Work Text:
— Не похоже, что есть хоть какой-то эффект, — говорит Ноа, скорчив рожу бутылке в своей руке.
Ронан фыркает:
— Да ты выпил-то полбутылки, — и приканчивает свое третье пиво. — Продолжай, и гарантирую, что-нибудь почувствуешь.
Он старается не задаваться вопросом, куда пиво девается на самом деле. На секунду ловит образ того, как оно капает из кожаного мешка с костями, утекая в землю, и пытается действительно не представлять. В цивилизованном мире ты сначала хмелеешь, а только потом испытываешь похмелье.
Сидящий рядом с ним на кровати Ноа не приходит в восторг, но тем не менее делает новый глоток. После чего занимает руки, отдирая этикетку. Ронан наблюдает, как он трясет ей перед носом Чейнсо, пока та не подпрыгивает. Ноа усмехается их импровизированной игре в перетягивание каната со смятой бумажкой, а когда Чейнсо побеждает и принимается разрывать трофей на мелкие клочки, разбрасывая их по всему краю кровати, — улыбается во весь рот.
— Чудно. Тебе убирать, — сообщает ему беззлобно Ронан и протягивает руку, отклеить кусочек этикетки от клюва Чейнсо.
Ноа откидывается на спинку кровати и самодовольно, радостно говорит:
— Я ей нравлюсь.
— Ей нравится что-нибудь потрошить, — отвечает Ронан, игнорируя бормотание Ноа, звучащее очень похоже на «с чего бы это».
— Тебе завтра в церковь, — спустя минуту произносит Ноа, застяляя Ронана взглянуть на себя.
— Ты недостаточно организован, чтобы быть моим ежедневником.
— Ты недостаточно организован, чтобы нуждаться в ежедневнике, — отбивает Ноа, а потом спрашивает: — Я могу пойти с тобой в церковь? — в той самой манере, к которой прибегают для вопросов, которые уже какое-то время планируют задать и подгадывают подходящий момент в разговоре.
Он поворачивается к Ноа с уже приподнятой бровью:
— Не доволен посмертным сервисом?
Ноа награждает его пристальным взглядом.
— Это «нет»?
— Это — «с чего вдруг тебе вообще захотелось»?
— Просто хочу пойти, — отвечает Ноа, что совершенно очевидная брехня, но какая разница? Люди посещают церковь по множеству причин. Собственные причины Ронана не выдержат никакой критики, если он когда-нибудь окажется достаточно пьян или глуп, чтобы ими поделиться. Может Ноа хочет стребовать парочку ответов. Не Ронану его судить.
— Ладно, — вздыхает он, пригубив пиво. — Только веди себя прилично, Каспер. Не подходящая публика для твоих выходок.
Ноа показательно прижимает ладонь к сердцу — сомнительной ценности клятва со стороны парня, у которого отсутствуют какие-либо внутренние органы.
— Гэнси сегодня вернется?
— А я, блин, откуда знаю? — Ронан бьет донышком бутылки о пол возле кровати, словно молотком, не столько, чтобы поставить ее, сколько чтобы стукнуть. Чейнсо возмущенно вскрикивает. — Он поехал увидеться с Перришем, так что тут смотря кто кого пересидит, а потом, смотря как сильно они друг на друга разозлятся. — Он усмехается: — А потом, смотря кто из них будет жаловаться на это девчонке не-медиуму. Еженедельные бои. Делайте ваши ставки.
В установившейся тишине Ронан пьет, а Ноа пытается заинтересовать Чейнсо то ли отвалившейся от джинсов, то ли сновиденной серебристой пуговицей.
— Знаешь, ты можешь просто поговорить с ним. — Ноа подталкивает кончиком пальца пуговицу к Чейнсо. Та отпрыгивает и начинает клевать носок Ронана. — Иногда помогает.
Во впечатляющем списке бреда, услышанного от Ноа, Ронан, пожалуй, поставил бы это неподалеку от первой тройки. Сердце ухает вниз, жестко бьет в какую-то беззащитную точку в животе. Чейнсо замирает, пялится на него, вскинув голову, и он зависает в аналогичной позе, пока башка не начинает кружиться.
— Мы с Гэнси каждый день говорим, — заявляет он с полным ртом пива, прежде чем глотнуть. Остатки пены лозой карабкаются по стеклу, привлекая взгляд.
— Сам знаешь, это не то, что я имел ввиду, — фыркает Ноа с каким-то разочарованием. Ронан понятия не имеет, с чего тот ждал другого ответа. Оптимист — отстойный выбор карьеры для жмурика. Энтропия и все такое.
Ронан смотрит на него, обнажив зубы в холодной улыбке, и любезно произносит:
— Ноа, я не имею ни малейшего, блин, понятия, о чем ты.
Все внутри у него сжимается, кишки завязываются в узел. Ногти скребут по стеклу бутылки. Желание швырнуть ее в дальнюю стену, лишь бы только увидеть, как она разлетится на куски, лишь бы услышать звон бьющегося стекла — полыхающий зуд в пальцах. Вместо этого он вжимается затылком в спинку кровати. Дребезжащий вскрик осколков был бы созвучен признанию.
— Завязывай, — слишком мягко говорит Ноа.
— Так уж вышло, что мне нравится пиво, но спасибо, — он поддевает крышку ближайшей бутылки, отправляя пустую на пол: та падает с глухим стуком и чокается с остальными, докатившись.
Ноа вздыхает тяжело и, на вкус Ронана, весьма убедительно. Правдоподобие важная штука, если уж изображаешь живого.
— И это тоже не то, что я имел ввиду.
— Ясность речи, смотрю, для тебя сегодня настоящая проблема, чувак, — Ронан подносит к губам бутылку. — Может силовые линии мешают или еще что.
Прежде чем он успевает сделать глоток, Ноа накрывает его руку своей. Холодок пробегает по запястью, пока он опускает руку Ронана к коленям. Чейнсо отводит взгляд от еды и обеспокоенно шумит из другого конца комнаты. Ноа дожидается, пока Ронан на него посмотрит:
— Ты заслуживаешь большего.
Ронану не приходится лезть в дальний ящик за свирепым выражением лица. Ухмылка сверкающим лезвием ножа вспыхивает на губах.
— Мне будет рассказывать кто чего достоин жертва убийства?
У Ноа грустно дергается уголок губ. Теперь холод пронзает локоть Ронана, и пальцы начинают неметь, словно он сунул руку сквозь лед в зимнее озеро. Что-то красное и полыхающее за грудиной, то ли сердце, то ли война, а может, то и другое рвут в клочья друг друга в клетке ребер.
— Порой не так уж и плохо услышать мнение со стороны, — Ноа пожимает плечом еще незаметнее, чем улыбается.
Он убирает руку с руки Ронана и кладет на щеку. От холода шея, спина Ронана покрываются гусиной кожей: между плеч пробегает дрожь, и он стискивает зубы, чтобы ее подавить.
— Я знаю, что мог бы ненавидеть его, — произносит Ноа, и Ронан знает, тот говорит о Уэлке, пусть и не называет имени. — Может и следует ненавидеть, но оно того не стоит. То, что это чувство делает со мной.
— Сколько великодушия, — говорит Ронан.
Он не знает, что и делать с пальцами Ноа на своей щеке — он пьян и зол, в чем у него куча опыта, но люди недостаточно часто вот так к нему прикасаются, чтобы выработался хоть какой-то рефлекс.
— Ненависть к себе тоже того не стоит, — сообщает Ноа, словно он ничего и не говорил, словно Ронан так кстати забыл, кто враг.
Ладонь Ноа смещается ему на шею: что-то между фактом и предположением, гипотеза прикосновения. Дрожь рождается, потом — нарастает. Глаза у Ноа темные, и это не тьма провалов глазниц в пустом черепе, но тьма океанского дна. Тьма за границей солнечного света, где сама идея солнца перестает существовать.
Ноа оказывается ближе, вроде бы не двигаясь с места, но Роан не уверен. Ведь некоторые его части кажутся реальнее других: руки, глаза, рот — словно элементы рисунка, которым художник уделил больше внимания, в то время как все остальное слабо мерцает и оставляет простор воображению. Ведь из-за алкоголя в крови зрение подводит Ронана.
— Ты разберешься, так или иначе, — говорит Ноа и касается пальцем его виска: — Не в моих силах сделать что-нибудь с тем, что здесь. Мне не заставить тебя поверить в то, что ты отказываешься признавать.
— Умеешь ты иногда сбить с толку, — умильно говорит Ронан, и Ноа улыбается.
— Кто бы говорил.
Ноа целует его одновременно с тем, как Ронан понимает, что сейчас произойдет. Сродни грани между мгновениями, когда прекратил карабкаться на гору и когда осознал, что ты уже на горе, — грань между дыханием на лице и накрывающим рот ртом. Холодный, пусть и не в привычном смысле живой, трепещущий в таком несвойственном Ноа нетерпении. Запахи влажной земли и летнего леса омывают его то накатывая, то отступая. Температура воздуха как будто нестабильна: пот струится по пояснице Ронана, а предплечья покрываются гусиной кожей.
Рука Ноа удерживает голову Ронана от столкновения со спинкой кровати. Губы Ноа удерживают Ронана от касаний. Он не замечает, как смял в пальцах извечную форму Эгленби. Но вот, те сжаты на ткани, которая и не ощущается тканью, упираясь костяшками в грудь парня, который словно не парень вовсе. А сам он неловко отвечает на поцелуй, больше похожий на группу точек, которую никак не соединить в цельный рисунок — что-то, лишенное самого необходимого достаточно долго, чтобы забыть обо всем, кроме самой необходимости.
Он ничего не знает. Знает, что целует в ответ. Знает врага в лицо. Стоит сдаться, и у тебя не станет врага.
Реально, почти как сны, принадлежащие кому-то, кто видит не столь реальные сны, как он. Ноа отрывается от него, садится, и Ронан не отдает себе отчета в том, до какой степени сбилось его дыхание, насколько он выпотрошен, болезненно раскрыт — до последней детали наружу: вот и страх, вот и ярость, вот и мягкие стороны, с которыми ума не приложишь что делать.
— Надеюсь, в живых ты не так целовался, — произносит он. Потому что необходимость заговорить медленно сжимает его за горло. И потому что тишина делает громче шум крови в ушах, а стыд прошивает насквозь, до самого нутра, впивается пальцами в кишки.
— Не то чтобы я хоть как-то целовался пока был жив, — отвечает Ноа и строит гримасу: — Ты на вкус, как пиво.
— Ага, а ты на вкус как могила, так что не надо тут, ладно?
Тот закатывает глаза, и так и не пришедший в себя Ронан залипает на странном размытом силуэте Ноа, на загадке, которую в себе таит Ноа. На непреходящей, трагической лжи, которую Ноа собой являет. Что есть призрак, как не живой, неспособный принять, что умер?
Порой ложь — единственное, что тебе остается. Порой с нее приходится начать. И иногда ты склеиваешь что есть и движешься дальше. Ронан не способен принять достаточность лжи или смириться с ней. Но и с правдой ему не справиться. Бесконечный бой.
Ронан отводит взгляд, тянется за бутылкой, хмурится, увидев, что та пуста.
— Хочешь допить мое?
— А оно теплое?
— Вот уж вряд ли, — говорит Ноа, и Ронан фыркает, принимая полупустую бутылку с оторванной этикеткой.
Стекло холоднее, чем только из холодильника. Ронан осознает вдруг: такой была температура руки у него на щеке, такой температуры были губы, касавшиеся его рта. Игнорируя волну мурашек на коже, он делает глоток.
— Не беспокойся сегодня о своих снах, — говорит Ноа.
— И что это, блин, должно значить? — оборачивается к нему Ронан, но на другой стороне кровати пусто: ни намека на то, что кто-то вообще сидел на простынях.
— Трус, — тепло ворчит себе под нос Ронан.
Где-то в другом конце Монмута хлопает дверь, и он ухмыляется в бутылку.