Work Text:
Денис просыпается.
На парте, уткнувшись в сложенные руки. Поднять голову через ломкую боль в шее кажется самой ужасной пыткой, хуже только осознать, что сейчас ещё всего второй урок — и всем тем оставшимся, что в нём похоже на человека, ему хочется выкинуться в окно. В окно Денис только смотрит, там туман лижет крыши домов и опадает на лес ближе к горизонту. В ноябре ему обычно становится ещё немного хуже — на улице привычными выглядят малоэтажные домики и абсолютная серость всего, но ему становится чуть хуже — едва уловимо. Он ощущает, как ограниченность пространства его душит, косится на церквушку, стоящую на отшибе — в ней он сызмальства отдирал с золочёных подсвечников мягкий воск. Обычно на моменте зрительного контакта с церквушкой Титов и тушит сигарету.
Обычно в этот момент где-то сбоку кашляет Макс, настойчиво пытаясь разорвать Денисов с церквушкой зрительный контакт.
Макс органичен и правилен в череде странных трёхэтажек и в скупой палитре здешних узких улиц. Макс выбивается из загадочного туманного сеттинга, в котором живёт Титов, ещё Макс не думает так много, и у него нет проблем со сном. У него, кажется, в принципе нет проблем — у него всегда есть почти полный зелёный чапман и приторная ашка в кармане. Макс не курит. Курит Денис.
Принципиально только что-нибудь сладкое, курит быстро, нервно, затягиваясь глубоко, без пауз и медленного выдыхания дыма наверх. Курит так, будто боится, что спалят, и будто каждая сигарета у него последняя. Макс наблюдает за этим с особенным очарованием и раздражающе щёлкает зажигалкой.
Денис его не ненавидит. Возможно в целях самосохранения — было бы ещё сложнее жить, ненавидя что-то, что взаимодействует с тобой каждый день, пытается предложить тебе огонёк каждый раз, когда ты сжимаешь губами новую сигу. Денис хочет его сковырнуть как струп, вмазать в стык досок под партой как пожёванную жвачку, стряхнуть как пепел. Хочет, но может только оценивающе посмотреть снизу вверх и на отъебись ответить на его "как дела?". Возможно, в момент когда Денис решает его не ненавидеть, он совершает ошибку, но это мало колышет, люди вообще мало колышат тебя когда ты не спал четыре дня. Люди — хуюди, и они — последнее что Денису интересно. Он не ненавидит, он смирился.
Денис думает о том, что не ненавидит его, а потом просыпается.
Ровный потолок хочет казаться ноябрьским небом, затянутым грязно-белыми облаками. У ровного потолка это не получается. Титов измученно стонет, переворачиваясь на бок в узкой скрипящей кровати, думает только о сигарете, и двумя минутами позже, так трагично, сигареты в пачке не оказывается. Вместо неё есть Максово сообщение на хоумскрине, там что-то вроде "погнали гулять" — двадцать восемь минут назад. Сигарету Денис хочет больше чем остаться в кровати, пишет ленивое "через десять минут выйду", и Макс по-собачьи будет ждать его у подъезда, он знает.
На момент когда он закуривает с заботливо предложенного Максовыми руками огонька, Денису кажется, что он не спал уже семьдесят пять часов. Это не много, бывало гораздо больше, сейчас ему кажется, что он проснулся, и с тех пор всё было достаточно реальным, только он ощущает себя выжатым, выскобленным изнутри и измятым, обесточеным, обескровленым, неживым. Но нет никаких странностей — над городом не носятся летающие чудовища и люди не говорят настораживающе нелогичных вещей — не происходит ничего из разряда фантастики, правда чувство что "что-то не так" не исчезает в принципе никогда. С этим можно научиться жить, если систематически успокаиваться пробуждениями и неоправданной верой в глобальное "всё окей".
"Всё окей" воплощается в его мире в Макса Кольцова. Ему эта роль нравится, нужно просто быть и просто вылизывать Дениса взглядом, просто носить для него сижки в кармане, позволять ему класть голову себе на плечо и всякое в таком роде. Взамен — оказываешься единственным, кого он не презирает, оказываешься человеком, у которого на коленях лежит красивущий, загадочный, любимый всеми девочками из параллели Денис Титов. Макс не помнит, когда заимел Дениса в качестве своего основного хобби — тот настораживающе холодный, у Кольцова он порождает только научный интерес и, наверное, возбуждение, а Макс живёт по принципу "всё непонятное — понять, всем возбуждающим — овладеть", и возможно, этот принцип в его жизни единственный. Дениса хочется к себе в кровать, но в самом целомудренном смысле, хочется самым целомудренным чувством зацеловать ему щёки, разбередить холодную оболочку до розоватого возбуждения, добраться до сути, проникнуть, протиснуться, прорваться через пелену его бессонного онемения, достучаться. Зацепить нервные окончания. Вывести хоть на какие-то чувства. А потом, добравшись, любить до сбитого дыхания, в горе и в радости, в болезни и в здравии, а ещё варить ему кофе по утрам.
У Дениса в квартире всегда прохладно и неярко, но уютно и хорошо. Окна часто открыты — тюль штор часто пузырится волнами на сквозняках, от которых Макса передёргивает и кусает холодом в загривок. Он всё равно любит здесь быть — это получается не всегда, потому что "у меня мама дома, Макс", а про него Денисина мать по какой-то причине знать ни в коем случае не должна.
Они говорят о том как Макс два раза был в Питере, он рассказывает о своих похождениях и о каких-то девчонках, о пиве, которое они с друзьями украли из магазина, о большущих торговых центрах и ощущении свободы. Денис почти не делает вид, что слушает, он листает книгу, и только минут через пять безэмоционально спрашивает:
— И что там такого, на этих твоих питерских квартирниках?
— Да так, — Макс смотрит на него неотрывно и почти безучастно, — девочки которые пытаются быть Марлой Сингер. И наркотики.
— И как они тебе?
— Наркотики? Или девочки?
Денис смотрит на него своим пустым взглядом.
— Не очень, — отвечает Макс.
Денис делает ему чай без сахара и они всё ещё не занимаются чем-то интересным — Титов творит настопиздевшую презентацию по биологии, клацает мышкой, а Макс приваливается сбоку, облокачиваясь на стол, и просто залипает, потому что у него весь мир понятный и спешить ему никуда не надо. Ему можно просто — смотреть как Денис кусает губы, как ненавидит все шрифты в паверпоинте, как морщит нос и устало щурится. Молчит.
— Я думал про тебя когда дрочил, — деловито сообщает Макс, ложась на скрещенные руки. Он всегда такой, пытается кадрить и не смешно шутит, и сейчас он выглядит наглым и будто ожидает чего-то особенного, но Денис только бросает на него быстрый взгляд и выдаёт:
— Это не по-христиански, — и другого ожидать было нельзя.
— Ты же говоришь, что нет бога.
В церквушке, где Денис в пять лет отдирал свечный воск с кандил, говорили, что так вообще нельзя. Нельзя дрочить, странно думать о мальчиках и говорить что бога нет. Он выдыхает и говорит:
— Кому как, — слабо приподнимает бровь, так и не отрываясь от дела, — у меня нет, а у тебя может и есть, кто тебя знает.
Кольцов сбоку глухо хихикает и переводит взгляд на телефон в руках.
Потом Денис открывает глаза.
Ненавидимый лесопарк на окраине их города маячит перед ним своими голыми чёрными деревьями. Они некрасивые — порнушно гладкие, и Денис тихо матерится, прокашливая закисшую сухость в горле. Потом ощущает, как херово сказывается на его теле сон на жёсткой лавке. Хочется схлопнуться в точку и не быть должным миру. Честно — нихуя не хочется. Только спать, но это у него всегда.
Максов номер непременно стоит первым или вторым в списке последних вызовов, потому что кроме него и матери Денис не звонит в принципе никому. Он выжидает три гудка, короткую тишину, и говорит скрипуче:
— Мне хуёво. Я приду?
Макс в ответ молчит две секунды и спрашивает:
— Откуда тебя забрать?
Ден не знает, ожидал ли он чего-то другого.
Дома у Макса он был всего полтора раза — половина это когда он просто на пороге постоял. Кольцов его отчаянно пытался затащить к себе в комнату, к себе в кровать, но Денис обычно не находится по своей воле где-то кроме своего дома. Возможно потому что отрицает свою причастность к чему-либо кроме своей кровати, свою причастность к Максу он отрицает особенно сильно, потому что она кажется проталиной на снежном монолите всего, что с ним происходит. А теперь он почему-то пьёт ромашковый чай из Максовой кружки под его внимательным взглядом, и их система даёт уже которую по счёту трещину. Он прекрасно понимает, что для Макса он — веточка в гербарии, любимая книжка, перечитанная вдоль и поперёк, девочка из параллели, которую хотят все, классный фильм или любимая порнуха. Единственная, где красиво поставлен кадр и свет хороший. Для Макса он — практически всё, потому что после Питера ему здесь скучно. У него это написано на доньях зрачков, Денис замечает, когда ответно смотрит в его глаза.
— Ты пиздец какой красивый, — говорит Макс.
Дождь бьёт по алюминиевым козырькам за окном, часы в коридоре тикают, бьётся Денисово сердце. Все эти звуки кажутся одним единым, потому что сердце у Дениса бьётся очень медленно. Макс говорит:
— Можно тебя поцеловать?
Денисово сердце громко ухает куда то вниз, и это чертовски больно. За спиной у Макса окно, шипящее дождём, перед ним — чашка с чаем, от которого в сторону окна тянется тонкий пар. Тикают часы. Бьётся Денисово сердце. Бьётся так, как бьют посуду, он тупит взгляд в чашку, постукивает по керамике ногтем. Почему-то очень хочется сказать "да". Он смотрит на часы, там "пять тридцать семь". Кажется, что до того как он перевёл взгляд, секундная стрелка стояла на месте, сейчас она вздрагивает, начинает тискать в сторону двенадцати. Семь раз.
Денис просыпается.
Почему-то на чужой кровати, в обычной комнате в обычной хрущёвке, тюль штор будто дышит под осторожными касаниями влажного ветра. Дождь не закончился — слышно как под домом с мокрым звуком проезжает машина, клацает замок на двери, Максов голос произносит:
— Ты как?
И Денис даже вздрагивает от неожиданности. Чужая кудрявая башка смешно торчит из дверного проёма, Макс в светлой футболке, даже выглядит взволнованным, даже бесит не так сильно. Денис разглядывает его и пытается оценить масштабы катастрофы: кажется, что это что-то около конца света или ядерной войны, непонятно как получилось так, что именно в этом крошечном городе появился именно этот Максим Кольцов, именно такой, почему он покупает Дену именно такие сигареты, и почему часы в коридоре его квартиры тикают именно так громко. Денисино измученное худощавое тело необъяснимой нежностью прижимает к матрасу — он ощущает себя лёгким и пустым, под напором нежности у него сломаются кости бёдер, ключицы, руки, шея, грудина — останется только бескровное холодное понятие "Денис Титов" — тот, которого любили девочки из параллели и Макс. Хочется открыть какую-то другую концовку, что-то помимо вечного тумана, Ден говорит:
— Поцелуй меня.
Слышно, как трескаются кости. Но боли нет, нет, наверное, вообще ничего кроме бесконечности снежных степей. Кольцов шумно выдыхает и смотрит на него завороженно, сам думает — поймал. Сердце трепещет мотыльками и осиновыми листьями, он думает — добрался, ощущает, что правда может провести по поверхности чужих нервных окончаний, языком или руками. Его путь от двери до кровати длится целые вечности, ломается перспектива когда он нависает над Денисом, опираясь руками по бокам от его тела. А потом — время останавливается. Макс осторожно целует его в губы — коротко и целомудренно, ангелы не заметили этого движения, все святые с икон из церквушки закрыли глаза, нет свидетелей, судей, но Макс отрывается от его губ уже через секунду. Денису кажется, что кто-то сейчас руками выжимает всю оставшуюся кровь из его сердца, это жутко больно, он что-то выдыхает в чужие губы, вплотную, они соприкасаются — если он сейчас что-нибудь скажет, Макс его не только услышит, но и почувствует. Денис говорит:
— Ещё.
И Макс целует его так, будто наконец дорвался. Титов пытается уловить ритм, что-то сделать, быть чем-то кроме веточки в гербарии и чужой любимой порнушки. Тихо стонет. Поцелуй тягучий и приторный, Макс осторожно вылизывает его губы, потом чуть втягивает верхнюю — Ден ощущает его зубы, а сам, не успевая думать, что делает, толкается языком, кожа вокруг губ мокрая от слюны, и он слышит чужое дыхание. Максовы руки на его талии — дождь звучит белым шумом, изредка бьёт крупными каплями по алюминиевому козырьку. Макс стягивает с него свитер, целует и вылизывает всё выше его пояса, а потом цепляется пальцами за пряжку его ремня.
Через две минуты после того, как всё закончилось, Денис смотрит на Максову голую спину, пока тот, опираясь на подоконник, курит в открытую балконную дверь. Денис раньше никогда не видел его курящим, это что-то странное и ещё более интимное, чем то, что произошло между ними сейчас.
Он чувствует себя измотанным и пустым — ничего не хочется, даже курить, Кольцов, когда вваливается в комнату вместе с остатками сигаретного дыма, говорит:
— Есть будешь?
Денис зачем-то отвечает:
— Да.
Чувства голода нет уже несколько месяцев.
Слипшиеся макароны с сосисками и сладкий чёрный чай неожиданно оказываются невероятным деликатесом, Ден уплетает их удивительно быстро, под чужую ухмылку и какой-то ютубовский подкаст.
Потом они спотыкаясь перебираются в кровать, Титов рассказывает что-то про свой проект по экологии, про какую-то книжку, Макс будто бессознательно, одурело и сонно пропускает через пальцы его отросшие патлы, почёсывает голову, гладит по загривку, как какого-то зверя, будто до сих пор думает только о том что "поймал".
Это — последнее что волнует. Быть пойманным — тоже классно, Ден ощущает свинцовую тяжесть каждым сантиметром тела, туманные сумерки за окном давят, прижимая к Максовой груди, воздух разреженный и влажный.
Денис засыпает.
Макс понимает это когда он обмякает в его руках и на его теле, сам думает "поймал" и уже только эта мысль даёт эйфорическое чувство между гордостью, счастьем и разрядкой. Он продолжает осторожно поглаживать его по волосам, мягко одёргивает чуть задравшийся свитер.
Дождь бьёт по алюминиевым козырькам за окном, часы в коридоре тикают, бьётся Денисово сердце. Всё это кажется единым звуком, безусловным и постоянным.
Макс закрывает глаза.