Цзинъянь, задевая губами запястье Мэй Чансу. — Вам нужно иногда позволять другим заботиться о вас.
Настолько неправильно понять ситуацию так характерно для Сяо Цзинъяня, подумал Мэй Чансу с равными долями нежности и раздражения. Тот совершенно не понимал и не ценил, насколько такое развитие событий было необычно в своей незапланированности. Чрезвычайная ситуация, в которой требовалось разобраться, и наспех придуманный план, как сохранить себя и свои секреты достаточно долго, чтобы справиться с происходящим, и ничего более.
С каждым медленным поцелуем ощущение, что его лишают защитных слоев, будто угрожало поглотить Мэй Чансу. Это совершенно не было похоже на ласковые волны тьмы, набегающие на грани его сознания длинными бессонными ночами, давние переговоры, вести которые Мэй Чансу так привык: не сейчас, не сейчас, еще немного, ты получишь меня позже, всего меня, все, что от меня останется. Та тьма была милосердна в своем безразличии к состоянию Мэй Чансу; она получит его в любом случае, сколь бы мало ни осталось от него под конец. Это же настойчивое, упрямое тепло, излучаемое Цзинъянем, напротив, заставляло Мэй Чансу вспомнить, что у него есть кости, и кожа, и даже плоть, и это напоминание ошеломило его. Так удобно было думать, что он не более чем направляющий события дух.
— Ваши руки холоднеют, как только я их отпускаю, — нахмурившись, произнес Цзинъянь, и Мэй Чансу почувствовал абсурдное желание извиниться. Прежде чем то, что контролировало язык Мэй Чансу, воплотило это стремление, Цзинъянь выпрямился и развязал свои верхние одежды быстрыми, отработанными движениями человека, проведшего большую часть своей взрослой жизни в военных шатрах вдалеке от Цзиньлина, непривычного к тому, чтобы за ним ухаживали. Мэй Чансу едва успел опереться на локоть и увидеть, как тяжелая ткань бесцеремонно сброшена на пол, как Цзинъянь снова мягко толкнул его на подушки.
— Не вставайте — оставайтесь там, где согрето, — велел он и скользнул под одеяла к Мэй Чансу.
Молча, с удивленно распахнутыми глазами, Мэй Чансу позволил Цзинъяню притянуть себя к груди. Прижавшись всем телом, под тяжелыми мехами, укрывающими их обоих, и с перемешивающимся в небольшом объеме воздуха дыханием, Мэй Чансу ощущал себя совершенно одурманенным тем, насколько тепло ему было. Цзинъянь обнял его и начал рукой выводить медленные круги вдоль позвоночника, и кости Мэй Чансу предательски расплавились под его ласками, как масло под солнцем.
Он открыл рот, чтобы возразить — что-нибудь, он обязательно что-нибудь придумает, дайте ему еще миг, — но Цзинъянь склонил голову и заглушил протесты Мэй Чансу до того, как они сорвались с губ, запечатывая их очередным, необъяснимо неторопливым и чувственным поцелуем, перешедшим в последовательность легких, трепетных касаний губ вдоль челюсти и шеи Мэй Чансу. Затем последовали теплые прикосновения по линии роста волос и к уголкам беспомощно закрытых глаз.
Широкими ладонями Цзинъянь продолжал знакомиться с линиями костлявого тела Мэй Чансу сквозь его нижние одежды, проводя вдоль рук, ощупывая лезвия лопаток, обхватывая ладонью жалко выступающие тазовые косточки и спускаясь дальше по бедру. На Мэй Чансу был скромный халат, выбранный для удобства, пока он болеет; никогда еще простая ткань не ощущалась такой грубой и колючей, такой чуждой на его коже. Было чудо, что полотно не распалось под неутомимыми теплыми руками Цзинъяня, в отличие от самого Мэй Чансу.
Должно быть, Цзинъянь почувствовал дрожь, зарождавшуюся внутри Мэй Чансу из-за всех мыслей, что он пытался подавить, не всматриваясь пристально ни в одну.
— Вам все еще холодно? — спросил Цзинъянь. Ничто не могло быть дальше от правды, но, судя по всему, качание головой не убедило Цзинъяня. Теми же лаконичными, отточенными движениями, что и раньше, он легко развязал последние разделяющие их слои, пока не осталось ничего, кроме его обжигающе горячего, надежного тела, прижатого к Мэй Чансу.
Вопреки собственным желаниям, Мэй Чансу чувствовал себя отчаянно теплым, и нелепо материальным, и восхитительно живым. Он мог плыть или парить, пока оставался ровно на этом месте, и это противоречие ничуть его не беспокоило.
А затем Цзинъянь обхватил их члены своей широкой, мозолистой ладонью и начал двигаться, и Мэй Чансу позабыл все свои жалобы. Ритм нарастал постепенно, с какой-то щемящей нежностью. Принц вслепую беспорядочно осыпал лицо и шею Мэй Чансу теплыми поцелуями.
— Идеально, — выдохнул он, а может быть, Цзинъянь. — Ты идеален.
Цзинъянь был идеален, надежный, категорически отказывающийся отпустить, и впервые в его новой, жалкой жизни Мэй Чансу совершенно не считал это недостатком. Когда Мэй Чансу выгнуло дугой, а накопившийся в теле жар выплеснулся нервными, дрожащими движениями, Цзинъянь все еще был рядом, заземляя Мэй Чансу в этом мире, и Мэй Чансу рухнул, и совсем не разбился вдребезги.
Он не заметил, как уснул, и не имел представления, сколько прошло времени, когда проснулся. Первое, что он заметил, это что лежал, уткнувшись носом в шею Цзинъяня; остальной мир все еще скрывался за его надежной, широкой спиной.
— Как вы себя чувствуете? — тихо спросил Цзинъянь куда-то в волосы Мэй Чансу. Не получив ответа, он обхватил ладонью его лицо и повернул голову так, чтобы их взгляды встретились.
— Лучше, чем имею право, — ответил Мэй Чансу, пытаясь, в основном удачно, не звучать слишком виновато или самодовольно. — Немного раздражен, что моя стратегия не сработала так, как я хотел.
Цзинъянь издал задумчивый звук и заправил прядь волос за ухо Мэй Чансу нежнейшим движением пальцев.
— Та стратегия, которая предполагает, что вы отвлекаете мое внимание на что-то еще, чтобы я не произнес чего-либо, что затруднит или поставит вас в неловкое положение?
— Ваше высочество не может затруднить или поставить меня в неловкое положение, — вежливо ответил Мэй Чансу и почувствовал, как разряд энергии прошил его ум, как осознание смыло сонную, довольную неподвижность с его тела.
Он снова был хозяином собственных слов. Он был свободен.
Морозное чувство прогнало пощипывающее тепло прочь от его губ, вновь ставших бескровными и безличными.
— Но я поставил себя в неловкое положение в вашем присутствии. Надеюсь на ваше прощение моего промаха, и что вы позволите случившемуся остаться в прошлом, ваше высочество, — сказал он ровным и серьезным голосом. — Это не то, чем я горжусь, но уверяю вас, это не показатель моего потенциала как вашего стратега.
Но казалось, что упрямый, по-солдатски простой принц Цзин его и не услышал.
— Я не сомневаюсь в ваших талантах стратега, — беззаботно ответил он. — Скорее наоборот, мое расположение к вам усилилось.
Мэй Чансу скептично поднял бровь.
— Расположение, в самом деле?
Принц Цзин в ответ невыносимо тепло рассмеялся.
— Да, расположение, помимо прочего. Вы доказали, что и вас можно застать врасплох и заставить быть честным.
— Такое больше не повторится, — мрачно пообещал Мэй Чансу.
В этот раз принц не засмеялся, но в уголках его глаз собрались лукавые морщинки, а его рука легла на затылок Мэй Чансу.
— Посмотрим, — просто ответил он. — Мне известно из надежного источника, что я упрям.
***
Мой драгоценный, хрупкий цветочек мэйхуа,
Ты был прав, невыносимый ты человек. Отвар, который ты принял, не был приготовлен неправильно или как-то изменен — люди союза Цзянцзо знают свое дело слишком хорошо, чтобы допустить подобное. Я провел несколько опытов, и действительно кажется, что этот отвар имеет эффект, который я не предвидел. Я пришел к выводу, что когда экстракт корня имбиря* в сочетании с лунным женьшенем взаимодействует с твоей кровью, то возникают особые пары, они безвредны — я настаиваю на этом, безвредны, прежде чем ты начнешь обвинять меня в изощренных заговорах, составленных с целью счастливо водворить тебя в объятия твоего принца. Как у тебя вообще возникла идея, что у молодого господина Архива Ланъя есть на это время? Прежде чем отослать отвар в Цзиньлин, я, конечно же, проверил его реакцию на сочетание твоих лекарств с другими уникальными, но злополучными веществами в твоей крови и исключил все серьезные побочные явления, могущие повлиять на твое здоровье. Тебе придется простить меня, что я не догадался проверить отвар на гипотетическую возможность очернить твой язык честными словами. Не имею возможности найти другого человека, подобного тебе, чтобы проверить, так же ли он полон… бесконечной мудрости, как и ты. Нельзя ли убедить тебя повторить эксперимент во время моего следующего визита, исключительно в научных целях?
Береги себя, слушайся лекаря Яня, если только ты не хочешь, чтобы мой следующий визит случился раньше срока.
Твой друг,
Линь Чэнь.