Work Text:
1.
Подброшенное в воздух кольцо пару раз перевернулось и упало в подставленную ладонь. Изумрудные искры вспыхнули глубине оправленного в старое золото камня и снова погасли. Чтобы разглядеть его лучше, Вальдес подошел к окну и посмотрел на просвет.
Камень был старый, наверное, даже старше оправы, которая, судя по красноватому оттенку золота и витой проволоке, оплетающей мелкие, не больше макового зернышка, шарики, была изготовлена где-то на Марикьяре не ранее начала прошлого Круга.
Камень при ближайшем рассмотрении поражал редким, синеватым отливом. Казалось, это застывшая, отвердевшая капля, поднятая из холодных глубин моря, из тех мест, куда едва доходят солнечные лучи и никогда не спускался ни один человек. Гладкая, полукруглая поверхность была отшлифована, еще в те времена, когда ювелиры не умели делать острых, сверкающих граней в драгоценных камнях. Время оставило следы — пару борозд и потертостей — даже на этом твердом камне. Они говорили, что, возможно, он когда-то терялся и его лизали морские волны, катая по морскому песку.
Сколько эпох он повидал, сколько сменил владельцев, прежде чем появился в шкатулке с родовыми драгоценностями в семье Диего Вальдеса? Семейные предания говорили, что его дед служил одному из багряноземельских шадов, наводивших страх на все побережье, совершая страшные, стремительные набеги, после которых не оставалось ничего, кроме остывающих пепелищ. Кто знает…
Ротгер получил это кольцо в тот день, когда узнал о смерти родителей. Тогда, сломленный ужасной вестью о шторме, в котором погибла «Санта Изабель», на борту которой возвращались в Хексберг вице-адмирал Диего Вальдес и его супруга, впервые надел он на руку это изумрудное кольцо. Широкий золотой обод был слишком просторен для него и пытался то и дело соскользнуть с тонкого мальчишеского пальца. Казалось, что кольцо тяжелее, чем положено быть камню такого размера, казалось, что оно тянет к земле. В которую лег его прежний владелец, слишком поздно отнятый у бушующей пучины.
До поры Ротгер носил кольцо на шнурке на шее, пряча его под рубашкой. Подальше от чужих, сочувствующий или завидующих глаз, одинаково ненавистных, и поближе к горячему, бьющемуся, все еще горюющему сердцу. Время бежало быстро, и вот кольцо уже заняло свое место на пальце, только привычка снимать его иногда, подбрасывать, как, бывало, играл он в далеком, уже почти забытом, как тень апельсиновых рощ Марикьяры, детстве, осталась с ним.
Еще раз подбросив кольцо, Вальдес поймал его и надел на палец. А сам повернулся к своему молчаливому собеседнику, который сейчас был почти незаметен, утонув в глубине мягкого, располагающего к отдыху кресла, и лицом едва ли сильно отличавшегося от бледно-голубой, модной в этом году обивки.
— Как ни прискорбно мне это вам сообщать, но завтра вы меня покидаете, — ровно, намеренно беспечно сказал Вальдес. И тут же цепким взглядом посмотрел на своего гостя. Сейчас — гостя, как он неоднократно сам говорил, не слушая никаких возражений. Еще месяц назад — врага, которого неплохо было бы отправить на дно, кормить крабов. Всегда — противника, хитрого, умного, опасного, который одновременно вызывал глубокое уважение и желание переиграть его. Человека, которого принесли в его дом полумертвым, который только недавно начал подниматься с постели после тяжелого ранения. Человека с неожиданно умными глазами и теплой, едва уловимой, очень редкой, а от того еще более ценной улыбкой.
— Благодарю вас, господин Вальдес, что сказали заранее, — после недолгого молчания ответил Кальдмеер. Голос его был еще тих от слабости, и все же в нем звучала самая искренняя благодарность. — Мне нечего собирать, но зато я могу выразить вам мою признательность за дни, проведенные в вашем доме. Я не забуду вашей доброты.
— Пустое, — отмахнулся Вальдес и, в пару шагов преодолев расстояние до второго кресла, бросился в него так, что пружины натужно заскрипели.
Кальдмеер помолчал немного, потом, будто преодолевая сопротивление и явно выталкивая из себя каждое слово, сказал:
— Простите мой вопрос, но могу ли я заранее узнать, куда мы будем отправлены дальше? Я могу лишь предположить, что, возможно, намечается обмен пленными…
Вальдес, до того с задумчивой тоской взиравший на потолок и шелковые обои, словом, куда угодно, только не на своего собеседника, замер и недоверчиво оглядел суровое, спокойное лицо Кальдмеера. Слишком спокойное.
— Подождите, — медленно произнес он. — Разве вы не видели райос? Алый, как кровь, флаг, золотые молнии. Да, не так часто его поднимают в Устричном море, но от Кагеты до Кэналлоа его знают все моряки. Неужели вы не видели райос на мачте «Франциска»?
— Райос мы видели, — произнес Кальдмеер, и что-то в нем неуловимо изменилось, как меняется что-то в воздухе перед грозой, когда еще нет туч, но сам воздух уже гудит от напряжения. — Видели, и поняли, что он значит. Кровная месть, пленных не будет. И все же я и мои люди в плену, нам сохранили жизнь, пусть это и была случайность и удача для нас. Неужели адмирал Альмейда решил вспомнить о райос через столько недель? Не проще ли было решить вопрос немедленно после сражения?
— Вы не пленники по законам Талига, — Вальдес поднялся из кресла, мягкая глубина не хотела его отпускать, предлагая забыться в ее объятиях. — Вы и не были ими никогда. Когда Альмейда поднял райос, это значило не только то, что вы прочли. Но и то, что с теми, кто каким-то образом избегнет смерти, будут поступать по марикьярским законам.
— Что это значит, господин Вальдес? — напряженно спросил Кальдмеер.
— Пленники считаются собственностью флота и будут распроданы завтра на торгах. Конечно, преимущество при покупке получат офицеры, но вообще каждый житель Хексберга, подкопив монет, может надеяться обзавестись новым работником, — Вальдес улыбнулся, но улыбка не достигла его черных, темных, как беззвездная ночь, глаз. — И, откровенно говоря, не завидую тем, кто попадет во владение какого-нибудь лавочника. Моряк пленника убьет или отпустит за выкуп, а горожанину выгоднее оставить бесплатного работника.
Кальдмеер выглядел пораженным.
— Невозможно, — выдохнул он. — Законы и обычаи Талига не разрешают обращать пленных в рабство.
— Но и не запрещают, — пожал плечами Вальдес. — А сейчас Альмейда вспомнил о законах родины.
2.
На площади перед храмом святого Эрика было удивительно многолюдно. Влажный ветер бросал в лицо торопящимся у помоста людям пригоршни снега, гнал по небу серые, тяжелые облака, то и дело скрывающие даже намек на расположение солнца, обычная зимняя хексбергская сырость пробирала до костей, заставляя заматываться поплотнее в суконные плащи, прятать руки в карманах или под кожей перчаток. И все же люди не уходили. Здесь была разношерстная публика. Обычные зеваки, пришедшие от нечего делать взглянуть на представление. Мелкие лавочники, надеющиеся на выгодное приобретение. Моряки — в основном, офицеры, люди при деньгах, но было немного и отпущенных из казарм по случаю праздника матросов.
Но вот наконец гулко прокатился над площадью первый удар колокола, отмечая полдень и на грубо сколоченные доски помоста поднялся распорядитель. Ветер вырывал из его рук бумагу, пока он зачитывал список. Не было фамилий — лишь звания, возраст и цена, за которую приказом адмирала разрешено продать пленных. Цены разнились, товара было немного, и по толпе прошелся глухой гул — все обсуждали, на что стоит рассчитывать.
Дриксы стояли позади помоста и ждали своей очереди. Несколько солдат, что доставили большинство пленников сюда из крепости, охраняли их. Больше не от побега, а от горожан. Бежать отсюда все равно не стоило и думать.
Вальдес был тут же, стоял рядом с Кальдмеером, не обращая ни малейшего внимания на косые взгляды и дриксов, и марикьяре. Он сам доставил на площадь Кальдмеера и его адъютанта, который теперь, видимо, хотел подойти поближе, сказать что-то, но не решался в присутствии стольких людей.
— Вам не холодно? — в который раз спросил Вальдес.
— Благодарю, нет, — вновь ответил Кальдмеер. Ему и правда не было холодно: Вальдес настоял, чтобы он надел хороший, тяжелый плащ, подбитый мехом, странно смотревшийся рядом с потрепанной и рваной одеждой дриксенских моряков. Да и сам Вальдес сейчас оттеснил Кальдмеера так близко к помосту, что тот закрывал их от ветра.
Глаза у Вальдеса были тревожные, и было в них что-то еще: то ли напряженное ожидание, то ли жалость, то ли чувство вины. Кальдмееру думалось, что это, возможно, их последняя встреча и что Вальдес излишне прикипел душой к своим «гостям», раз чувствует ответственность за их будущее.
— Простите, я бы хотел сказать несколько слов своим людям, — ответил Кальдмеер на очередной вопрос Вальдеса.
Кальдмеер не знал слов, которые могли бы поддержать людей, перед тем как им достанется страшная судьба. Возможно, многие из них никогда не увидят родины и смерть их не будет ни легкой, ни почетной, как смерть в бою. И все ж он постарался вспомнить имена стоящих перед ним людей. Сказать каждому что-то неважное, одним тоном, одними эмоциями, становящееся дороже всех слов мира. Потому что слова говорили: «ты не один», «мы найдем выход».
Когда на помост один за другим стали подниматься его моряки, Кальдмеер вновь отошел к Вальдесу. Насколько он понял, список был составлен таким образом, что самые дешевые лоты шли первыми, так что ему нужно было ждать.
— Мой адмирал, — Руппи наконец, видя, что их очередь все ближе, отбросил смущение. — Мой адмирал, я напишу домой, вас выкупят. Или напишите тоже, я думаю, это позволят… — голос у него дрогнул, но он тут же взял себя в руки.
— Хорошо, — мягко сказал Кальдмеер. Он знал, что за опального адмирала не заплатят даже по просьбе любимого внука и сына, но не хотел сейчас расстраивать адъютанта.
Он зябко поправил плащ, запахивая его получше, и Вальдес, все это время стоявший рядом непривычно тихий, будто очнулся. Сам помог поднять меховой воротник, поймал в ладони руку, сжал на мгновение, будто согревая, и отпустил только тогда, когда Кальдмеер, в первый момент пораженной интимностью этого жеста, сделал попытку отдернуть руки.
— Господин Кальдмеер, все будет хорошо, — сказал он, будто не замечая, что произошло что-то странное. — Я сейчас вернусь, я ненадолго.
И быстро ушел прочь, провожаемый недоуменным взглядом.
Когда подошла очередь Кальдмеера подниматься на помост, внизу не осталось никого, кроме Руперта. Вальдес еще не успел вернуться, и Кальдмеер отстраненно подумал, что ему жаль прощаться так, незакончено, внезапно.
По крутым ступеням поднялся он на помост, и на миг показалось, что это эшафот, который ждет его на родине. Здесь ветер дул сильнее, и площадь с высоты казалась наполненной единой серой толпой, а не отдельными людьми. Даже стоящие близко, все они сливались в шевелящееся море, лишенное лиц.
Распорядитель зачитывал его звание и регалии, и так известные всем, а Кальдмеер думал, что его наверняка уже списали со счета живых, если он не нужен даже как аргумент в переговорах с кесарем. Или эта продажа — лишь формальность, дань жестоким традициям, и его купит сам Альмейда или кто-то из его доверенных офицеров, а дальше он станет ставкой в политической игре?
Он не заметил, когда сделка свершилась. Понял только, что его под локоть тянут прочь с помоста, видимо, к новому хозяину. Спускаясь, он столкнулся с Рупертом и быстро сжал его локоть, подбадривая.
Внизу ждал Вальдес. Улыбающийся широко и радостно, настолько беспечно, что Кальдмеер сразу понял, кто его купил. Он никогда и не думал, что знал Вальдеса, но сейчас посмотрел на него как на незнакомца. Белозубая улыбка, шальные глаза, острые скулы — зачем ему Кальдмеер? Понять не успел, Вальдес шагнул ближе, обнял за плечи, уже не невзначай, не украдкой, тяжело, крепко.
— Вот видите, все быстро закончилось, — сказал он. — Сейчас поедем домой.
— Подождите, — попросил Кальдмеер. — Я хочу знать, как Руппи…
Вальдес перестал улыбаться, вздохнул, но все же сказал:
— Это может занять время: Альмейда решил, что за родича кесаря стоит устроить аукцион.
Они обогнули помост и оказались в первых рядах зрителей. Кальдмеер смотрел снизу вверх, вспоминая, как он только что сам стоял там, один, в неизвестности, которая была страшнее всего. Кто-то прокричал первую ставку, и Кальдмеер вздрогнул. Внезапно он вспомнил — Вальдес. Тот, кто отнесся к раненым и бесправным пленникам по-доброму. Тот, кто не пожалел немалых денег, чтобы выкупить Кальдмеера, очевидно, без приказа Альмейды. Вальдес!
Окрыленный надеждой, Кальдмеер сжал руку Вальдеса, привлекая к себе внимание.
— Моя просьба будет дерзкой, но я помню ваше исключительно доброе отношение к нам, — начал он и заторопился докончить скорее, увидев тень, пробежавшую по лицу Вальдеса. — Мой адъютант… Если бы вы могли выкупить и его…
— Я хотел выкупить только вас, разве вы не поняли? — спросил Вальдес, и Кальдмеер замолчал.
Он опустил взгляд, сраженный ощущением беспомощности, осознанием смысла всех тех нечаянных прикосновений, что то и дело доставались ему от Вальдеса. Он ничем не мог помочь Руперту, Вальдесу было все равно, не стоило и пытаться.
— Л-леворукий и все его кошки! — ругнулся вдруг Вальдес и, кликнув кого-то из солдат, чтобы они остались охранять Кальдмеера до его возвращения, скрылся в толпе.
Кальдмеер остался стоять, отстраненно наблюдая за происходящем, как вдруг знакомый голос выкрикнул, перекрывая шум толпы, растревоженной очередной озвученной ставкой:
— Двадцать тысяч таллов!
Это более чем в два раза перекрывало предыдущее значение, и ненадолго установилась тишина. Потом снова зашумели, распорядитель спрашивал, нет ли желающих поднять ставку, но таких не нашлось, и уже через несколько минут Руппи подвели к Вальдесу, обменяв на набитый золотом кошель. Когда они вдвоем вернулись к Кальдмееру, Руппи не мог сдержать радостной улыбки, а Вальдес, на удивление, улыбался криво и смущенно.
— Спасибо вам, — только и сказал Кальдмеер, не зная, как передать всю благодарность, которая его сейчас наполняла.
3.
Вечером они пили кэналлийское, на время забыв о рангах, о политике, о войне, что разделила навеки их страны, о своих потерях и о будущих сражениях, о всем том, что в тишине, освещенной мерцающим пламенем камина, не имело никакого значения.
Руперта после четвертой бутылки отправили спать. Когда он ушел, вечер стал почему-то уже не радостен, а задумчив.
— Почему вы не подумали сразу выкупить и Руппи? — задал Кальдмеер давно интересующий его вопрос. — За него заплатят родные. В отличие от меня…
— Я подумал, — ответил Вальдес, задумчиво разглядывая что-то в бокале. — Не ради выкупа, просто этот родич кесаря так ни на шаг не отходил от вас, я подумал, что вам без него будет плохо…
— Но? — дожал Кальдмеер.
— Вы знаете, владения семьи Вальдес не так уж обширны, — усмехнулся тот. — А жалование вице-адмирала вовсе не так велико, как об этом принято думать. Впрочем, вам ли не знать? Собранных за несколько недель денег хватило только на вас.
— Но как же?! — удивился Кальдмеер.
А Вальдес, поняв его без дополнительных пояснений, сказал:
— Пришлось срочно продать ростовщику одну семейную драгоценность, — и взмахнул в воздухе пальцами, теперь свободными от всяких украшений.
И на прямой, пораженный взгляд Кальмеера вдруг усмехнулся:
— Это была приемлемая цена за вашу улыбку.
А глаза его в этот момент сияли настолько мягким, ласкающим светом, что Кальдмеер не смог не улыбнуться в ответ.