Work Text:
Гу Юнь уделяет много внимания к Четвертому принцу в последние дни. Не только потому что он обеспокоен о благополучии Чан Гэна, но и о своем тоже. У него всегда было острое чутье насчет опасности, и он знает, что малейшие изменения в настроении Чан Гэна, выражения его улыбки, могут привести его к тому, что он будет беспомощно прижат к ближайшей стене.
Сегодня он видит Чан Гэна довольно уставшим.
– Тебе не следует подавать мне завтрак так рано, – говорит Гу Юнь, садясь. – Слуги забудут, как работать, если ты будешь делать это за них.
Чан Гэн ставит поднос:
— Ничего, если они забудут. Я могу готовить тебе завтрак каждое утро, — его голос такой же безнравственный, как всегда, но в его взгляде присутствует отстраненность, а в движениях — тяжесть. Солнечные лучи касаются его нежно, словно колеблясь раскрыть сильные черты лица, изящность рук.
Гу Юнь берет миску с лапшой:
— Ты плохо спал. Тебе следует больше заботиться о себе.
— Цзыси, ты такой наблюдательный. — Чан Гэн подсел к нему настолько близко, что Гу Юнь почувствовал его тепло сквозь толщину холодного утреннего воздуха. — Меня беспокоили мои сны.
— Ночные кошмары?
—Нет, не те старые бредовые сны. Просто воспоминания, — он медленно улыбается. — Цзыси был в них.
Гу Юнь принял лекарства еще вчера утром, и должная мигрень уже прошла. Но почему тогда его головная боль все равно появляется? Он любезно хмыкает, и продолжает есть, пытаясь про себя передать: “Держи свои весенние сны при себе, мы не можем снова пропускать встречи на этой неделе, ты, невыносимый сопляк.”
Но Чан Гэн, кажется, не понимает; он бессовестно поправляет воротник одежд Гу Юня, едва не заставив того задохнуться.
— Мне снилось то время, когда мы проникли к фальшивым торговцам в Восточном море.
Достаточно милостей. Возможно, у него паранойя — он ожидает подлостей от него на каждом углу.
— Этот осел-монах не должен был впутывать тебя в это. Вот если бы я знал… — даже если бы он знал тогда, чья рука мешала ковш, но он все еще не знает, что такого мог бы сделать, чтобы котел не выкипел. — Не зацикливайся на старом. У нас достаточно дел сегодня.
— Цзыси, как всегда, мудр, — Чан Гэн поднимает и опускает свою руку на плечо Гу Юня. Его теплая ладонь чувствуется через тонкие одежды Гу Юня, а кончик пальца обжигающе-горячий напротив оголенной кожи на шее. — Но я действительно думал об ифу, переодетым в ароматного мастера.
Гу Юнь остается спокоен о смене имени в его адрес.
Чан Гэн горячо в его ухо произносит:
— Мне очень понравилась эта повязка на глазах.
***
Гу Юнь смотрит в окно, на зелень и пыль, старые и новые, отремонтированные. он чувствует странное родство с этим мимо проезжающим городом. страна, за которую он сражается. из себя он тоже представляет набор из старых костей и синяков, сшитых вместе с железом, удерживаемых молодыми руками.
А Чан Гэн смотрит на Гу Юня.
С момента капитуляции Гу Юня, этот несносный наглец даже перестал притворяться, что пялится, когда они одни. На публике он ведет себя более менее прилично. Но когда они одни, как сейчас, Гу Юнь чувствует его взгляд, как пылающие крылья Воздушного Змея, сияющий жар кипит на его коже.
Желание Чан Гэна ощутимое и постоянное. Они сидят напротив друг друга, не прикасаясь совсем, но Гу Юнь чувствует каждое его дыхание, заполняющее закрытое пространство экипажа. Чан Гэн двигается, мыча себе под нос, и Гу Юнь чувствует фантомные пальца на своем бедре. Он продолжает держать свой твердый взгляд на окне и, таким образом, он прячется от нерадивых глаз.
Может быть, повязка на его глазах облегчила бы его бытие.
***
Они стоят рядом с друг другом на Заседании Большого Совета, где Чан Гэн олицетворяет из себя пример грации и профессионализма.
Он также стоит тут. Всего лишь на небольшом расстоянии, где Гу Юнь может услышать, увидеть и почувствовать его запах. Когда он поворачивается, чтобы ответить на вопрос советника, обнажая линию шеи, Гу Юнь вспоминает ее вкус.
— Маршал? — Министр окликает его.
Гу Юнь встряхивает головой.
— Прошу прощения, ваш вопрос...— Он поворачивается, чтобы внимательно слушать, пока министр повторяет то, что сказал ранее. Но даже когда он отвечает, он не может избежать все то самодовольство, которое исходит от возвышенной фигуры Его Высочества Четвертого Паршивца.
"Он точно знает, что делает", — Гу Юнь думает, проклиная себя за то, что отвлекся и Чан Гэна за то, тот стоит рядом. Он восстанавливает свое самообладание всеми силами, на которые он способен.
Карта Великой Лян раскинута на столе. Гу Юнь подходит, чтобы показать место, объясняя свою стратегию. Чан Гэн тоже подходит к карте и проводит своими кончиками пальцев по костяшкам пальцев Гу Юня. Касание вновь разжигает огонь в венах Гу Юня. Он забыл, что собирался сказать, его мысли были поглощены тем, как воздух между ними накалялся.
Стиснув зубы, Гу Юнь решает отомстить ему до конца этого дня.
***
Дневное небо было как чистый голубой фарфор, а легкий ветерок колыхал ароматные цветы. Сад Ду Ванцюаня в высшей степени элегантный, наполненный белыми и розовыми цветами. Изысканный водопад питает ручей, который проходит сквозь цветочную красоту.
Гу Юнь выпивает чашку вина — он пытается меньше пить, и нет, не собирается сбривать голову и перебираться жить на вершину горы.
Он привык к посиделкам во дворце, где каждое его движение вызывает подозрение, или к Черному Железному Лагерю, где каждое его слово решает вопрос насчет жизни или смерти. Это почти облегчение — общаться с группой мелких торговцев, которые выглядят слишком напуганными из-за Гу Юня и, поэтому, кроме любезностей, они больше ничем не обмениваются. Наверное, потому он и Чан Гэн здесь — чтобы произвести впечатление на других гостей. Не каждый торговец может быть как Богач Ду, который забился в угол вместе с Чан Гэном.
Павильон Линьюань интригует, это без сомнений.
Он пользуется моментом, чтобы проскользнуть к задней части сада. Водопад довольно красив, а три толстых оранжевых карпа плавают лениво под струями воды. Тут и там мелькает яркая чешуя, иногда скрываясь под широкими цветами лотоса на поверхности воды.
Было бы неплохо завести карпов после того, как это все кончится. Когда у них появится маленький домик, принадлежащий только им. У него будет меньше цветов в воде, так что он сможет наблюдать за рыбами четче.
Нет. Он будет сидеть глухим и слепым на камнях, вдыхая аромат зелени и проводя пальцами по прохладной воде, пока Чан Гэн будет выводить слова на его другой ладони, расписывая о том, как выглядят карпы, как звучит водопад, и о том, что он будет делать с ним после захода солнца—
Жизнь на поле боя научила Гу Юня быть реалистом. Даже в его сентиментальных фантазиях Чан Гэн остается ненасытным волком.
Словно материализованный мыслью, знакомые шаги по каменной дорожке послышались позади него. Гу Юнь допивает свое вино перед тем как повернуться к нему.
Дневные лучи рассеиваются под нависающими деревьями; Чан Гэн почти что светится, как будто он только что распустившийся в саду цветок лотоса. И глазу приятно, и потрогать не грешно. Гу Юнь задается вопросом — мог ли кто-то еще увидеть этот хищный взгляд?"
— Закончили? — Его голос звучит нейтрально.
Чан Гэн берет пустую чашку из под вина и отодвигает в сторону:
— Да, мы можем идти домой сейчас. Уже становится поздно.
Гу Юнь двигает рукой.
— Я наслаждался садом.
Чан Гэн качает головой.
— Ты одет слишком легко. Уже становится холодно, и это меня беспокоит.
Беспокойство. Ну, здесь только одно слово для этого.
Гу Юнь подсчитывает про себя, когда уже можно отомстить, но Чан Гэн двигается быстрее, чем он. Он достает цветок из своего рукава и нежно кладет на ладонь Гу Юня, двигаясь слишком медленно, его руки томительно горячие напротив кожи Гу Юня. Он все еще держит руку Гу Юня, шепча:
— Это напомнило мне о тебе. Оставь его, чтобы насладиться садом, как следует, когда мы будем возвращаться домой.
— Ты такой внимательный, — Гу Юнь смотрит через плечо Чан Гэна, убеждаясь, что никто из тех торговцев не находится рядом. Его рука горит, но он сохраняет самообладание. Если Чан Гэн надеется превратить его в дрожащий беспорядок, то он должен работать еще усерднее!
Он убирает его руку и поднимает цветок — какой нежный синий цвет, он правда не знает почему это напомнило бы Чан Гэну о нем. Но он все равно складывает это в рукав, а затем улыбается.
— Как хорошо, что у меня для тебя тоже есть подарок.
Глаза Чан Гэна загораются.
— Цзыси очень добрый.
Гу Юнь делает вид, что на нем железная маска.
— Я нашел свободное время, чтобы посетить шелковую лавку сегодня днем, — говорит он, доставая свой подарок из рукава, отдает в руки Чан Гэну и заканчивает. — Это напомнило мне о тебе.
Черный шелковый шарф свисает, как темнота ночи в бледных руках Чан Гэна. Шелк приятно тонкий, но плотный настолько, что тяжело свисает с пальцев. Чан Гэн смотрит мгновенье, словно не понимает.
А затем, когда до него доходит, его лицо краснеет.
— Это…
— Шарф, — Гу Юнь произнес четко. Затем он подступает вперед, хлопая по плечу Чан Гэна, и шепчет в его покрасневшее ухо, — Если только ты не собираешься найти иное предназначение для него.
Перед тем как Чан Гэн оправился, Гу Юнь уже проходит мимо него. Он забирает свою чашу с вином и возвращается к остальным, в поисках нового разговора.
Пролетел еще час, прежде чем Чан Гэну удается похитить Гу Юня домой.
***
Оглядываясь назад, можно сказать, что ему везет, что Чан Гэн ждет, пока они не окажутся в спальне. В один момент Гу Юнь снимает свою обувь, а в другой — он тонет в поцелуе, похожем на жидкий огонь. Чан Гэн всюду — его широкие и теплые руки бродят по его талии. Гу Юнь тянется вверх, намереваясь оттолкнуть его, но в какой-то момент его пальцы запутываются в темноте шелковых волос. Он выпускает ленту из волос Чан Гэна, в то время как сам Чан Гэн забирает весь воздух из его легких и воспламеняет его золотым пламенем.
Этот паршивец стал намного лучше в этом, Гу Юнь думает рассеянно, пока Чан Гэн целует его в уголок губ. Лижет дразняще, прежде чем снова углубиться. Каждое нежное, игривое движение словно рассчитано на то, чтобы свести его с ума.
К тому времени, когда Чан Гэн позволяет ему вздохнуть, комната залилась темнотой. Все казалось, было в тени, кроме сияющих, как звезды, глаз Чан Гэна. Чан Гэн дотрагивается горящими пальцами до губ Гу Юня, а затем наклоняется для еще одного мягкого поцелуя.
Когда он отстраняется снова, даже скудных дюймов свободного места мало, чтобы надышаться воздухом. Ощущение, что они все еще целуются. Как будто они никогда не остановятся.
Чан Гэн двигается, его глаза все еще прикованы к Гу Юню, даже когда они отодвигаются друг от друга. Он протягивает руку к светильнику около кровати, не глядя, чтобы зажечь. Затем вытаскивает кусок черной шелковой ленты. Он открывает рот, будто собирается спросить разрешения, но в итоге ничего не говорит.
Гу Юнь облизывает свои внезапно сухие губы.
— Это все, что ты делаешь в своих снах? Смотришь на меня?
Чан Гэн немного вздрагивает.
— Ну, в некоторых из моих снов, да. — Он пододвигается ближе, не скрывая свою нетерпеливую нервозность во взгляде. — Но, по крайней мере, этого не было в моем прошлом сне. Цзыси, могу я… — Он пропускает шелк через пальцы, скручивая и играясь с ним.
Гу Юнь не может заставить себя ответить вслух. Он прикрывает глаза и кивает головой в знак согласия.
Чан Гэн стонет и подлетает к нему снова. Он чувствует слабый вкус поцелуя во рту, перед тем, как поцелуи падают на его лицо, как снег, усеивая его щеки, его лоб, его веки. Более горячий, но медленный поцелуй в линию челюсти, теплое дыхание в ухо, и Гу Юнь чувствует, как это слово вибрирует в его сердце, прежде чем Чан Гэн бормочет:
— Ифу.
Ифу, ифу. Его непокорный принц не дает ему забыть, насколько это запутано. Он уже сдался; как только Чан Гэн начал, Гу Юнь не может ничего не может сделать, чтобы заставить его использовать другое имя.
И хорошо. Он не вовлечен в это. Но в голосе Чан Гэна есть что-то соблазнительно-благоговейное, в том, как нежно он касается его кожи—
Он кладет голову на широкое плечо Чан Гэна, осознавая, как это движение обнажает его шею.
— Ты был таким уставшим этим утром. Мы могли бы просто лечь спать…
Чан Гэн просто посмеивается и сжимает шелк в своих руках.
— Подержи это, — говорит он и начинает аккуратно распускать волосы Гу Юня. Закончив, он расчесывает пальцами свободные выбившиеся пряди. Массируя кожу головы, проводя по задней стороне шеи с твердыми, теплыми пальцами, которые пускают дрожь по спине Гу Юня.
Гу Юнь держит в руках мягкий шелк, уже разомлевший от теплых прикосновений Чан Гэна. Его безумно хочется прижать ткань к носу и посмотреть, остался ли еще на ней его запах.
Чан Гэн целует его в макушку — когда, черт возьми, он стал таким высоким, — и забирает повязку обратно.
— Ифу, держи свои глаза закрытыми.
Шелк падет легко, как перышко, сначала на его брови, затем на переносицу и скулы, оказывая нежное давление на его веки. Гу Юнь замечает, что не дышит, как только повязка на глазах сильнее прилегает к его лицу. он случайно открывает глаза, и все еще видит слабый свет лампы, который для него сродни облегчения. Он рад подыгрывать фантазии Чан Гэна, но если дать этому мальцу палец, то он откусит руку. Возможность подглядывать туда-сюда могла бы помочь сохранить ему какую-либо меру—
Чан Гэн крепко держит один конец ленты на затылку, а затем медленно оборачивает вокруг. Шелк достаточно длинный, чтобы сделать это дважды. Гу Юнь пытается снова открыть глаза и резко вздыхает. С двухслойной шелковой тканью на глазах он не видит от слова совсем.
Чан Гэн поправляет ленту, туго затягивая края.
— Так удобно?
Удобно — это не то слово, которое бы выбрал Гу Юнь, но главное, нигде не натирает и не сжимает.
— Ты когда-нибудь практиковал это на других?
Чан Гэн откидывает его волосы в сторону и целует в шею.
— Лишь только в моих снах, — он проводит своими ладонями по рукам Гу Юня, слегка потирая, словно хочет, чтобы его тело расслабилось. — Не нервничай, ифу. Позволь мне позаботится о тебе сегодня ночью.
— Не нервничай! Как будто—ах!
Чан Гэн прилипает к его шее, ставя засосы на его коже. Также не обходится без зубов. Гу Юнь делает глубокий вдох, пытаясь справиться с его собственнической тягой. Такая маленькая боль имеет на него такой эффект. Ему становится тяжело.
— Позволь мне позаботиться о тебе, — Чан Гэн шепчет ему снова, а затем отодвигается, оставляя шатающегося Гу Юня стоять одного в центре комнаты. Послышался характерный щелчок. Гу Юнь догадывается, что Чан Гэн решил сделать лампу поярче, чтобы видеть свою бедную жертву с завязанными глазами лучше.
Гу Юнь облизывает губы — потому что они сухие, а не потому, что нервничает, он слышит слабый вздох, доносящийся из комнаты. А затем слышит медленные, осторожные шаги по направлению к нему, и прикосновение кончиков пальцев, словно поглаживание огня, на его щеке, спускающееся к шее.
И голос Чан Гэна нежный, как ночное небо:
— Ифу такой красивый.
Он думал, что привык быть слепым. Он жил с этим с детства. Нет. Он боролся с этим с детства. Вот почему у него сейчас такое странное ощущение; он добровольно сдался тьме. Но он знает, что может снять повязку в любой момент.
Он не будет. Не сейчас.
Чан Гэн дышит напротив его губ, растягивая свой пояс. Гу Юнь тянется помочь ему, но Чан Гэн ловит его руки.
— Ифу.
— Хорошо, хорошо. Давай сам, — он сдается тьме и сильным рукам, медленно стягивающим с него одежду.
Чан Гэн всегда так осторожен с ним. Даже когда он допускает такие дикие вольности, его движения медленные, умышленные, так что Гу Юнь знает, какое непристойное прикосновение будет следующим. Он снимает одежду Гу Юня, отбрасывая в сторону, а затем касается его груди. Его кончики пальцев пылают огнем, что чувствуется даже через тонкий хлопок, который создает между ними скорее трение, чем барьер. Гу Юнь уже чувствует себя голым. Легкое прикосновение пробегается рябью по всему телу.
Он задается вопросом, какую же извращенную медицину изучал Чан Гэн, что он сейчас он может так легко манипулировать его телом.
Чан Гэн нарочно проводит пальцами по шраму на груди. Это такой знакомы и жуткий участок кожи, который Гу Юнь не может почувствовать. Затем большой палец задевает его сосок. Он определенно чувствует это. Прикосновения Чан Гэна осветляют, едва он касается его сосков через.
Дразнящие движения заставляют его кровь кипеть; он задыхается, сжимая кулаки, чтобы не протянуть руку.
— Так медленно, — говорит он, в надежде подразнить, но выходит лишь слишком затаившееся дыхание.
Руки Чан Гэна опускаются на его бока. Он наклоняется к уху Гу Юня, хотя тот все еще слышит, чтобы прошептать:
— Ты стоишь каждого момента, — его руки напряжены, а большой палец нежно массирует его талию. — Я мог бы провести вечность вот так.
Гу Юнь клянется. Это так сладко, так нежно, что он не может этого выдержать и хватает Чан Гэна за шею, прежде чем тот успевает остановить его, и целует. Неуклюже и слепо он касается сначала его подбородка, щеки, уголка рта, прежде чем Чан Гэн смеется и берет его за подбородок и направляет их вместе.
Этот поцелуй стал глубже, чем до этого, медленнее, поскольку Чан Гэн берет на себя инициативу и не превращает это в очередную подлую дразнящую игру. Чан Гэн тянет его к себе, пока они не прижимаются к друг другу, и Гу Юнь не чувствует толстую, твердую длину члена Чан Гэна между ними.
Однако какой бы сложной и неудачной судьбы у Чан Гэна ни было, Небеса, по крайней мере, наделили его там. Это практически два члена, Гу Юнь думает, чувствуя головокружение с нарастающей смесью нервов и желания.
Гу Юнь отрывается, чтобы отдышаться. Чан Гэн позволяет ему сделать это, нежно поглаживая обтянутую шелком бровь, затем медленно возобновляет свой проект по раздеванию Гу Юня и доведения его до безумия. Он целует его шею, ключицу, оставляет горячую линию вниз по телу, пока не достигает пупка, а рот Гу Юня свободен, но он все равно не может дышать. Он представляет Чан Гэна, стоящего на коленях перед ним, такая поза совершенно не подобает для имперского принца. Он хочет знать, как лицо Чан Гэна выглядит в данный момент — смотрит ли он на него с ужасающей преданностью? Или он смотрит на талию Гу Юня, или еще ниже…
Чан Гэн хватает его за лодыжку и Гу Юнь едва не падает от неожиданности.
— Держись за мое плечо, — Чан Гэн приказывает.
Гу Юнь повинуется, шаря в поисках поддержки, пока Чан Гэн снимает с него носки. Он снова чуть не падает, когда Чан Гэн целует его бедро через тонкое нижнее белье, оставляя намек острых волчьих зубов. Твердая рука обжигает его бедро.
— Ифу выглядит лихорадочно, — произносит Чан Гэн, поднимаясь. — Ты в порядке?
— Ты делаешь бесконечно медленно, — надменно говорит Гу Юнь. — Я чуть не заснул.
Чан Гэн начал стягивать с себя нижнее белье.
— Ты можешь пойти спать, если хочешь. Я позабочусь о том, чтобы твои сны были хорошими…
Даже сон не станет побегом от этого распутного принца. Гу Юнь, возможно, должен был быть обеспокоен об этом, но он отвлекается от своих мыслей, когда тонкая хлопковая ткань падает, изменяясь руками Чан Гэна.
Затем, когда теплые руки исчезают, оставляя его обнаженным ночному ветерку. Шарканье шагов, еще один клик лампы. И тишина.
Он ожидает, что Чан Гэн вернется к нему, как компас, направленный к Полярной звезде; с каждым проходящим моментом, когда он этого не делает, сердце Гу Юня начинает биться чаще под ребрами. Он чувствует себя дураком, стоя здесь, и его руки жаждут ножа, рук, за которые можно схватиться, веревки, за которую можно потянуться. Что-нибудь, что угодно.
Наконец, когда тишины становится слишком много, он спрашивает:
— Чан Гэн?
Тихий вздох-шепот, проходящий через всю комнату.
— Я, должно быть, во сне, — снова шаги. Легкое касание к его плечу. — Ифу такой прекрасный.
Чан Гэн водит кругами пальцы позади него, прикосновения, словно перышко, падает на его лопатки, поясницу, танцуют опасно близко к его аккупунктурным точкам, прежде чем отпасть.
В конце концов, Чан Гэн берет его за руки и тянет в постель.
Гу Юнь ожидает, что его тут же кинут на спину, но Чан Гэн садится первым и сажает Гу Юня себе на колени. Чан Гэн все еще полностью одет, и тонкий шелк чувствуется приятным напротив голых бедер Гу Юня. Они двигаются и меняют положение, Чан Гэн осторожно направляет его, так как Гу Юнь не может разобраться в этом самостоятельно, пока Чан Гэн не прислоняется спиной к стене, с Гу Юнем на его коленях.
Чан Гэн разводит бедра слегка, выводя Гу Юня из равновесия, из-за чего он схватился за его плечи.
— Ты заставишь меня делать всю работу сегодня ночью?
— Так я вижу тебя лучше, — Чан Гэн гладит его по шее и до груди, к его твердым рельефам живота. Это абсолютно отличается от касаний через одежду.
Гу Юнь действительно сойдет с ума с ним. Чан Гэн выглядит довольно полным решимости исследовать каждую часть его тела, но обходя его член. Блудливые руки пересекаются с бедрами Гу Юня, его талией и шеей снова. Движение под ним — единственное предупреждение, перед тем как теплые губы прижимаются к его груди,посасывая цепочку синяков возле ключицы. Гу Юнь не может увидеть их, но он представляет синяки, как капли чернил, которые расписывают всю преданность Чан Гэн.
— Не двигайся, — Чан Гэн шепчет, и его руки исчезают.
Обычно, когда он не видит, он также и не слышит. Но сегодня его глаза окутаны шелком, а не болезнью, и его слух как никогда острый. Он прекрасно слышит то, как открывают флакон. Затем влажные пальцы дразняще проводят по его соскам, прежде чем нарисовать холодную линию вниз по груди.
— Ты испачкаешь свою одежду маслом, — говорит Гу Юнь.
— Не только маслом, — Чан Гэн смеется.
Его руки скользят между ними, и смазанная маслом кожа касается его члена на самый короткий и сводящий с ума момент. Гу Юнь подпрыгивает от неожиданности. Он уже такой твердый, его кожа воспевает от легкого прикосновение. Он не успевает восстановить самообладание, когда кончики пальцев Чан Гэна прижимаются к его входу.
Выходя и входя. Гу Юнь задыхается.
— Зря только время потерял…
Чан Гэн горячо дышит в его шею, а холодные пальцы быстро согреваются. Один палец полностью проскальзывает внутрь него. Это не первый раз, когда они трахались, но это все равно чувствуется странно и ново, одно прикосновение, которое отдается во всем его теле вспышкой нервов. Как только Чан Гэн в нем, даже если это только лишь палец, Гу Юнь не может думать ни о чем другом. Все его тело кажется горячим, сверхчувствительным, как будто он может чувствовать каждый кусок шелка, который он сжимает на плечах Чан Гэна, каждый мускул на бедре Чан Гэна напрягается напротив его. Его ресницы трепещут под повязкой.
Палец Чан Гэна входит в него медленно, протяжно. А другая рука гладит талию Гу Юня.
— Успокойся, расслабься ради меня, Ифу.
Гу Юнь стонет.
— Как я могу расслабиться, когда ты зовешь меня так?
Он видит целое ничего, но он может четко представить Чан Гэна, что наполнены несыновьей похотью, когда тот прижимает второй палец к дырочке Гу Юня. Гу Юнь сдерживает всхлип от внезапной растяжки, он покачивается вперед и назад, пытаясь приспособиться. Движение заставляет его член тереться об руку Чан Гэна. Искорки под веками от этих ощущений, отвлечение от проникновения...
…Пока Чан Гэн не согнул пальцы. Гу Юнь выгибается, задыхаясь. Даже под повязкой у него рябит черным и красным, как будто у него фонарь горит изнутри, горящая стрела, взрывающийся Воздушный Змей. Чан Гэн двигает пальцами снова, намеренно трется ими внутри, и Гу Юнь сжимает зубы, сдерживая стон. Он качает бедрами, не куда-либо в сторону, а просто двигая ими, чтобы не оставаться на месте. Он уже так тверд, такой невозможно горячий, а пальцы Чан Гэна словно железо, неустанно впиваются в него.
Он уже близко, и уже не чувствует себя словно фейерверк или стрела, он просто тело, доведенное до предела, дрожащее под прикосновениями своего возлюбленного.
Чан Гэн держит его лицо, ладонь, влажная от пота, прижимается к щеке. Его большой палец проводит по краю повязки, и это ощущение чуть не вытолкнуло Гу Юня за край. Ему интересно, как он сейчас выглядит — лицо покрасневшее, волосы прилипли к вискам; и даже будучи слепым, он чувствует тяжесть взгляда Чан Гэна на нем.
— Такой прекрасный, — выдыхает Чан Гэн, сильно толкаясь третьим пальцем в него. — Прекрасный и мой.
Последнее слово будто дым на ветру.
— Твой, — дрожит Гу Юнь и вторит ему.
Чан Гэн внезапно замирает. Даже перестает двигать внутри него пальцами. Его голос низкий, едва отчаянный:
— Скажи это еще раз.
— Теперь ты у нас глухой?
— Ифу, — хнычет он.
Гу Юнь вздыхает. Это ведь так очевидно, тогда почему он должен говорить это? Он протягивает свои руки, пока не находит лицо Чан Гэна, прослеживая своими нерешительными пальцами изгибы его губ. Он выдыхает:
— Я навсегда твой.
Чан Гэн дрожит под ним, а затем целует его ладонь.
Длинные пальцы исчезают, оставляя Гу Юня наедине с пустотой и болью примерно на две секунды, перед тем как он слышит шорох ткани и знакомые влажные звуки кожи о кожу. Чан Гэн подталкивает его встать колени, толкает его вверх, а затем опускает вниз.
Они трахались и раньше. Не часто. Но достаточно нескольких раз, чтобы каждое мгновение отпечатывалось в памяти Гу Юня. Возможно когда-нибудь у них будет достаточно времени, проведенного вместе в их маленькой деревне, наедине друг с другом, что воспоминания станут расплывчатыми.
Он забудет, какие из этих синяков он получил в саду, а какие на кухне. Он забудет какие нежности Чан Гэн шептал или какие он стонал и на что намекал в тех бесстыдных письмах. Он забудет, трахались ли лишь три раза на его день рождения, или всего лишь два.
Но сегодня все по-прежнему новое и острое. Каждая сладкая боль пронзала его разум, словно вспышка огня в темноте. Гу Юнь задыхается, когда начинает насаживаться на член Чан Гэна, его бедра дрожат от усилий, которые он прикладывает, чтобы держать себя в вертикальном положении. Чан Гэн такой большой, что Гу Юнь не может принять его всего сразу. Он двигается медленно и изо всех сил пытается дышать. Его руки захватывают одежду Чан Гэна, и он чувствует то, как Чан Гэн тоже дрожит с затаившимся дыханием под ним.
Он опускается, растягиваясь до невозможного, что все его тело перестраивается вокруг Чан Гэна. Его член такой большой, вторгающийся, что он, должно быть, сбивает его меридианы. Полностью садясь, Гу Юнь глотает воздух. Он сжимает плечи Чан Гэна и выдыхает:
— Хорошо.
Чан Гэн стонет и дергает бедрами вверх. Он не может толкаться сильно в такой позиции, но может двигаться вверх, толкая свой член туда, где Гу Юнь может почувствовать его лучше всего. Гу Юнь стонет, собираясь с силами, и двигается вместе с ним.
Гу Юнь целыми днями учился маршировать, летать все ночь, ехать настолько далеко, насколько лошадь могла нести его. Но то, кого он сделает на данный момент, требует сурового темпа; он задыхается, потеет, изо всех сил пытаясь не отставать. Его спина болит, старые раны дают о себе знать. Он чувствует себя развалиной и идиотом, но все, что Чан Гэн лепечет ему:
— Красивый, прекрасный, вот так, ифу—
Они оба идиоты, и каждое дурацкое слово, выходящее из губ Чан Гэна заставляет его чувствовать себя невесомым. Ему не нужна броня, чтобы летать, когда у него она и так есть.
— Пожалуйста, – он стонет, – я…
Чан Гэн понимает. Он отпускает бедра Гу Юня, чтобы схватить его член. Его ладонь все еще скользкая от смазки. Прикосновение горячее, мокрое. Чан Гэн сжимает руку, но не поднимает; каждое движение Гу Юня толкало его в объятия Чан Гэна. Он так близок, но этого все равно недостаточно; он начинает быстрее покачиваться на члене Чан Гэна, чтобы быстрее достигнуть своего освобождения.
Без зрения все остальные чувства усиливаются. Звуки дыхания Чан Гэга, запах пота и парфюма. В конце концов, вкус губ Чан Гэна сводит его с ума. Он стонет в рот Чан Гэну, все его дрожит, в то время как Чан Гэн гладит его во время оргазма.
Он все еще под кайфом, и все еще дрожит, пока рука Чан Гэна не становится болезненно-приятной на его члене, он чувствует как он напрягся под ним. Гу Юнь разрывает поцелуй, движимый внезапным безумным желанием.
— Подожди...подожди...я хочу—
Он срывает повязку вовремя. Внезапный свет лампы бьет больно в глаза; сияние золотой короны на человеке перед ним преломляется через всю комнату. Сквозь блестящую вуаль Гу Юнь видит, как лицо Чан Гэна искажается, а затем расслабляется в удовольствии, его руки сжимаются на талии Гу Юня, и он содрогается в его тело.
Он не смотрит на Чан Гэна, потому что знает, что он опасен. Он не смотрит на него, потому что беспокоится. Но все же смотрит на него по той же причине, по которой Чан Гэн смотрит на него: он любит его. Он нуждается в нем.
И он знает, что Чан Гэн его — полностью и навсегда. Видит он его или нет.
Его глаза медленно привыкают к свету, когда они оба отходят после оргазма. Внутренности Гу Юня болят, а бедра кажутся липкими и грязными, но в груди у него странное спокойствие, которое он хочет удержать как можно дольше.
С трудом, он разжимает свои руки с одежд Чан Гэна. Протягивает руку и касается его щеки.
— Что ж. Так ли закончился твой сон?
Улыбка Чан Гэна прекрасна. Ослепительна. Как будто переходишь от самой темноты ночи к светлому дню. Как будто Гу Юнь был по-настоящему слеп каждый момент своей жизни и до сих пор.
— Конечно же нет, — шепчет он. — Ифу лучше, чем какой-либо сон.
Он такой противно-сладкий, слишком бесстыдный, слишком прекрасный. Гу Юнь закрывает глаза и подается вперед, чтобы заткнуть его.