Work Text:
Эрик не смог бы точно сказать, в какой момент всё перестало казаться игрой, но насчёт причины он не сомневался. Просто однажды утром он проснулся и понял, что на душе у него тяжело — и уже не первый день. Эрик стал острее осознавать каждый случай, когда они оказывались на волосок от смерти, каждый раз, когда они слишком сильно рисковали, каждый невозможный трюк, который они проворачивали, балансируя на острие ножа, — и от выстрелов адреналина он чувствовал не столько желание вопить от восторга, сколько капли холодного пота вдоль позвоночника. Теперь он лучше понимал, почему во время некоторых миссий в разуме Чарльза словно сгущались тучи.
Конечно, Чарльз это замечал, и старался отогнать набегающие на горизонт тучи лёгкими поцелуями в уголок губ.
— Как ты это делаешь? — однажды спросил Эрик поздней ночью, когда они лежали, прижавшись друг к другу. — Как ты выходишь на операцию, понимая, что, если ты налажаешь, твой друг погибнет?
В действительности он хотел спросить нечто иное. Что, если я налажаю и ты погибнешь?
Чарльз весь напрягся, и Эрику немедленно захотелось себе врезать. Он знал эту историю. Каждый агент знал. Он знал, что унаследовал кодовое имя от человека, который героически пожертвовал собой, чтобы спасти жизнь Чарльза и ещё троих агентов. Чарльз редко о нём говорил, но нетрудно было догадаться, что они дружили. И необязательно было даже знать Чарльза настолько близко, как Эрик, чтобы понять, что Чарльз винит себя в его смерти, пусть и не признаётся. Эрик открыл рот, чтобы извиниться, но Чарльз приложил палец к его губам.
— Потому что если я не пойду, погибнут не только мои друзья. В мире есть добро, Эрик, и его стоит защищать.
Чарльз смотрел на него прямо и серьёзно, как никогда, и, глядя ему в глаза, Эрик только и смог, что кивнуть. Он дал моменту продлиться, но потом Чарльз усмехнулся и легонько постучал его по носу.
— Эй, хоть мы и не всегда играем в игрушки, но это не значит, что мы не можем позабавиться.
Чарльз потянулся и подцепил пальцем Шёлковый Галстук, удобно висящий на спинке кровати. Это была жалкая попытка отвлечь внимание, но они уже тесно сплелись, обняв друг друга за плечи. Эрик не смог не рассмеяться в ответ.
Однако, пусть разговор условно и состоялся, Эрику не стало легче. Это привело к скандалу ровно один раз — когда Артур закончил поздравлять их с очередной успешной миссией, а Эрик положил ему на стол заявление о переводе в другой отдел. В качестве причины он указал эмоциональную нестабильность. Артур с ходу отказал, а Чарльз орал на него несколько часов. Впрочем, Эрик был в какой-то степени благодарен, что всё так вышло, — он не хотел нового партнёра, просто не знал, что ещё делать.
***
Эрик постарался запихнуть подальше мысли о своей и Чарльзовой смертности (скрывать не было смысла: как бы мелодраматично это ни звучало, он сказал это один раз и скажет ещё — без Чарльза он сам не сможет жить дальше), и у него почти получалось. Но не всегда. Было достаточно сложно не думать об этом, когда они бежали, оскальзываясь, по горному склону, а разозлённые русские, раскрывшие их легенду, стреляли по ним из тех самых нелегальных гранатомётов, которые они собирались присвоить. Эрик окружил их магнитным полем, защищая от осколков, но со снегом ничего не мог поделать, кроме как отчаянно надеяться, что стрельба не вызовет лавину.
Удерживать внимание на всём одновременно было сложновато. В уголке его разума, где обретался Чарльз, вспыхнула маленькая заметка: Идея для Хэнка — карманный генератор магнитного поля.
— Это ещё кто, чёрт возьми? — Эрик попытался перекричать взрывы.
— Ты ему пять раз угрожал и так и не запомнил его имя? — закричал Чарльз в ответ.
— А, Клоун?
В голове раздался громкий вздох, а потом он вновь услышал голос Чарльза.
— Не слушай Персиваля! Хэнк бесподобен. Кто, по-твоему, апгрейдит твой любимый зонтик?
Эрик открыл рот, чтобы ответить, и, конечно, в этот момент всё покатилось к чёрту.
Под снегом попался обледенелый камень, и Чарльз поскользнулся. Он съехал вниз по склону достаточно, чтобы выпасть из зоны действия магнитного поля. Несколько мгновений спустя он снова был на ногах, но Эрик заметил опасность, опоздав буквально на секунду, и не успел поставить защиту, когда в каком-то метре от Чарльза земля взорвалась крошевом из снега, льда и металла.
Онемев от ужаса, Эрик смотрел, как Чарльза отбросило взрывной волной. Время замедлилось, спина Чарльза выгнулась дугой, и тот взмахнул рукой, чтобы смягчить падение. Его отшвырнуло метра на два, и когда он упал, Эрик очнулся. Чарльз прижимал ладонь к пояснице, и, переворачивая его на спину, Эрик почувствовал под кожей металл — мелкий, но острый кусочек. Рука Чарльза окрасилась алым.
Пальцы Эрика дрожали, но осколок послушно вышел наружу через крохотную дырку в ткани костюма. Он так часто шутил над огнестрельным оружием, что сейчас кусок металла на ладони ощущался как предательство. Он был тонким, не толще двух пальцев, но острым, уродливым и ржавым, и Эрик не смог сдержать рвущуюся изнутри ярость.
Он заметил, что простирает вперёд руку, только когда Чарльз слабо потянул его за запястье. Достаточно, услышал он, с ними покончено. Чарльз прижимал два пальца к виску и морщился — такое выражение у него бывало, когда он чувствовал чью-то смерть. Эрика всё ещё трясло.
На соседнем склоне от полностью уничтоженной базы остался только дымящийся кратер. Эрик уставился на него, но ничего больше не происходило. Острая ярость постепенно уступала место страху, жалкие остатки базы террористов покидали его восприятие, но, насколько Эрик успел заметить, от оружейного склада не осталось ничего, что превышало бы по величине его ладонь. Они провалили основную задачу — обезвредить и присвоить — но результат был один и тот же. Несмотря на чрезмерные разрушения, остальной мир ничего не узнает об этом месте, как будто оно и не существовало, и не будет больше существовать, как и должно было быть. Хорошо, подумал Эрик, это хорошо. О людях, которые там были, он не стал думать.
***
Это нельзя было даже назвать травмой — учитывая, какие повреждения случались при их работе. Проникающее ранение глубиной в пару дюймов в распрямляющую мышцу спины, чуть левее последнего грудного позвонка было просто царапиной по сравнению с тем, что обычно доставалось агентам, вроде прямых выстрелов в голову или разрубания напополам. По словам доктора, через несколько дней Чарльз снова должен был стать таким бодрым и обаятельным, что в штабе все из штанов будут выпрыгивать. Эрик испытал такое облегчение, что не стал уточнять — из штанов при Чарльзе будет выпрыгивать только он.
Эрик не стал говорить Чарльзу, как его мир обрушился в момент того падения, и как вновь собрался воедино, когда Чарльз осторожно поднялся на ноги. Он ничего не сказал и о том, как трудно перестать прокручивать в голове всевозможные «если бы» — если бы осколок попал на сантиметр правее, если бы костюмы Кингсмен не были пуленепробиваемыми — но подозревал, что Чарльз наверняка и так уже знал. Это же Чарльз. Он явно именно из-за этого никак не комментировал суетливость Эрика, когда тот хлопотал вокруг него и требовал от персонала больницы мельчайшие подробности. А когда, месяц спустя, Чарльз получил неожиданную посылку из отдела разработок — в ней оказались три улучшенных костюма, три таких же для Эрика, столько же пар экспериментальных наручников с различными функциями, несметное количество коробок любимого Чарльзова печенья с шоколадной крошкой и огромная открытка с извинениями, подписанная всем отделом — он даже не стал ничего спрашивать, просто притянул Эрика к себе для поцелуя и прошептал ему в губы: «Спасибо». (Эрик не стал рассказывать, как принёс порванный костюм в отдел разработок и орал, пока половина сотрудников не расплакалась, хотя на следующий день вернулся с извинительными кексами.) Он только сейчас начал понимать, как всё может идти правильно — и одновременно совершенно неправильно.
И, может быть, ещё Эрик начал понимать, почему Чарльз на него тогда накричал. Защищать Чарльза не его обязанность; возможно, Чарльзу это и не нужно. Защищать нужно мир, но когда Чарльз и его мир — одно и то же, будь он проклят, если не постарается делать свою работу как можно лучше. Он не может гарантировать, что не налажает, но будет молиться, что в этом случае ещё будет возможность всё исправить.
И сейчас ему пора за работу.