Chapter Text
Се Лянь ненавидел больницы.
Воспоминания о том, как он держал свою матушку за руку, стараясь сдерживать слезы при виде ее мутного, будто бы ничего не видящего, взгляда и тихого, хриплого дыхания, все еще терзали его изнутри. Одного только взора на больничную палату хватало, чтобы в голове раз за разом прокручивались все те моменты, о которых он предпочел бы забыть, нежели чувствовать, как колет в груди от боли из-за потери.
Ему было всего шестнадцать, когда не стало отца, а затем, пару месяцев спустя, и матери. Он и сейчас помнит тот холод, исходящий от трупа женщины, которая растила и любила его больше жизни, помнит гримасу страха и ужаса, застывшую на лице убитого отца. А еще, он помнит запах спирта и лекарств больницы, а затем и черные похоронные одежды да два места в колумбарии, украшенные цветами. И несмотря на то, что прошло уже долгих десять лет, мрак прошлого никуда так и не исчез. Напротив, сейчас Се Ляню казалось, что пережитые травмы детства стали все четче проявлять себя, когда он переступал порог здания-которое-он-не-хотел-называть.
Он предпочитал лишний раз стиснуть зубы, сквозь боль и агонию, чем идти в то самое место, принесшее ему неотвратимое чувство потери и долгого, беспросветного одиночества. Даже сломанная (дважды!) рука не заставила его переступить через себя (правда, Му Цину пришлось его вырубить и, под руки с Фэн Синем, тащить на себе до ближайшего травмпункта, где, уже очнувшийся, Се Лянь хотел притвориться мертвым от стыда). Вообще-то, он никогда, с тех самых пор, не ходил в такие места в одиночестве. Обычно, он звонил Фэн Синю или Му Цину, упрашивая их составить ему компанию. И если Фэн Синь был тем, кто безропотно соглашался в ту же минуту, как был задан вопрос, то Му Цин предпочитал сначала отчитывать Се Ляня и (по-доброму) ругать его. В итоге, они все равно собирались все втроем, по пути слушая ругательства Му Цина, которого оторвали от дел (Фэн Синь услужливо напоминал, что под «делами» нельзя подразумевать прохождение одной и той же игры в сотый раз. Обычно после этого Се Ляню приходилось успокаивать их обоих, чтобы они не разнесли все такси, водитель которого хмуро пялился на них всю дорогу).
Се Лянь вздохнул. В этот раз он был здесь совершенно один. Ци Жун наверняка бы посмеялся над ним, пихая в плечо, если бы только был тут. Его двоюродный брат, в отличие от самого юноши, был не против лишний раз посетить докторов (особенно, если за прием платил его «любимый старший братик»), которые относились к нему с завидным спокойствием и доброжелательностью (хотя даже Се Ляню, известному своей добротой и заботливостью обо всем живом, иногда хотелось придушить своего двоюродного братца).
Если бы не плохое самочувствие, которое не просто никуда не уходило больше четырёх месяцев, а скорее ухудшалось все сильнее и сильнее, иногда становясь причиной паники Се Ляня. Да, больницы он не любил, но тем не менее, как никто другой, понимал, что следить за здоровьем — это крайне важно. «Может быть», — думал иногда он, «Если бы мама сразу заметила признаки, то её смогли бы спасти». В общем-то, это было тем, что подтолкнуло его на пару самостоятельных походов в больницу для сдачи анализов, во время которых он жутко нервничал и переживал. Се Ляню просто хотелось убедиться, что все его симптомы вызваны усталостью или стрессом, и тогда он бы со спокойной душой забыл это треклятое место, как плохой сон.
Юноша нервно постукивал ногой, стараясь отвлечься от непонятного волнения, которое заставляло руки немного подрагивать, а во рту пересыхать. Он только собирался было достать телефон, чтобы притупить ощущения внутри себя, когда дверь кабинета, напротив которого он и сидел, открылась. Се Лянь бы предпочел прямо сейчас встать и развернуться на выход, но вместо этого лишь сжал кулаки, делая глубокий вдох, и зашел внутрь.
Кабинет совершенно ничем не отличался от сотен точно таких же кабинетов, какие видел Се Лянь за всю свою жизнь. Обычная кафельная плитка на полу, белые стены и потолок, оборудование, валяющееся по всему кабинету в беспорядке, понятном только самим врачам. Обстановка слишком походила на ту, что отпечаталась в его голове в день, когда его матери поставили диагноз. Диагноз, справиться с которым она не смогла. И после которого, казалось, вся его жизнь круто повернулась не в лучшую сторону. Но это было совершенно не тем, что хотелось бы вспоминать.
— Господин Се? — вырвал его чужой голос из своих мыслей, — Все в порядке?
— Да, все хорошо. Извините меня, я просто задумался, — Се Лянь попытался улыбнуться, наклонив голову набок — привычка, перенятая от Сань Лана. Он тут же подумал о том, как сильно ему не хватает супруга прямо здесь, рядом с собой.
— И как часто у вас такое бывает?
— Простите? — переспросил Се Лянь, от ушей которого вновь ускользнул вопрос.
— Как часто у вас случается такое, что вы словно теряетесь? Когда уходите в себя, если быть точнее.
— Возможно, пару раз в неделю? — Се Лянь нахмурился, — Это имеет значение?
— Я получил результаты ваших анализов пару дней назад. Вы можете сами увидеть, что на томографии выделяется достаточно крупная область ствола головного мозга. Это глиобластома, — врач указал ручкой на картинку, выведенную на небольшом экране позади него.
— Что? — только и мог переспросить Се Лянь. Не то, чтобы он плохо учился в школе, но медицинские термины всегда были достаточно далеки от него.
— Я понимаю, что эта новость шокирует, но мы обязательно сделаем все, что только возможно, чтобы помочь вам в борьбе с этим заболеванием.
— Простите, но я не понимаю, — практически беззвучно вторил парень, продолжая сверлить картинку взглядом. На картинке, висевшей прямо перед глазами, Се Лянь видел лишь то, как сильно, словно новогодняя елка, светились некоторые участки мозга.
— Глиобластома — это злокачественная опухоль в головном мозге, — врач опустил взгляд, словно боялся посмотреть пациенту, сидящему напротив него, в глаза, — Рак, проще говоря.
— Я умру? — резко спросил Се Лянь, заставив доктора испуганно вздрогнуть: нечасто пациенты спрашивают об этом настолько прямолинейно. Врач наконец поднял взгляд. Лицо Се Ляня, неестественно бледное и резко осунувшееся, походило на лицо призрака или, скорее, на лицо мертвяка, чем человека. При взгляде на юношу хотелось отрицать и убеждать в обратном, но мужчина не мог произнести ни слова — врать было запрещено. Ложь в такой момент лишь отняла бы драгоценное время больного, а это то, чего врач не мог пожелать ни одному человеку. Особенно человеку, дни которого уже были сочтены.
— Да, — все же кивнул тот.
— И сколько мне осталось? Год? Два?
— Судя по состоянию опухоли и распространившимся по всему организму раковых клеток, вероятно, не более полугода. Глиобластома головного мозга считается одной из самых опасных злокачественных опухолей, а операционный метод, особенно в вашем случае, исключен, поскольку высока вероятность задеть важные структуры. Но мы начнем химиотерапию, и я пропишу вам обезболивающие, чтобы уменьшить болезненные ощущения. Тогда, у вас впереди будет пара лет счастливой жизни…
— Могу я отказаться от лечения? — юноша нервно теребил одежду, сжатую в руках. В этот момент и сам Се Лянь был не уверен в том, зачем спросил об этом вслух.
— Отказаться? Вы уверены, господин Се? Не стоит принимать решения сгоряча, почему бы вам не подумать над этим какое-то время? — доктор занервничал, наблюдая за тем, как на все его слова Се Лянь лишь медленно качал головой, не желая слушать.
— Простите, но я не передумаю.
— У вас же есть муж, господин? Подумайте о нем. Вы можете пригласить его сюда, чтобы мы все вместе обдумали это и приняли наиболее верное решение, — попытался надавить врач, надеясь, что хотя бы мысли о близких приведут пациента в чувства.
— Нет! — Се Лянь едва не упал со стула, резко вскочив на ноги, из-за чего бумаги, лежащие на столе, подлетели вверх, — Мой муж не должен об этом знать. Пожалуйста, не сообщайте ему ничего.
— Конечно. Ваша информация строго конфиденциальна, но если он сам обратится в больницу, то мы не имеем права отказать ему в предоставлении данных о законном супруге. Вы ведь планируете рассказать ему? Если вам нужна будет помощь, то вы можете обратиться к нашему психологу…
— Я сделаю это позже. Мне сейчас… Мне нужно многое обдумать, — он неловко улыбнулся, попятившись к выходу, — До свидания! — быстро крикнул он, захлопывая за собой дверь и выбегая в коридор.
Люди, проходящие мимо него, недовольно косились и вздыхали, пока Се Лянь, будто скрываясь от самой большой опасности в жизни, бежал по коридорам в поисках выхода. Его начинало тошнить от одного вида белых халатов, больничных одеяний, в этих дурацких, сине-белых квадратиках, от запаха медикаментов — все это словно заставляло желудок делать сальто внутри него, угрожая вернуть наружу то, что он съел на завтрак. Оказавшись на улице, он со вздохом сел на скамейку, пряча лицо в ладонях, громко дыша: наладить дыхание почему-то никак не удавалось.
— Черт… — только и вырвалось у него, когда он почувствовал, как слезятся глаза. Не то, чтобы Се Лянь никогда не плакал. Он плакал, когда не стало родителей, плакал, когда поругался с Фэнь Синем и Му Цином. А еще он плакал тогда, когда шел к алтарю, где его ждал Хуа Чэн. Его любящий, нежный муж. И одна только мысль о том, что он должен будет сказать Сань Лану, человеку, который не просто любил его, а жил ради него и для него, что у него, Се Ляня, осталось полгода.
Сдержать слезы так и не получилось. Се Лянь, задыхаясь, упрямо старался сдерживать всхлипы, рвущиеся наружу, но выходило, мягко говоря, не очень: плечи безудержно дергались вверх-вниз от рыданий, а соленые капельки намочили рукава свитера, которым он то и дело пытался вытереть мокрое лицо. Честно говоря, когда Се Ляню было шестнадцать и у него больше не осталось семьи, он умолял кого-то свыше забрать и его далеко-далеко, лишь бы увидеть родителей вновь. Тогда его желание так и осталось неисполненным и он, разочарованный в небожителях, окончательно отрекся от любой веры во что-то высшее. Но, кажется, Всевышний услышал его.
— Почему именно сейчас? — тихо взвыл он, сжимая руки в кулаки и вскидывая голову к небу, — Почему? — продолжал спрашивать он, не замечая, как сгущаются тучи, темнея. Где-то раздался раскат грома, заставив людей поспешить. Сверкнула молния, озаряя серое небо фиолетовыми проблесками, и тут же пошел дождь, набирая свои обороты. Се Лянь продолжал сидеть на месте, не в силах пошевелиться, прикрыв глаза, чтобы чувствовать, как капельки, которые становятся все больше и больше, падают на его лицо, словно успокаивая, скрывая его собственные слезы. Он не мог вернуться домой сейчас. Пока нет. Не тогда, когда он чувствует, что весь мир развалился на части, а его улыбка, всегда появлявшаяся сама собой, не могла скрыть боль, раздирающую изнутри.
Это было впервые за десять лет, когда Се Ляню казалось, что его жизнь рухнула, рассыпалась, распалась на кусочки. А дождь продолжал идти и идти, не останавливаясь ни на долю секунды, будто оплакивая вместе с Се Лянем его будущее, его, еще непрожитую, жизнь и чувство невозвратимости назад. Люди, изредка торопливо пробегающие мимо него, удивленно поглядывали на промокшего до нитки юношу, не прячущегося от непогоды, а словно надеющегося, что гроза смоет его вместе с дорожной пылью и грязью.
Время будто бы остановилось, как и весь остальной мир, для Се Ляня. Ему казалось, что вся Вселенная мигом сузилась только на нем одном и дождике, окутывающем его, словно объятиями. Он не замечал ни прохожих, косившихся на него, ни гудение машин, стоящих в пробке. Се Лянь лишь продолжал молча плакать, не издавая ни звука, хотя сейчас ему хотелось бы кричать в полный голос, хвататься за голову или что там ещё делают в фильмах в такие моменты?
Но больше всего, ему бы хотелось, чтобы все, что произошло сегодня, выбив из него весь воздух в один миг, оказалось просто глупым кошмаром, а сам он лежал в тёплой кровати, прижавшись к Сань Лану, который бы сцеловывал его отчаяние, целовал бы щеки с солеными дорожкам слез, обнимал и успокаивал, что произошедшее — неправда. Но Се Лянь так и не просыпался от самого жуткого сна в своей жизни, и сердце его с каждым моментом времени сжималось от боли, сильнее и сильнее, готовясь треснуть в любой момент.
Юноша подумал, что не в силах вернуться домой. Поэтому он даже не шелохнулся со своего места, только поднял голову к небу, позволяя дождю омывать лицо холодными каплями, дрожа от холода и липнувшего к нему мокрого свитера. Подумать только! Ещё вчера он бы ни за что не позволил себе промокнуть в своём самом любимом светлом свитере, а уже сегодня он сидит на мокрой скамейке в еще более мокром свитере.
И Се Лянь, подумав об этом, вдруг засмеялся. Не так, как искренне смеются люди над удачной шуткой или нелепой ситуацией. Скорее, как смеются люди на грани истерики, с болью и рухнувшими надеждами, вплетенными в звучание. Он смеялся, захлебываясь собственными слезами и ушедшим в пятки сердцем.