Work Text:
Ещё будучи мальчишкой, Санву, кажется, был не прочь побегать от всего, что превосходило его возможности.
Он знал с самого начала — это была малодушная и саморазрушительная тактика, но лишь таким образом всё в мире казалось проще. Санву едва ли мог сказать, когда именно это началось. Возможно, дело стало ещё в детстве, пока он играл с приятелями со двора в Ссанмун-доне — когда жизнь была милее и бесхитростнее, чем сейчас. Бегство было простым путём, бегство было самой надёжной победной тактикой в подавляющем большинстве игр; и хотя перепрыжки на одной ноге в «игре в кальмара» были довольно сложными, они, в конце концов, оказывались всё-таки забавными. Наверное, он неосознанно стал применять эту странную философию в своей повседневной жизни: когда от оглушительных криков родителей раскалывалась голова; или когда беспокойные, грязные улицы квартала в очередной раз нагоняли тоску вдобавок к его и без того дерьмовому настроению; или когда давление статуса «лучшего ученика в классе» сжирало его заживо. Вот и сейчас — очередное бегство теперь уже от налогов, от полиции, от матери и от собственного чувства вины.
Какой же это был омерзительный поступок! — вместе с тем лучший и единственный шанс выжить в безжалостном ненасытном мире, и именно поэтому Санву было, в целом, наплевать. Держать лицо было как-то проще с возможностью убежать.
Это действительно было легче лёгкого, ровно до тех пор, пока Гихун не околачивался рядом.
Вариант бегства от Гихуна практически никогда не рассматривался по большей части, даже в случайных спорах или детских разногласиях, возникавших от случая к случаю. И мысли такой не мелькало — в мягких жестах Гихуна, его широкой улыбке и неуклюжих движениях было что-то такое, что завораживало Санву настолько, что он оставался в конце дня кататься по пустнынным улицам вместе с ним на кряхтящем от натуги велосипеде — одном на двоих — и любоваться закатом в паутине электропроводов меж коренастых домов. Должно быть, Гихун был тем самым «безопасным местом», куда всегда можно было убежать и на которое можно было положиться время от времени. К примеру, когда дополнительные занятия окончательно задалбывали, а перспектива «лучшего будущего» для него и его семьи размывалась, совсем теряясь из виду в тумане. Санву, зная, что рабочий день Гихуна в ларьке заканчивался, как бы «совершенно случайно» проходил мимо или, не мудрствуя лукаво, сразу же направлялся к дому друга.
— Не занят сегодня вечером? — ненавязчиво спрашивал он, потому что просьба побыть с ним рядом даже в голове выглядела уж слишком жалко. Гихун лишь улыбался в ответ, прекрасно читая между строк.
В их дырявых карманах всегда не хватало денег даже на самую дешманскую забегаловку, и потому они покупали перекусить в ближайшем к дому месте: в детстве конфеты и печенье, чипсы и второсортное пиво, будучи подростками. Узкая кровать Гихуна была мала для двоих, так что они просто разваливались прямо на голом полу, а зимой ютились на тоненьком футоне, пялясь в потрескавшийся старенький потолок в комнате Гихуна. Сам Гихун мог без конца трепаться обо всём и ни о чём одновременно: то пересказывал всё произошедшее за день, то делился какими-то своими мыслями и мечтами об их будущем, невпопад отвечая на очень редкие реплики Санву.
— Почему ты такой молчаливый постоянно? Я делюсь с тобой абсолютно всем, каждым переживанием, каждой мыслью-мыслюнечкой, а ты просто молчишь! Что ты, важный хуй бумажный, не можешь мне рассказать такого таинственного? — звонкий смех Гихуна эхом отозвался от тонких стен. — Вечно заполнение неловкой тишины на мне!
Впрочем, иногда случались моменты, когда слова были вовсе не нужны, и они оба молчали, уставившись в никуда, что нисколько не смущало. Закатный мягкий свет отбрасывал причудливые тени в пустоватой комнате, и именно в такие минуты кровь в жилах закипала: от надёжного и тёплого чувства присутствия Гихуна рядом; от их плеч и рук, находящихся на расстоянии вдоха друг от друга и слишком застенчивых, чтобы прикоснуться; от тишины, прерываемой лишь длинными вздохами Гихуна и далёким шумом машин; и, наконец, от робких взглядов Гихуна.
По большей части Санву удавалось игнорировать щекотное чувство под ложечкой, однако несколько раз его глаза предательски встречались с глазами друга, отражавшими пурпурные всполохи заката за окном, и разрушительная необходимость умолять Гихуна глядеть на него целую вечность разъедала изнутри ровно до тех пор, пока приятель снова не возвращал взгляд к потолку.
Тогда Санву боролся с желанием унестись прочь из этого места, от Гихуна, от отсветов в его глазах, от его ласковой улыбки, от всплеска чувств, расцветавших в груди. Увы, он знал, что есть чувства, от которых не скрыться и не убежать.
Вместо этого Санву решил потихоньку отступать от него.
Гихуна хотелось оторвать от собственной жизни, словно пластырь, что почему-то по ощущениям выходило сродни самоубийству, но и жизнь с тяжёлым грузом на сердце истощала не меньше, а может даже и больше. Учёба в университете стала вполне себе неплохим предлогом для того, чтобы держаться от Гихуна так далеко, насколько это было возможно. Чувство, однако, никуда не собиралось исчезать и даже наоборот, казалось, только больше требовало видеться с Гихуном хотя бы изредка. А потом Санву даже не заметил, как ноги сами его принесли к порогу дома друга. Гихун тогда, сбитый с толку, так и замер перед ним в простой мятой футболке и со спутанными вихрами.
— Не занят сегодня вечером?.. — спросил Санву, и Гихун снова улыбнулся, прямо как тогда.
Прямо как тогда — и всё вокруг было ровно таким же, как раньше, но, похоже, здесь же всё и должно было закончиться.
Это была холодная субботняя ночь, дышавшее на ладан отопление в квартире Гихуна едва-едва работало, и потому футон был лучшей альтернативой голому ледяному полу. Гихун снова болтал о чём-то своём, но Санву никак не мог сосредоточить своё внимание, так что едва ли потом смог бы вспомнить, о чём шла речь. А когда заметил, что Гихун затих в ожидании ответа, слова вырвались сами собой:
— Мне предложили работу за границей, — прошелестел он. Гихуну потребовалась ровно минута, чтобы уложить в своей голове услышанное.
— Тебе предложили что?! Вау, это же просто потрясно! Блестящее будущее уже стучится к тебе, а ты даже ещё диплом не получил, подумать только! Ты уже прикидывал перспективы?
— Я уже согласился. И уеду отсюда как только выпущусь.
Улыбка Гихуна медленно растаяла, словно снежинки на ресницах, уступая место выражению озабоченности на лице.
— Так скоро? Но… почему ты мне не сказал?
— А должен был? — голос Санву был хлёстким и резким — именно такого эффекта он и добивался.
— Тебе совсем не интересно другое мнение? — рыкнул Гихун, приподнявшись на локтях. — Ты хоть о матери подумал? О том, как она себя будет чувствовать здесь совсем одна? Ты хотя бы…
— Ты сейчас говоришь о ней или о себе?
Гихун замолк.
И хотя со стороны Санву выглядел бесстрастным, сердце его беспокойно трепыхалось, гулко колотилось о грудную клетку. Тёмные глаза всё продолжали сверлить его, но ответа так и не последовало.
— Просто… — начал Гихун осторожно, — просто мы были друзьями всю жизнь, мы делили всё, каждый божий день, и даже сейчас часы, проведённые вместе, кажутся мне особенными, — Санву решил не перебивать и не спрашивать, что именно подразумевалось под «особенными». — И теперь ты снихуя берёшь и вот так просто бросаешь мне, что сваливаешь из страны, как только выпустишься? Это же буквально через неделю, Санву!
— Всё так, и моя мама в курсе. Она была очень рада за меня…
— Ты хотя бы на грёбаную секундочку подумал обо мне? — Санву опешил. Гихун, всегда добрый и внимательный ко всем, в жизни не был эгоистом, и потому внезапный вопрос ставил в тупик. — Нет, я не прошу тебя остаться только ради меня, естественно, это бред! Но почему ты не сказал мне раньше? Почему только сейчас? Это вообще хоть что-то значит для тебя?
«Конечно, значит, — подумал Санву. — Это значит даже больше, чем следует, и именно поэтому я ухожу».
И первый раз в жизни Санву не противился острому желанию сбежать от Гихуна. Так и не ответив ни на один из вопросов друга, он просто поднялся с одеял и тяжело прошагал к выходу, спиной чувствуя, как Гихун долго смотрел ему вслед. Это было последнее их общее воспоминание.
Какая омерзительная, саморазрушительная тактика это была! — к сожалению, единственный известный Санву способ выжить, и сейчас, когда он лишился самой важной части своей жизни, потеря всего остального теперь казалась совсем незначительной и не такой ужасающей, как прежде.
Бегство от коллекторов, бегство от полиции, бегство от матери, которая всё ещё ждала его. Его теперешняя жизнь выглядела именно так, и эти отвратительные игры представлялись последним и лучшим вариантом обнулиться, начать всё с начала.
И вот они оказались там.
Костюмы, насквозь промокшие от дождя, неприятно липли к телу, во рту застыл терпкий металлический привкус крови, и Санву отчаянно желал невозможного: снова увидеть в глазах Гихуна всполохи закатных лучей. Вместо этого он видел лишь собственное размытое слезами отражение, раненое и жалкое.
— Мы можем уйти отсюда вместе, Санву!
Он точно знал — не могут.
Потому что вне этой игры у Санву ничего не было: ни достойной работы, ни блестящей карьеры, ни тех вечеров, когда они пялились в потолок; в конце концов, он не был уже самим собой. И даже если Гихун ещё оставался тем добрым, глупым человечком, которого Санву знал много лет назад, он всё же тоже не принадлежал ему, и никогда не будет. Последнее, что в нём ещё осталось — всеобъемлющее чувство любви в сердце.
Он решил бежать снова — теперь точно в последний раз.
Нож вошёл в горло легко.
Гихун взвыл — или, может быть, Санву лишь показалось, что он услышал собственное имя напоследок и, сквозь холод в теле от дождя, почувствовал теплый отпечаток чужих рук на плечах. Тёмные глаза смотрели прямо на него, и Санву был в кои-то веке искренне счастлив, ведь хотя бы одно из его желаний наконец исполнилось.
Гихун глядел на него целую вечность.