Work Text:
Мокрый асфальт, запах разлагающейся органики и шум дождя сквозь дыхание спертых от ярости легких.
Маки в нетерпении облизывает губы. Терушима мечется перед ним, как голодный до игр щенок. Смеется, рыча, и дергается вбок.
В глазах его — любовь ко всему сущему. Любовь страстная, всепоглощающая. Выколоть бы. Надменно и глубоко. И вырывать его смех из горла зубами. Без всякой романтики, но чтобы было красиво, как «Поцецуй» Густава Климта.
Терушима скачет, словно юный вратарь на пенальти. Заебал. Маки бросается — мимо. Заносит руку — мимо. Терушима выныривает сбоку, бьет запястьем в кадык, рвет сережку из уха. Больно, сука.
Маки жует щеки и морщится. А потом пируэтом прилетает мудаку в поясницу. Больно. Но Терушиме больнее. Маки отскакивает, пытаясь удержать равновесие, а тот уже вписался носом в мусорный бак.
Теплая кровь капает с мочки на плечо, на ткань мокрой насквозь футболки. Терушима металлическим шариком, слюнявым языком скользит над губой, растирая потом соль по небу, скалится уродливо красными зубами и говорит:
— Дружок твой пришел, — Маки оборачивается, получает ногой под коленку, и, схваченный, утянутый за волосы, падает на спину в неглубокую лужу. Придурок, повелся. А Терушима уже валится на него — коленом на горло, коленом в запястье, ногтями — в другое, ногтями чертит кровавые полосы от ремня до ребер, сминая попутно футболку.
Это уже не драка, а секс. Как бы Матсун не увидел.
Не увидел, как Терушима рвет пирсинг из его соска, размазывая потом кровь по груди широким движением ледяной ладони. Больно и липко.
Он давит с титанической силой, и Маки не может вырваться, прям как прижатый к земле извивающийся уж: ноги не достают, надо было больше заниматься растяжкой.
— Котенок, ты почему не кусаешься? — он медленно рвет кожу около сердца, между ребрами и улыбается, выпятив челюсть. А Маки не может даже сглотнуть.
Кажется, он этого мудака недооценил.
Затылок немеет, мир становится глуше и покрывается черными пятнами.
А Терушима слетает с него тяжелым ударом ботинка в висок.
Силуэт черный весь целиком и до боли знакомо расслабленный.
— Маки, какого хуя? — Матсун выдыхает дым носом и смотрит строго, пустыми глазницами.
А Маки пытается что-то ответить, но только сипит длинно горлом. Больно. И приподнимается на локтях, разминая кадык.
Терушима грудится мертвой тушей у бетонной стены. Как бы не сдох.
Прошитый железом носок тяжеленного гриндерса тычется в бедро, требуя объяснений. А что бедро скажет? Скажет как больно соску, которого теперь нет. И надо найти сережку — куплена на подаренные мамой деньги. А ухо — черт с ним, но тоже больно. Матсун, пожалей и пригрей, ты же умеешь.
Вторая попытка, и все равно выходит только сипеть, а Терушима возится, подвывая, бьет кулаком по асфальту, пяткой пинает черный мусорный пакет.
Ну, хорошо, что хоть жив.
— Кто это вообще? — Матсун осматривает жалко скрючившегося щеночка так равнодушно, будто не он только что его чуть не убил. Удар в висок — смертелен, Матсун, ты не знал? А если знал, то тебе, наверное, просто плевать, да?
— Он... — свистящий полушепот едва ли слышен за шелестящим отзвуком проезжей части и ударами крупных капель по железным крышкам мусорных баков. Господи, как же тут воняет...
— Он — что? — м-м-м, не был бы Маки собой, вмазал бы Матсуну в солнечное сплетение. Да так сильно, чтобы тот желудочным соком плевался, — Маки...
— Отвали, — шепчет он и валится снова на твердый и мокрый асфальт.
С вереницы проводов на лоб, нос, губы падают пыльные, грязные капли. Вонь отходов мешается с запахом дождя. Свет сюда проникает лишь из полоски между домами — индиго, желтый, красный. И пляшет бликами в глазах Матсукавы: тот перешагнул через него, нависает теперь сверху, ставит ногу, неподъемную, на грудь, пяткой ботинка попадая на все еще оголенную кожу. Да — индиго, красный, желтый, черные, как смоль, волосы и чистый белок сощуренных глаз. Мондриан? Маки презирает Мондриана, но такого готов любить до потери сознания.
Это история о том, как Маки весь кончается в волевом подбородке и вечно отросших кудрях. История о том, как Маки ментально, обильно и горько, кончает на его приоткрытые губы.
А можно ведь и не ментально, правда?
— Я люблю тебя, — хрипит, царапая горло так сильно, как только может. Матсун ухмыляется слабо, достает сигареты из глубоких карманов пальто и неторопливо, смакуя, прикуривает. Смотрит смешливо. Его снова хочется стукнуть.
Он выдыхает густой белый дым, почти не отводя от губ зажатой между большим и указательным сигареты.
И наклоняется медленно вниз, сгибая ногу в колене, давит ей так тяжело, что становится нечем дышать, даже сердцу теперь не хватает места для разгона. Да-да, именно поэтому оно бьется так отчаянно сильно.
Матсун опирается локтем на колено, затягивается и сквозь беззвучный смех выдыхает дым в лицо. А когда уже можно начинать убивать? Но тот милостив, тот, извиняясь, дает Маки сделать затяжку, прижимая ледяные и мокрые пальцы к лицу. А у Маки в горле першит от едкого, горького, и он языком выдавливает сигарету, та падает на его ключицу и не жжется — мгновенно тушится от влаги. А Маки уже втягивает пальцы Матсуна в рот, а тот будто только этого и ждал: проталкивает глубже и закусывает губу с тем же, привычным уже, смехом в глазах.
Вой Терушимы отвлекает. Кажется, ему действительно очень херово сейчас. И знал бы кто, как Маки смертельно плевать.
— My sweetheart, — Матсун медленно вынимает обслюнявленные пальцы, мажет пытливо по губам, чертит дорожку по щеке и подбородку, — пойдем домой, — он в глаза больше не смотрит: возит пальцами по сонной артерии, смешивая кровь с дождевой водой и слюной.
— Я тебя ненавижу, — кажется, это самое искреннее, что Маки когда-либо произносил вслух.
— Знаю, — у Матсуна во взгляде вожделение. У Матсуна всегда слишком грубые, кусающиеся, поцелуи. И у Матсуна такой нереально восхитительный пенис, вы бы видели...