Work Text:
Лю Цингэ просыпается от ощущения чужого присутствия.
Его дом, дом главы пика, невелик и, по сути, гораздо больше заслуживает звания «хижины», чем изящная усадьба главы Цинцзин. Полы и стены «дышат», отзываются на каждое движение внутри и на многое снаружи. Отчасти — так и было задумано при строительстве, по уму — дом давно стоило бы подновить, но Лю Цингэ ничто не мешает.
И сейчас он слышит сквозь сон (не все же медитировать, иногда хочется просто посмотреть сны), как кто-то входит в его жилище. Это человек: не пробуждается ни один контур защиты. Это не со злом: он ступает аккуратно, но не особенно таясь, скорее просто незнаком с обстановкой. Это мужчина, рослый, но не грузный: слышно по шагам.
Это Шэнь Цинцю, понимает Лю Цингэ в тот миг, когда незваный гость переступает порог спальни. Как именно понимает, он уже не сумел бы объяснить. По звуку дыхания, по легчайшему аромату, по тому, как шелестит одежда? Он не знает. Но это Шэнь Цинцю, точно.
В комнате темно, как под шкурой лунного питоносорога. Осень, новолуние, небо затянуто облаками, а окно затенено листвой. Можно обострить зрение при помощи ци, но Лю Цингэ достаточно слуха, он и так понимает, что гость подошел вплотную к кровати. Замер. И… медленно опустился на самый край.
Они не сказали друг другу ни слова, кроме формальных приветствий, после «ночи Изумрудных грез». Прежде Лю Цингэ не любил лицемерного притворства у других и не практиковал его сам — но тут прочувствовал всей душой, как оно может быть полезно. И да: в мире, где любая подброшенная в костер сушина может аукнуться ночью разнузданной непристойности… нужно уметь сделать вид, что ничего не было. Вообще ничего не было. Не ради себя, так хоть ради других.
— Шэнь Цинцю, ты… — окликает Лю Цингэ вполголоса.
— Заткнись, — повелительно шипит тот и вытягивается рядом.
Кровать у Лю Цингэ — на одного. Может, ребенок еще смог бы уместиться, но Шэнь Цинцю — высокий и довольно широкоплечий, и он вынужден лечь на бок и прижаться к Лю Цингэ, если хочет просто удержаться на этой кровати.
Он так и делает — как будто так и должно быть! — и еще закидывает ногу Цингэ на бедро. Все это плавно и осторожно, как мог бы двигаться кот, желающий устроиться на коленях, но не уверенный, что ему рады.
Лю Цингэ еще не понимает, что происходит, но придержать балансирующего на краю рука тянется сама… и, обняв Шэнь Цинцю за плечо, он осознает: на том только нижние одежды, тонкий халат в один слой. И еще он босой.
Но Шэнь Цинцю приказал молчать, и Лю Цингэ не произносит ни слова — только прижимает его к себе крепче.
Он сам спит без одеяла, в сорочке и исподних штанах; на то, чтобы понять, что на Шэнь Цинцю и штанов-то нет, уходит еще несколько мгновений.
Когда эта мысль достигает сознания, Лю Цингэ все-таки открывает рот — и не может ничего спросить, потому что вопросов многовато: и «что ты делаешь», и «как ты сюда попал в таком виде», и «тебе помочь чем-то», и… С пальцев едва ли не сама собой срывается простенькая печать; Лю Цингэ не силен в тонкостях ментальных техник, но одержимость или внешнее принуждение способен засечь любой с его уровнем совершенствования.
Ничего. На плане, доступном Лю Цингэ, разум Шэнь Цинцю свободен и чист. И бодрствует, кстати, а то впору уже подумать, что это демон снов его сюда приволок…
Шэнь Цинцю тихонько фыркает — видимо, печать он ощутил, — и ныряет рукой под сорочку Лю Цингэ. Оглаживает бок и спину, выдыхает в шею. Прижимается теснее — так, чтобы вне всяких сомнений ощущался его плотский интерес.
Если он что-то съел или выпил не то, или понюхал, или схватился за камень, мох или цветок, пробуждающий не утолимое своими силами вожделение, Лю Цингэ не сумеет этого определить. Но, по крайней мере, Шэнь Цинцю в себе, и если он хочет…
Лю Цингэ отодвигается как можно ближе к стене, тянет Шэнь Цинцю к себе, чтобы не приходилось его держать — и кладет руку ему на бедро, и ведет вверх, сминая и сдвигая ткань халата. Если он верно понял, с чем пришел Шэнь Цинцю, — тот не станет возражать. Если неверно — немедля объяснит, доходчиво и болезненно, что именно не так.
Шэнь Цинцю рвано вздыхает и прижимается губами к местечку, где край ворота открывает основание шеи. Это… неожиданно и чувствительно, Лю Цингэ сам сбивается с дыхания, рука соскальзывает ниже, под ягодицу, и пальцы касаются какой-то скользкой влажности…
Что.
В третий раз Лю Цингэ пытается спросить и не может собрать нужные слова. Шэнь Цинцю пришел к нему… в одном ночном одеянии… подготовившись к соитию?!
В глазах потемнело бы, если б в комнате и так не стоял бы кромешный мрак.
В полнейшей растерянности, едва ли не пугаясь, Лю Цингэ ведет пальцами дальше, между ягодиц, вглубь. И да, там горячо и скользко, а Шэнь Цинцю коротко всхлипывает и прикусывает ему ключицу через сорочку. И едва заметно подает бедра навстречу.
Если он и опоен чем-то, это что-то отнюдь не того сокрушительного действия, когда человек бросается в чьи угодно объятия, лишь бы избавиться от пожара, объявшего чресла. Он готовился. Он выбрал время: самую темную ночь, низкие тучи, когда хоть голышом носись над пиками на мече — едва ли кто-то разглядит…
Хочется спросить — что ты делаешь, Шэнь Цинцю, зачем?! — но он велел молчать. А собственное, вроде бы после той ночи надежно укрощенное влечение, разумеется, уже свивается в нижнем даньтяне тугими кольцами: он пришел сам, он пришел отдаваться, разве может быть предложение откровенней!
Лю Цингэ не видит ни единой причины отвергнуть такое предложение. Он вообще ничего не видит. Ночь темна; может, это вообще сон, и наутро никто не сумеет сказать, было ли, не было…
Он убирает руку — слыша у уха сдавленный, недовольный стон — и сдергивает халат с плеча Шэнь Цинцю. Узел пояса где-то там, между их телами, искать лень и нет смысла, можно просто убрать в сторону мешающую ткань.
Хочется перевернуть, подмять Шэнь Цинцю под себя, но кровать узка, они свалятся от такого движения, и Лю Цингэ подхватывает Шэнь Цинцю под бедро, притискивая к себе еще плотнее, и целует шею, плечо, грудь — куда дотянется. Шэнь Цинцю стонет тихонечко, почти жалобно, пытается обнимать и гладить, куда только достает, но ему неудобно, спущенный с плеча халат сковывает движения, и он шипит, пытается выпростать руку из рукава. Кажется, застревает — и застывает. Лю Цингэ однажды видел: так, полуснятым халатом, вяжут безумцев, которые бросаются на людей. Это даже смешно немного, вот пришел Шэнь Цинцю, можно сказать, набросился… но он смертельно обидится, если сказать об этом. Лю Цингэ молчит.
Молчит и продолжает целовать нежную горячую кожу, втягивает губами сосок под короткий высокий стон, возвращается обратно, накрывает ртом полуоткрытые губы, трется бедрами сквозь ткань своего исподнего — Шэнь Цинцю судорожно вздыхает и возвращает поцелуй, и, все-таки освободив руку, дергает завязки штанов. Сам тянет вниз тонкую ткань, обхватывает горячими пальцами член Лю Цингэ, высвобождая из штанов, — теперь уже очередь Лю Цингэ стонать в голос, не разрывая поцелуя.
Все еще не доверяя самому себе, Лю Цингэ снова опускает руку, раздвигает ягодицы Шэнь Цинцю сильнее, нащупывает тайную хризантему, надавливает — Шэнь Цинцю охает, вздергивает бедро еще выше, обхватывая Лю Цингэ ногой за талию, и пальцы почти свободно проходят по скользкому внутрь.
Лю Цингэ ловит себя на странном желании: прежде чем соединить тела, ему хочется трахать Шэнь Цинцю пальцами, чтобы тот сжимался и бился, и смотреть в его прекрасное лицо, искаженное похотью. Может, ласкать другой рукой его рот, сминая губы, не давая браниться — а он наверняка бранился бы, если б не странное это правило безмолвия, заданное им сегодня.
Но это все было бы при свете, а сейчас, когда все ощупью и на слух, эти фантазии не имеют смысла. Поэтому Лю Цингэ отстраняется, подхватывает Шэнь Цинцю под бедро и практически надевает на себя. Думал, сразу не получится, движение вышло резким — но Шэнь Цинцю скользкий, влажный и раскрытый, и совершенно неожиданно меч входит в ножны почти до упора.
Шэнь Цинцю захлебывается стоном, зажимает себе рот — и дергает бедрами, пытаясь насадиться еще глубже. Затем он ловит Лю Цингэ за волосы, тянет на себя, вжимается губами в щеку, заставляет повернуть голову — и они снова целуются, яростно, как будто это драка, пока одна плоть с хлюпаньем и шлепками движется в другой.
Лю Цингэ старается не спешить. По правде сказать, вот так, лежа на боку, заниматься любовью не очень-то удобно. Он бы развернул Шэнь Цинцю спиной, или посадил на себя сверху, или — как в тот раз — поставил бы на колени… да даже стоя у стены или стола, наверное, было бы лучше. Он не может войти до конца, не может поменять угол — так, как сейчас, хорошо, но недостаточно хорошо, и эта вот недостаточность заставляет тянуть время, пытаться найти чуть лучший темп или положение. Шэнь Цинцю крутит бедрами и даже не стонет — глухо подвывает, и снова и снова тянется целоваться, и от этого чуть-чуть кружится голова: он сам, он хочет, он позволяет и просит нежности…
Шэнь Цинцю выплескивается первым, и Лю Цингэ ощущает это, когда тот судорожно сжимается, замирает… и потом край сорочки непривычно липнет к животу.
На этом месте, думает Лю Цингэ, нужно бы остановиться. Он откуда-то помнит — слышал или читал, — что если продолжать, Шэнь Цинцю будет неприятно. Он пытается отодвинуться, но Шэнь Цинцю шипит и вжимается в него, прогибается, молча требует двигаться еще.
И Лю Цингэ двигается, вталкивает себя в тело Шэнь Цинцю, вздрагивающее, какое-то необычайно нежное и даже безвольное прямо сейчас, и это очень странное чувство — он решил бы, что так выглядит насилие, если бы не теплые губы, вновь и вновь ласкающие его: углы рта, щеку, мочку уха и снова рот, и еще тихие стоны — ради них одних хочется продолжать и продолжать, потому что слышать эти расслабленно-довольные звуки из уст Шэнь Цинцю — восхитительное наслаждение.
Лю Цингэ мог бы растянуть соитие и еще дольше, ему вполне хватит навыка управления ци, чтобы не давать себе исторгнуть семя с полсуток, или же вообще обратить его течение, как это полагается в парном совершенствовании. Но сейчас они не совершенствуются, это просто плотское наслаждение, и его стоит завершить естественно. Лю Цингэ стискивает ягодицы Шэнь Цинцю и под протяжный, музыкальный стон покидает его тело, чтобы излиться ему на бедро. Только затем понимая, что в этой темноте они оба неизбежно перемажутся вдоль и поперек: даже усиленное ци зрение не даст рассмотреть пятна семени, когда над ложем кипят эманации соития.
Шэнь Цинцю глубоко вздыхает, выравнивая пульс. И отстраняется, садясь.
Он требовал молчания, но сейчас Лю Цингэ точно знает, что хочет сказать.
— Не уходи, — то ли просит, то ли предлагает он.
В ответ он ждет чего угодно: смеха, пощечины, пинка, презрительного молчания…
Шэнь Цинцю каменеет. Даже, кажется, не дышит какое-то время. А потом наклоняется и целует Лю Цингэ еще раз: мягкими, ненапряженными губами, без нажима, самым кончиком языка касаясь уголка рта.
— Не могу, — выдыхает он, встает и уходит так стремительно, что мнится — просто исчезает. Как сонное видение. И только легчайшее колебание ци — взлет меча — дает понять: нет, все-таки не примерещилось.
Лю Цингэ поправляет ночные одежды. Они испачканы, но мыться он все равно пойдет только на рассвете. А пока — лежит, глядя во тьму, и думает, что надо бы сменить кровать на более широкую или убрать ее вообще: соорудить гнездо из мехов, благо трофеев таких у него полная кладовая.
Не то чтобы он ждет или надеется, но — вдруг Шэнь Цинцю накурится чего-то лишнего еще раз?..
Уже поздно утром, после умывания и тренировки, Лю Цингэ заглядывает в спальню — причесаться. Непривычный блик в зеркале щекочет взгляд.
Это шпилька — она косо торчит из-под изголовья, навершием в угол, неудивительно, что не заметил, вставая. Шпилька чужая, у самого Лю Цингэ таких отродясь не водилось, да и не ложится он с металлом в волосах…
Правда, Шэнь Цинцю был простоволос, это точно: Цингэ помнит шелковые пряди, свободно струившиеся по рукам. А сама шпилька больше похожа на стилет: острая, плоская, с гладким ухватистым навершием, с камнем, заделанным заподлицо. Дев на Сяньшу учат использовать подобные вещи как тайное оружие. С виду беспомощная красавица, а в прическе две, три, пять вот таких — вполне смертоносных в умелой руке — штуковин.
Лю Цингэ хмурится, покачивая шпильку на кончиках пальцев. Это точно не сестра забыла: вчера шпильки в постели не было, да и не заходит Минъянь в спальню брата, все же приличия нужно блюсти.
Значит, Шэнь Цинцю. И он не в волосах ее принес, не в рукаве: не делают рукавов-цянькунь у ночных одежд. Прямо в руке и держал.
И лежал все время на боку, и действовал только одной рукой, а другая, значит…
Лю Цингэ представляет себе, как это было. Как Шэнь Цинцю целовал его, выпутывался из одежды, как принимал ласки и позволял овладеть собой — и долго, долго сжимал в ладони шпильку, готовый бить насмерть, если что-то будет не так… а потом все-таки выронил ее и забыл, что она была.
Лю Цингэ представляет: непроницаемый мрак, сплетающиеся тела и хищное острие, вздрагивающее над ними — и вынужден скрутить ци в нижнем даньтяне узлом, такое внезапное и острое возбуждение его настигает.
Он касается губами прохладного металла и думает: вернуть шпильку Шэнь Цинцю? Или сделать вид, что и не находил? В конце концов, кладет ее на столик, где держит шкатулку с зеркалом и гребнями. Если войти в спальню при свете, шпильку будет видно от самой двери, сразу. А если в темноте… что ж, Лю Цингэ найдет ее и ощупью. Если понадобится.