Work Text:
Когда ей исполнилось одиннадцать, Рейнира знала три правдивые вещи. Пусть она была девочкой, а девочки не должны быть умными – или смелыми, или сильными, или как-то схожими с мужчинами – она понимала такие вещи, о которых мужчины вокруг предположить не могли. По большей части, она молчала: от неё не ожидалось понимание таких вещей. Однако она знала, как слушать.
Так что этим Рейнира и занималась.
Сначала она узнала, что её кровь шла от старой Валирии, а её гордость от драконов (огонь и кровь), узнала, что поэтому Таргариены были ближе к богам, чем к людям. Обычные люди боялись их драконов и их огня, они боялись и любили Таргариенов за то, какие они есть – воплощенный огонь, тираны, завоеватели, божества, чудовища с серебряными волосами и яркими голубыми глазами, святая кровь и пламя бежали по их венам, подобно солнечным лучам согревая ледяные сердца. Они были огнем и кровью, и кровь дракона густа.
После она узнала, пусть ей и было больно от этого, что она девочка, и что ни одна девочка не могла быть наследницей Железного трона. Принцесса Рейнис должна была стать королевой, королевой-Таргариен, серебряноволосой и голубоглазой, с троном, объятым пламенем, но стала лишь Почти Королевой (так говорили люди, Рейнира слышала, она слушала). Кузина отца несла тоску в груди, словно мать, прижимавшая к себе больное, слабое дитя – грусть легло было увидеть, если приглядеться. Но никто не смотрел, никто не слушал: от женщины никто не ожидал тоски и грусти. Такой был порядок вещей, порядок, который никогда не менялся. Так что Рейнира быстро поняла, что её никогда не будет достаточно для отца, потому что король жаждал получить сына, мальчика, который стал бы наследником его венца. Мальчишки, недостаточно взрослые, чтобы держать меч. Мальчишки, которые превращались на троне в слабых, часто жестоких королей. Мальчишки, мужчины, каждый из которых истекал кровью и умирал на протяжении длинных лет на острых лезвиях Железного трона.
Наконец, Рейнира узнала, что она владела половиной дядиной души: на её бледной груди выжглись черные следы, такие же, как чешуя Балериона. Яркий красный дракон свернулся под её левой грудью. Когда он появился впервые, было так больно, как никогда раньше, и Рейнира кричала: её мать оказалась рядом в следующее же мгновение, взволнованные глаза окинули метку, вгрызшуюся в плоть её дочери, пока тонкие руки пытались прикрыть следы. Словно метка просто исчезла бы, стоит нажать посильнее. Аэмма сказала дочери, что это благословение от валирийских богов, но не выглядела довольной. Поэтому Рейнира подумала, что это проклятье, ногти впились в кожу, которая горела красным, таким глубоким красным, как кровь драконов, прямо под её левой грудью. Рейнира хотела оторвать метку от себя. В то время она не знала, что это значит.
Благословение. Не проклятье. Никогда – проклятье.
В ту ночь её мать строго наказала ей не говорить о метке с кем бы то ни было. Конечно, Рейнира уже слышала истории о родственных душах из старой Валирии, истории об очаровательных принцах и милых принцессах, симпатичных рыцарях и идеальных девицах. В этих историях говорилось, что люди видели любовь, как нечто красивое, а не уродливое: пели песни надежде и мечтам, вместо воя от вечных мук и отчаяния.
К этому моменту она слышала, что любовь – жестокая вещь, и что все эти истории – ложь.
Старые валирийские боги помечали избранные пары, души, рожденные с одним дыханием, огоньки-близнецы, рожденные одной звездой. Они помечали избранные пары чернилами: черными, беспощадными чернилами, которые никак нельзя убрать, ведь один поцелуй богов позволил одной душе расцвести в двух разных телах – разделил на две одинокие души, жаждущиеся снова стать целыми. Она даже слышала, что иногда соулмейты, не встретившие вторые половинки, умирали, и её ужасала такая судьба.
Рейнира не знала, что метки старых богов не всегда жестоки или ужасны. Она не знала, поэтому скрывала свою, словно на её душе был уродливый шрам, хранила молчание, пытаясь спрятать биение сердца – другой ритм в сердце. Но она знала, что её отец знал об этом секретом сердцебиении, так как иногда он смотрел на неё странным отстраненным взглядом, с грустью на лице. Рейнира не понимала сначала, но потом её отец перестал так смотреть, поэтому ей не пришлось задумываться над этим больше.
После её дядя вернулся из пустынных земель Долины. «Нет места для дракона», – говорил он ей, – «унылая земля, полная овец, ветров и пыли, одинокие земли без огня, без крови, без славы». «Долина – не для драконов, – сказал он её. – Не для нас». Деймон, Порочный принц, красный дракон с чешуей, блестящей на коже, свернулся под её левой грудью, где сердце отбивало секретный ритм – его. Горящий и злой, когда он стоял в тронном зале. Он – огонь, кровь и слава. Белые пряди волос, золото, сплавленное с серебром, зелено-голубые глаза сияли ярче углей. Он – гнев.
– Целый год, – выплюнул он, и отец Рейниры пытался пришпилить брата своим тяжелым взглядом.
Деймон не дрогнул – принц и король стояли лицом к лицу, драконы кружили вокруг друг друга, пока не обрушился огненный шторм. Жестокие взгляды и острые слова, громогласный вой Караксеса вибрировал в воздухе, как предчувствие неизбежной бури на горизонте.
– Ты скрывал это от меня целый год. Моё право. Мою душу.
Отец ясно дрогнул, и Деймон начал снова ходить кругами. Рейнира прижалась ближе к двери: она видит, она слушает. Она делала это сотни раз раньше, выбираясь из постели, хотя ей запрещали. Никто не останавливал её: она – девочка, и девочки должны подчиняться. Никто не знал, что маленькая принцесса нарушала правила. Никто не узнает: она не имела значения. Не наследница, не мальчик. Маленькая драконица.
– Деймон, успокойся, – сказал отец, голос был спокойным, хотя Рейнира точно видела, как его руки нервно сомкнулись вокруг острых лезвий трона.
В зале не присутствовала стража: они всегда были там раньше, и Рейнире стало интересно, возможно, людям нельзя было слышать всё это. Только драконам, только крови Валирии. Это имело смысл: Рейнира имела право быть здесь, кровь Валирии, пламя старых богов.
– Как много? – спросил дядя Деймон сквозь стиснутые зубы.
Он повернулся слегка: его глаза сверкнули сталью, холодной яростью, которую Рейнире редко приходилось видеть на лице дяди, но каждый раз у неё мурашки бежали по спине.
– Что?
– Как много лет ты думал скрывать это от меня, брат? – дядя Деймон повернулся снова, поднимая голову. Теперь Рейнира не видела его лица, этого холодного и жестокого лица, всегда восхищавшего её. – Ты думал, что я не замечу тяги в моем сердце? Нужды моей души?
Отец заерзал на троне.
– Рейнире двенадцать, Деймон, – ответил он. Голос оставался спокойным, а вот пальцы дрожали, как и капли крови на их кончиках. – Я не могу отдать её тебе, пока она так юна: ей не стоит знать всё сейчас. Мы подождем несколько лет. Когда она вырастет…
– Она моя, – Деймон выплюнул эти слова, как сгусток драконьего пламени. Где-то вдалеке завыл Караксес. Усилился ветер. Пламя и кровь, пламя и кровь. – Моя, чтобы защищать. Моя, чтобы любить. Моя душа. Я не позволю разделять нас.
Лицо отца исказилось злой гримасой. Свет задрожал вместе с огоньками свеч под яростным ветром.
– Ты думаешь, я отдам её тебе? – взревел отец, подобно дракону, и он был более зол, чем когда-либо. – Мою маленькую девочку, которой ещё не исполнилось двенадцать? Тебе с твоими извращенными привычками, выпивками и шлюхами? Она – моя единственная дочь, и я – король. Если я запрещу вам видеться, ты подчинишься.
Рейнира почувствовала, как дрогнуло сердце в груди: болезненный удар, не совсем её ярость, расползшаяся внутри, горячая, растворенная в драконьей крови. Гнев дяди в её венах и на поверхности кожи под левой грудью. Сломанный ритм, секретный ритм, проклятый шрам от старых богов.
– Ты не можешь, – зарычал Деймон, до последнего волоска – дракон с чешуей, пламенем и кровью. – Старые боги дали её мне. Ты, даже ты, брат, – слова, как яд, как драконье пламя, – не имеешь силы удержать её вдали от меня.
Моя, моя, моя – заклинала его кровь. И её – тоже. Это была молчаливая мольба, одиночество, сжимавшее его сердце. Она всё слышала.
– Ты знаешь, что лорды говорят о тебе здесь?
Отцовская рука кровоточила к этому моменту: по капле, по капле, по капле стекала на бессердечное железо священная кровь.
– Мне плевать, что обо мне говорят эти мелкие, жалкие лордишки.
Рейнира почти улыбнулась: возможно, она немногое знала о дяде, но такой ответ ожидала.
– Принц Блошиного конца, – всё равно властно ответил отец. – Я не хочу запятнать мою дочь тобой, твоей порочностью. Ты навлекаешь на меня позор, и я не позволю сделать то же самое с ней.
Дыхание Рейниры застряло в горле. Деймон повернулся к ней, словно услышал: её подрагивающий, сломанный ритм сердцебиения или, возможно, тот самый секрет, лежавший под шрамами на её коже. Красный дракон, красный, как кровь. Сомкнутые зубы заострили черты его лица. Пламя и кровь, пламя и кровь, моя, моя, моя. Половина моей души.
– Позор? – вызверился он, как дракон, пылая, подобно углям и лесному пожару. – Ты смеешь говорить, что я навлеку на неё позор? Она – половина моей души!
Деймон схватился за рукоять меча. Рейнира знала, как Темная сестра разрезала плоть и кости, словно те сделаны из воздуха и пыли. Сотни людей, тысячи людей пролили кровь на этот клинок, были лишены жизни. Она пила эту кровь каплю за каплей, пламя и кровь, черное с красным. Рейнина не думала – она прыгнула. Прочь из её убежища. Ноги несли её сквозь комнату, словно она летела на Сиракс. Её душа погрузилась в кровь в её венах, пела, выжигала огнем слова древнего гнева, кровь на железе, красное и черное, капля за каплей. Она чувствовала, как с каждым шагом поднималась выше в небо. Дыхание дракона, крылья дракона, солнечные лучи пробивались сквозь красные и золотые чешуйки.
Дядя Деймон полностью повернулся к ней теперь, слово на его губах – шепот в сломленной, тихой молитве. Половина его души. Пламя и кровь, пламя и кровь. Твоя, твоя, твоя. Она проскользнула к нему в руки, и он прижал её к себе, поднимая: она маленькая куколка, свесившаяся с обрыва. И она чувствовала, что обязательно разобьется, если их кожа перестанет соприкасаться. Рейнира прижалась ближе, ближе, ещё ближе, желая залезть в его душу и жить там. И Деймон рычал, пока его руки хватали её маленькие, стройные бедра, вжимаясь подобно драконьим когтями. Её ногти царапали его шею: золото, расплавленное с серебром, прятало её от мира, как тяжелый туман в высочайших горах. Она дышала им: кровь, железо, дыхание огня и сожженное дерево. Дракон.
Они были созданы друг для друга. Огоньки-близнецы, благословенные богами. Валирийская кровь и воплощенный огонь.
– Деймон, немедленно отпусти принцессу!
Голос отца прозвучал громко, но Рейнира слышала только биение сердца Деймона, не сломленное, не тайное, благословение и проклятье, и шрам, который, как она надеялась, никогда не исчезнет. За прядями серебра и золота, бледного, как лунный свет, стража доставала мечи. Деймон рычал на них на валирийском языке – тронете её, и я поотрываю вам головы. Она рычала тоже, прижимаясь ближе к дяде, половина его души заклинала и укреплялась в её венах, распространяясь драконьим пламенем.
Обжигала, ранила – Рейнира ни за что не хотел прекращать.
– Достаточно!
На тронный зал опустилась тишина. Её отец приказал что-то, и рыцари послушались: мечи прятались в ножны, но она слышала только рев его крови в своей, его сердцебиение в своем. Вдалеке Караксес запел. Это был ужасающий звук.
Пламя и кровь, пламя и кровь. Моя, моя, моя. Половина моей души.