Work Text:
звон в ушах все нарастает и нарастает, он пожирает весь мир вокруг, запирает шото в тюрьму из ослепительной боли и тошноты — этого недостаточно, чтобы опрокинуть на колени, но достаточно, чтобы пропустить удар в челюсть. шото отшатывается, вытирает кровь с губ и понимает: звон прекратился. бакуго слегка удивленно трясет кулаком, отступая. это смешно: обычно он прет вперед, будто танк, не обращая внимания на колючую проволоку, ежи и мины. а тут вдруг — отступает. шото прикрывает глаза и вздыхает. ему нельзя прислушиваться к себе — иначе он снова услышит звон. он боится, что однажды этот звон станет настолько оглушительным, что его услышат и все остальные.
бакуго засовывает руку с ссадиной на костяшке в карман. неловко перекатывается с пятки на носок. спрашивает в своей обычной хамской манере:
— ну и че это только что было? если бы я хотел пиздить стену — пошел бы пиздить стену.
— я отвлекся. извини.
и тут же шото понимает, что такой ответ не успокоит бакуго — только разозлит. не то чтобы был хоть какой-то ответ, который бы не разозлил бакуго. действительно, что ему до чужих противотанковых мин, если он и сам себе мина. шото нужно быть осторожным, чтобы не подорваться на ней. чтобы бакуго ни о чем не узнал. чтобы мидория ни о чем не узнал. чтобы очако ни о чем не узнала. чтобы тайна и дальше оставалась тайной.
достаточно того, что знают отец и айзава. а еще — шото мысленно улыбается этой мысли — тодороки тойя. но вряд ли, конечно, тот сможет хоть кому-то об этом рассказать.
за силу нужно платить — и они оба заплатили.
— я не тупой и не слепой, я вижу, что ты отвлекся, — бакуго вытирает пот со лба краем футболки и достает из сумки бутылку с водой. пару секунд рассматривает, а потом швыряет шото в лицо — тот, естественно, с легкостью ловит ее, — ненавижу, когда ты так делаешь: сам позвал, а теперь морду кривишь, теперь тебе не интересно. иди нахуй, двумордый, это по-свински.
шото молча пожимает плечами, делает глоток и с трудом сдерживается, чтобы не блевануть прямо себе под ноги: вода отдает тухлятиной, будто в ней неделю мариновался чей-то несвежий труп. к этому оказалось сложно привыкнуть.
— может, я просто искал повод, чтобы тебя увидеть.
бакуго презрительно фыркает. а ведь шото почти не лжет.
«вкусовые галлюцинации — не худшее, что тебя ждет» — сказал ему айзава. «это — начальная симптоматика, черта, за которой ты еще можешь остановиться» — сказал ему айзава. «глупый ребенок, тебя похоронят раньше, чем ты взберешься на вершину топа» — сказал ему айзава.
бедный айзава, он растит из них настоящих героев, смелых и доблестных, чтобы потом смотреть, как они сначала ломают пальцы, затем руки, а после и шеи. знать, что кто-то из тех детей, которые улыбаются тебе по утрам, когда ты заходишь в класс, обязательно умрет — опустевшая парта, зачеркнутый снимок в школьном фотоальбоме, закрытая на ключ комната в общежитии — к семнадцати годам шото начинает понимать, почему у айзавы всегда такое недовольное лицо. современный жестокий мир требует современных жестоких решений: не привязывайся к тем, кого неизбежно потеряешь. но все равно айзава привязывается.
в детстве шото думал, что самый лучший герой во всей японии, во всем мире — это олмайт. теперь шото думает иначе. жаль, что с айзавой не делают фигурки.
хорошо, что с айзавой не делают фигурки, иначе один их вид разбивал бы сердца тем, кто стал слишком взрослым, чтобы айзава мог их защитить. ну и одному хитоши шинсо, конечно.
итак, вкусовые галлюцинации — не худшее, что ждет шото. к затхлой воде с привкусом разложения рано или поздно можно привыкнуть. когда это только началось — шото постоянно тошнило, сейчас он научился даже не меняться в лице. по-настоящему его пугают зрительные галлюцинации. они случаются редко, только после особенно тяжелой тренировки на левую сторону. ему мерещится разное: оскаленный обожженный рот тодороки тойи, из которого все ползут и ползут тараканы; чьи-то — он знает чьи, но не понимает почему они стали его кошмаром, а не кошмаром эндевора — красные крылья, покрытые гниющими струпьями; сороконожки с человеческими глазами, стекающие со стены прямо в постель; неестественно вывернутые руки с переломанными указательными пальцами, растущие из пола, словно грибы.
если он продолжит пропекать свой мозг в каждом бою и дальше, то однажды все эти вещи захотят к нему прикоснутся. рот тодороки тойи поцелует его в лоб, красные крылья щекотно пройдутся перьями по ребрам, сороконожки заползут в уши, а руки схватят за щиколотки, когда он будет идти к своей кровати.
шото никогда не расскажет о том, насколько это его пугает — ни отцу, ни айзаве, никому. некоторые тайны должны оставаться тайнами.
за силу нужно платить — и он платит.
— а у тебя тяжелая рука, бакуго.
шото все трет и трет разбитые губы, но кровь не останавливается. она стекает по подбородку, собирается в капли, падает в широкое горлышко бутылки — вода внутри становится розовой.
— это не изо рта. у тебя идет кровь из носа, кретин — говорит бакуго наконец. слишком спокойно и тихо, чтобы можно было этим обмануться. шото неловко усмехается, затыкая нос рукавом толстовки. ему даже не нужно смотреть в глаза бакуго, он и так знает, что там увидит: бешенство. бакуго ненавидит что-либо не понимать, а сейчас он ничего не понимает. должно быть, он чувствует себя идиотом, — ты что, слишком сильно получал по башке в спаррингах с деку? какого черта тебя пидорасит от легкого удара?
— наверное, недосып. или стресс. недавно иида читал мне вслух статью с какого-то сайта про здоровье: говорят, все проблемы в жизни от стресса.
бакуго ему не верит. так уж повелось, что бакуго никогда ему не верит. даже когда шото говорит, что хочет поцеловать его. или когда шото говорит, что хочет взять его за руку. и когда шото говорит, что хочет ударить его головой о стену — бить, бить и бить, пока пустая белобрысая башка не расколется надвое. а ведь шото почти не лжет.
ни в чем, кроме того, что он в порядке. кроме того, что он тоже не знает, почему у него идет кровь из носа. кроме того, что он не ненавидит тодороки тойю, тому ведь всего лишь не повезло, на его месте мог оказаться любой из детей эндевора.
ладно, возможно, он действительно часто лжет.
внезапно бакуго оказывается очень близко, его злое красивое лицо заслоняет собой все: небо, тренировочную площадку, здание общежития — но шото не позволяет себе отстраниться. с такого расстояния удобно бить лбом в переносицу.
— охуенно получается, двумордый, то ты рассказываешь, как я тебе нравлюсь и как ты хочешь со мной целоваться, то о том, что из тебя кровища льется тупо из-за стресса, то о том, что по ночам ты кричишь, потому что смотришь хорроры на ночь. чему из этого я должен верить, уебок? я не стану встречаться с кем-то, кто постоянно мне пиздит. или объясни нормально что происходит на самом деле — или отъебись от меня.
шото на секунду все же прислушивается к себе: нет, звона не слышно. если бы он появился в третий раз за день — это было бы очень плохим симптомом. бакуго ждет, не двигаясь. стискивая плечо шото так, что наверняка останутся синяки. у шото есть всего несколько секунд, чтобы решить.
«ты не сможешь тащить это на себе в одиночку» — сказал ему айзава. «если расскажешь кому-то из своих друзей — станет легче» — сказал ему айзава. «они любят тебя. они беспокоятся о тебе» — сказал ему айзава.
шото накрывает сжатую руку бакуго своей рукой, испачканной в крови, и говорит:
— хорошо, я понял. слушай.
во-первых, я ненавижу тодороки тойю.
во-вторых, я знаю, почему у меня идет кровь из носа.
в-третьих, я не в порядке.