Work Text:
Сегодня ветрено и без осадков — это значит, мальчишки будут в пятый раз пытаться запустить разноцветного воздушного змея у самой окраины, за яблочным садом мистера Салливана. Помоги им кто-нибудь, потому что у мистера Салливана мигрень и он терпеть не может шум под окнами своего дома.
Сегодня будет облачно, народ. Люди, слышите, что говорят по местному каналу? Когда небо вперемешку, белое и голубое — это тихо и кружевно, а облака тянутся через всё небо, как тонкий шёлк через узкое кольцо. Солнце в прогалинах синевы, и Келли Брютон снова будет ловить тонкие золотые лучи в своё карманное зеркальце, потому что внизу, на влажном асфальте — ночью был дождь — тот рыжий парень, Нил МакКормик, снова делает вид, что он тут просто так, в магазин забежал. Снова. Пятый день подряд.
Сегодня ещё и тепло. По-весеннему, как должно быть, как правильно для ранней весны: луковицы тюльпанов уже выстрелили тонким и нежно-салатовым, земля уже не гола и черна, а прикрыта мягким, матово-изумрудным, и вода успокаивается, отстаивается после паводков — хотя пойменный луг к востоку по-прежнему залит, пробираться там можно только в сапогах-которые-по-колено. И будет же разнотравья к июлю!
— А теперь, дети, откроем учебник на странице двадцать пять. И — кто мне расскажет?..
Это школа — первое здание, если с Мэйн Стрит повернуть налево, по Вест Конер. Трёхэтажная, кирпичная: бассейн на семь дорожек, футбольная команда (второе место в первенстве штата), неплохая баскетбольная команда, команда чирлидеров откровенно сосёт, но у капитана группы поддержки ноги что надо — от ушей и до земли. А ещё она в курсе, что Венера славится своей облачностью. На самом деле в курсе. Макс Стивенс сказал ей об этом два года тому назад на свиданке. Большего, правда, он не успел сказать — кулак Стивена Фрея, капитана футбольной команды, выбил два зуба и свернул челюсть, что здорово осложнило способность к общению на некоторое время.
Кондитерская, она же кафе «Звёздочка» — чуть дальше, всего полквартала, через дом Мескили и дом Перри, и ещё пару-тройку лавок. Хорошие заварные там делают — пальчики оближешь. И эклеры неплохие. А если купить торт «Лакомка», одарят ещё и яблочными суфле в полцены. Завернут в тонкую бумагу, уложат в пакет и улыбнутся — или мисс Керри (двадцать два года, учится в колледже на факультете современного искусства, волосы пепельные, любит цитировать из Гюго), или мисс Майклсон (двадцать восемь лет, дважды разведена, дочери три года, любовнику двадцать, он работает в автомастерской, и они оба делают вид, что незнакомы, встречаясь только раз в неделю и где-нибудь подальше от даунтауна), или миссис Мурано (пятьдесят пять, хозяйка кондитерской, похоронила мужа прошлой весной — четвёртый инфаркт, а всё сладкое и гиподинамия! — любит свой магазин, любит чёрно-белые фото на стенах кондитерской, живёт на втором этаже в этом же здании). Кто-то, одна из них, завернёт выбранные сладости — коробка или пакет, что выберете — если на вынос. Если нет — пожалуйста, свободные столики, горячий шоколад с корицей и ванилью, чай с молоком или кофе. Дверь с резной решёткой — фигурное литьё — может, отсюда и название такое: звёзды, хвостатые, разнолучевые, космато-кометные, переплетены в сетке стальной вязи. Дверь открывается — звякает колокольчик. Дверь закрывается — снова колокольчик — и это как приглашение вернуться. Желательно, как можно скорее: вас всегда здесь ждут, вам всегда здесь рады.
Прямо по Вест Конер — идти и идти, пока солнце светит сквозь облака — от кондитерской и целый квартал, это сад. Вот так просто его все и называют: Сад. По гладкому асфальту шуршат шины автомобилей и велосипедов — всё-таки от Мэйн Стрит совсем недалеко, ключевая развязка в городе. За решёткой, ограждающей Сад, мелькают бегуны — поборники здорового образа жизни, ретивые пенсионеры, девчонки на роликах и мальчишки-скейтеры.
Можно идти, даже закрыв глаза, главное — вести ладонью по прутьям ограды, они тёплые и гладкие под пальцами, и это бывает вот так: там-там-тадам! Особенно, когда беспричинная радость — просто хороший день, просто очень хороший, полный ветра, солнца и лёгких облаков день. И стук сердца зашкаливает, и хочется всего коснуться, всё тронуть, оказаться причастным всему вокруг — каждому дому, каждому полосатому переходу-»зебре», каждому светофору на перекрёстке и каждому человеку — тому, кто идёт навстречу, тому, кто следует за тобой. Остаётся только идти — быстрее, быстрее, не бегом, потому что тогда это будет слишком быстро, а просто очень скоро идти. Задевая ладонью прутья — чтобы восполнить жгучее желание: прикоснуться, задержаться, быть здесь — даже когда это остаётся позади.
Окна распахнуты — ну, правда, очень тупо, если в такой день сидеть дома да ещё и за закрытыми окнами — и оттуда, перемешиваясь с «Боб, так горошек или тушёная морковь?» — «Я бы обошёлся одним бифштексом, дорогая», доносится мелодичный голос:
— ...переменная облачность, без осадков, ветер юго-западный...
Но это всё уже давным-давно известно. Клаксон звякает над самым ухом, и торопливое, с придыхом:
— Извините, сэр!
У парнишки развязался шнурок на кроссовке, а из кармана джинс того гляди вывалится пачка сигарет, но он уже — мимо, уже дальше, привстав с сиденья велика, чтобы сильнее жать на педали, выруливая на боковую улочку, что катится вниз, юго-восток, и заканчивается у полувысохшего пруда с плакучими, жиденькими ивами (там много уток, после зимы они жирные и тусклые, ходят вперевалочку и постоянно встряхивают крыльями).
Из салона припаркованной Хонды (локоть владельца выставлен в окно, рубашка закатана до предплечья, а на запястье массивный Ролекс) слышно, сквозь еле приметное шуршание эфирных помех:
— ...температура воздуха прогреется до шестидесяти пяти — семидесяти градусов. Приятного уикэнда.
Спасибо! Следующую за прогнозом рекламу можно смело пропустить, тем более, что локоть исчезает — водитель убавляет радио, отвечая резко и громко на звонок мобильного:
— Ага, давно, конечно! Без вопросов, да... Жду.
Голуби, клюющие хлебные крошки, совсем не обращают внимания на пешеходов — жирные, с маленькими головками и быстрыми глазками, клювы с белыми надклювниками опускаются к асфальту, раскрываются и снова, снова, снова, но если громко хлопнуть в ладоши, все они, непоротливо-упитанные, лениво похлопывая крыльями и недовольно оглядываясь, разлетаются. Чтобы тут же вернуться и закончить добирать крошки.
Сад заканчивается следующим перекрёстком — Вест Конер и Грин Стрит. Весь город как модель американских горок: подъём-спуск-подъём. Вот Грин Стрит, как и большинство южных улиц, резко идёт вниз, словно падает куда-то — так, что дух захватывает. Но, конечно, это просто иллюзия. Перспектива, так сказать. Пирожные и яблочное суфле пахнут ещё сильнее — тонко и сладко, это ваниль и джем, и запах только-только выпеченной сдобы. Так весна кружит голову, так слепит солнце — даже несмотря на обещанную переменную облачность, так хочется одного — быстрее уже, быстрее. Но какая-то самая маленькая, самая вздорная деталька общего: ну, подожди — оно никуда не денется, правда. Правда? Честное слово — зелёный свет, можно переходить, школьники с ранцами за плечами, с папками, на велосипедах и пешком, группами по двое-трое и поодиночке, просто служащие, просто прохожие — все спешат и не спешат — перейти проезжую часть.
Оно никуда не денется, этот день, когда так ясно и облачно, когда и хмурится, и улыбается одинаково искренне, когда до одури хочется остановиться хотя бы в том самом Саду, чтобы разуться и пройтись босиком, чувствуя влажную и рыхлую землю, прохладно-нежную трав, и хочется не останавливаться, а бежать по Вест Конер, чтобы все машины, велосипеды, пешеходы, звякающие колокольчики, дома с раскрытыми окнами — всё-всё мелькало мимо, не цепляя, не задевая. Чтобы всё осталось позади. Потому что хочется сильнее всего — одного. И это — правда.
Но как раз поэтому — что очень сильно хочется — надо идти. Не бежать.
Здесь и сейчас, Клэй. Да. В курсе. Помню.
Когда утром четырнадцатого июня Клэй вырубился, это было так: удар по голове и кровавая плёнка перед глазами. Больше ничего. Может, оно и к лучшему, чтобы умереть, лишившись чувства боли и страха — бояться он устал за прошедшую ночь. Только одно было, как чёрная, глухая боль, как гвоздь, зацепивший кожу: Витни. Он не помнил, хоть режь, сказал или нет перед тем, как потеряться в красном «Витни», но там-то он звал, точно.
Когда непонятно каким днём позже Клэй очнулся, первое было: боль. Второе было: жажда. И только третье было:
— Витни...
Он даже не произнёс имя вслух, даже не прошептал — выдохнул, насколько хватило воздуха. Сам себя не услышал.
Услышал кто-то другой и быстро промокнул губы чем-то влажным, ужасно нужным. Клэй попытался разлепить губы, чтобы глотнуть побольше, тут же ожгло болью — рвалось по живому, хорошо, хоть не видно, что там и как. Он попробовал отплеваться — мокрое, губчатое, пахнущее затхлым. Чьи-то руки бескопромиссно стиснули лицо: одна прижала лоб, вторая так и оставила влажное у самого рта. Клэю пришлось подчиниться: при малейшем движении — рваная боль. Всё тело — как одна боль. Влага сочилась сквозь спёкшуюся, ссохшуюся слизистую губ, и, как ни странно, становилось легче. Он даже смог приоткрыть рот, чтобы попытаться спросить то самое, третье:
— Витни? — но ему не позволили.
Вскоре снова окунуло забвение, зашумело в ушах, и он провалился в чёрное, непроглядное. Даже затхлой влаги на губах не осталось. А потом был проблеск, была боль в руке и тяжесть, словно свинцом налившая череп — он сказать хотел, но вышло глухое, сорванное мычание. И дышать было тяжело, но появилась вода с той же затхлой губки. Клэя подташнивало, всё случившееся будто скреблось мерзким и горьким у самого языка, а он упрямо приоткрывал рот, чтобы получить как можно больше воды. Снова окунался в назойливый, комариный шум и черноту. Снова слизывал языком капли воды и открывал глаза.
Очнувшись раз в пятый, он уже чувствовал себя по крайней мере точно живым — пусть всё болело, пусть правую кисть он вообще почти не ощущал, а спина была словно кипящим маслом облита — зато он дышал, мог видеть и даже говорить.
— Витни, — он старался произносить слова медленно и раздельно, уже привыкая к своему голосу, — где Витни?
Тогда — в пятое своё возвращение — Клэй впервые увидел его — парня, сидящего рядом на подогнутых коленях. Сначала он подумал: оспа? А потом, моргнув пару раз, смигивая накатывающие от слабости и боли слёзы и резь, понял, это — грязь. Банально: пыльные разводы на лице, пот. И ещё что-то, более тёмное и густое... Чёртова кровь. Парень смотрел молча, только брови задумчиво свёл, услышав вопрос, потом взял что-то и — Клэй скосил глаза, насколько получилось — обмакнул в неглубокую тарелку с отбитым краем и начал протирать лицо Клэя: губка, — понял тот, даже не пытаясь сопротивляться движению руки, — это та самая губка, с которой он меня поил. Влажная пористая ткань неприятно тёрла кожу, обдавая сильным запахом стоячей, схваченной цветением воды. Как, чёрт подери, из сточной канавы или бочки.
Так шло время — тишина, только Клэй, стараясь не напрягать и без того еле слышный голос, пытаясь шевельнуть кусающей болью рукой, изредка спрашивал и спрашивал одно и то же:
— Где Витни?
Парень молчал, сосредоточенно осматривал Клэя, хмурился, протирал неторопливо его лицо, поил аккуратно и бережно (уже из стакана), вставал время от времени и куда-то уходил. Возвращался. Осматривал повязку на правой руке (там был широкий порез, и, наверное, много крови натекло, если она так немела), повязку на груди и спине (что было там — Клэй не знал, просто не мог рассмотреть, но догадывался, что приблизительно то же самое). Всё прочее — вопросы Клэя, его попытки подняться — парень невозмутимо игнорировал.
Напившись в шестой раз — вода дозировалась строго небольшими порциями — Клэй прикрыл глаза, стараясь хоть немного облегчить тяжесть в голове (это было в области затылка, понял он, ориентируясь по тупому пульсу боли), а потом спросил — его словно осенило:
— Какое сегодня число?
Парень чуть быстрее обычного моргнул — он всё так медленно и сосредоточенно делал, как будто они в больнице находились и ему за это оклад полагается. Отжал туго губку, снова смочил. Клэй терпеливо ждал, прислушиваясь то к горячему затылочному пульсу: бум, там било, бум, бум, — то к собственному дыханию: ему всё казалось, что он до сих пор вдохнуть не может — тянуло в груди, отдавало по рёбрам и за грудную плоскую кость пробиралось тонким ручейком холода.
Наконец он услышал, с той стороны, откуды даже не ждал особо: потекла вода — это губку отжимает, — а вот и голос, обыкновенный человеческий голос, немного скованный, будто говорящий сам сомневается в том, что это именно он говорит:
— Четырнадцатое. Вечер.
Клэй быстро открыл глаза — странный парень сидел рядом, как и тогда, в первый раз, когда Клэй его увидел: на коленях, держа влажную губку. Но голос... Ему ведь не почудилось?
— Клэй, — сказал он, — меня зовут Клэй.
Парень смотрел спокойно и даже равнодушно, словно он знал это — нет ну точно, что ли, знал? — и рука его плавно двигалась по подбородку и шее, и груди, и ниже, к животу Клэя.
— Я... — Клэй запнулся, облизал губы, а парень оставался всё таким же невозмутимым: отжал губку, снова смочил водой, снова отжал. — Я искал свою сестру. Витни. Она была здесь.
И то, что он сказал это вот так — в прошедшем времени — стало ещё большей жутью, чем вся предыдущая ночь. О, чёрт, нет, он просто-напросто ошибся. Прикрыл глаза, в висках это слово билось, буравя неумолимо: искал, я её искал, и ничего у меня не вышло.
— Я Том, — услышал он тихое и сухо-ровное, — а твоя сестра мертва. — Так сказал, что стало понятно: врать ему было незачем. Снова дробно закапало, наверное, губку отжимал над тарелкой.
Когда он решился открыть глаза — слёзы немного откатили, а сердце отпустило чуток — парень, Том, то есть Том, сидел рядом, сложив руки на коленях. Губка лежала в тарелке, разбухшая от воды. Лицо у Тома было серое — усталость или долгий недосып, но уже никакой крови и пыли. Умылся, наверное, как-нибудь. А глаза — слишком большие и слишком яркие, будто там много-много слёз, за тонкой, прозрачной плёнкой. Он смигнул — и оно, это влажное и яркое, исчезло. Обман.
— Мне очень жаль, Клэй, — сказал он всё тем же ровным голосом. Правда.
Пакет с выпечкой здорово мешает, когда пытаешься отыскать ключ от двери. Приходится ставить его на перило крыльца. Ключ, как обычно, в кармане. Стукает крышка почтового ящика за спиной, Клэй оборачивается, готовясь улыбнуться — так и есть, почтальон, мистер Пит.
— Привет, Клэй. Вам тут вроде как письмецо.
— Надеюсь, не счета.
Мистер Пит — пьянчуга Пит, более известная версия — ухмыляется в реденькие усы и столь же реденькую бородёнку, выравнивает руль казённого велосипеда, готовясь ехать дальше:
— Надейся, — машет широкой ладонью — на пальце поблёскивает обручальное кольцо, — привет Джену.
И едет вниз по улице, вдоль тихих домов и зеленеющих газонов, переливающихся радугой поливалок — и это после вчерашнего дождя! Клэй не торопится забирать пакет с письмом — да хрен бы с ним, на самом деле. Он уже знает, что там такое — и это точно не счета, так что подождёт оно, сейчас есть более неотложное. Он наконец поворачивает ключ в замке, открывая тяжёлую дверь, толкая её внутрь.
Я чертовски скучал, ты не представляешь.
Они выбрались к ночи.
Сначала шли так быстро, как мог позволить себе Клэй, точнее — как позволял ему Том. Странный и молчаливый Том, которому нахуй всё это сдалось, казалось бы. Клэй кусал губы до крови, когда становилось особенно невмоготу, старался не шевелить рукой вообще — вывих плеча, вправленного правда, но всё же ощутимо ноющего, сильный порез предплечья, повязка тугая, ткань чистая (откуда — лучше не спрашивать, лучше не знать), ободранная спина, порезанная грудь (правда, тут всё было не так страшно: просто длинная царапина), приличная шишка на затылке — и это, как он мог догадаться, его и вырубило там, на причале Хрустального озера. Когда Витни... Он споткнулся на ровном месте, но Том быстро перехватил, подтягивая к себе, поддерживая. В общем, тогда.
Они доковыляли до дома того придурка-мажора — Трента, слабоумного идиота, затащившего сюда свою чёртову задницу и своих чёртовых идиотов-дружков.
— Посиди тут, — коротко сказал Том, отпуская его плечо.
Клэй, не споря — сил попросту не было — опустился прямо на землю, осторожно пристраивая больную руку ближе к груди и стараясь не опираться спиной. Том, не отвлекаясь на частности, отправился сразу к полицескому крайслеру. Не говоря ни слова. Молча. Собранно. Клэй просто наблюдал за его скупыми, точными действиями: ничего лишнего, только по делу.
Он вообще был немногословен, этот Том. Быстро, постоянно оглядываясь на Клэя, осмотрел машину, заглянул в салон, проверяя наличие ключей, что-то там ещё проверил — наверное, тормоза — и затем махнул рукой: давай сюда. Клэй, сдерживая дыхание, чтобы не застонать, неловко поднялся и проковылял к машине.
...Была Дженна — маленькая и с большими глазами. У неё волосы лёгкие, рассыпающиеся крупными кольцами по плечам от малейшего движения или ветра, и пахли они чем-то свежим и ужасно наивным, как весенние первоцветы. А ещё тогда её лицо было таким — об этом тоже лучше не думать. Только вот не выходит оно, то, что лучше.
Том упорно замыкал контакты, пытаясь завести машину, и у него неплохо получилось.
— Ты как? — спросил он, утапливая сразу педаль газа чуть не до предела, лихо выворачивая машину на заросшую дорогу — отдачей швырнуло в дверь, хорошо хоть, пристегнуться додумался вовремя.
— Ничего.
Том быстро оглядел Клэя, удостоверяясь в правдивости сказанного, кивнул в ответ, а так смотрел только прямо, чтобы ехать по возможности быстро. И лицо у него в профиль такое же — только вперёд, в смысле. Ветки тесно росших, у самой дороги деревьев стегались в окна, елозили цепко по крыше.
...А Витни тогда даже не успел вдохнуть — захлебнулась сразу же криком и хлынувшей изо рта густой, тёмной кровью, перемешанной с озёрной, пресной водой. Спрашивать после этого: где Витни — уже глупо. Он сам видел, как этот лысый урод ударил её ножом в грудь и потянул вниз, под проломанные мостки. Клэй опоздал на мгновение, так оно всё стремительно произошло, и его руки схватили уже пустоту. Мгновение — и стало тихо. Страшно. Дико тихо над ровным, маслянисто-гладким озером. Но это длилось тоже очень недолго — даже дыхание не успел перевести — и тут вода снова расступилась, вспениваясь, а потом был удар по затылку и кровавая плёнка, мешающая видеть, всё гуще и плотнее перед глазами, пока всё не утонуло в этом багряно-красном, Дженна, Витни, озеро. Всё.
— Том, — тихо говорит он, закрывая дверь, — Том.
Коридор кажется очень тёмным после залитой светом улицы — картинка Нормана Роквела на стене, полка для обуви, плафон лампы. Он идёт тихо, ведя пальцами по стене — как вёл ладонью по гладким, тёплым прутьям ограды. Чтобы знать, помнить: здесь и сейчас — это я. Честно. Весь этот день и всё, что в этом дне — моё. Потому что иногда можно поверить только вот так, касаясь, на ощупь, оставляя себе возможность чувствовать телесно, не только видеть и слышать.
— Томми?
Он зовёт, но так тихо, что это само по себе — игра: Том запретил ему появляться тихо, запретил — значит, что высказал своё неодобрение. Клэй не может отказать — он улыбается сам себе, осторожно идя по коридору, ведя пальцами по стене — не может отказать Тому. Поэтому говорит:
— Том? — но так тихо, что тишина вокруг и не замечает этого имени, спокойно себе дремлет. Не старается подкараулить и навалиться всей тяжестью.
Дальше по коридору развилка — на кухню и в гостиную. Если на кухню, то поворот, если гостиная — прямо. Клэй медленно и неслышно выходит на кухню и слепнет на пару секунд — она слишком яркая после полутьмы коридора. Пакет с выпечкой он прижимает к груди ещё крепче и наконец открывает глаза: солнечный оттиск прямоугольный — окно — дрожит на столе, стены — серо-голубая покраска, мебель светло-ореховая, на широком подоконнике покачиваются тонкие стебли цветущей герани, а Том сидит за столом и переворачивает страницу какой-то книги — переворачивал. Пока не увидел Клэя. И прежде, чем начнётся то, что уже знакомо и было сотню раз — Том нахмурится, откроет рот и начнёт: какого чёрта, мы вроде договаривались или нет? — прежде, чем всё это повторится, Клэй быстро ставит пакет на разделочный стол, пересекает кухню в несколько шагов и оказывается рядом с поднимающимся из-за стола Томом, чтобы тут же подхватить того на руки — и что это было? нет, это что, правда — Том так по-девчачьи умеет взвизгивать? Не выпуская из рук, не обращая внимания на все эти: придурок, отпусти, идиот, Клэй, отпусти немедленно, я тебе задницу надеру за такие идиотские шутки! — он несёт его, крепко держа, по коридору, через гостиную — Том умудряется заехать локтём в плечо, но Клэй ещё сильнее обхватывает его — и сдаётся только на лестнице, точнее, почти на верхней площадке, не считая трёх последних ступенек. Он позволяет Тому встать на ноги, но не собирается отпускать — так и держит в кольце сомкнутых рук, не расцепляя сплётенные пальцы, дышит тяжело и сорванно, пытается поймать слетевшее с резьбы сердце. А солнце светит через всю гостиную — широко и ярко, пусть сегодня хоть десять раз переменная облачность, но такой резкой яси не было давно.
— Клэй... — говорит Том.
Клэй только утыкается лицом в шею стоящего на верхней ступеньки Тома и молчит, успокаивая себя: подожди, — просит он, — подожди немного, я сейчас.
Том высадил его у самого здания участка. Была уже ночь, когда они подъехали. Том просто заглушил двигатель, открыл дверь и вышел, чтобы тут же открыть дверь со стороны Клэя.
— Выходи, — сказал он, помогая ему выбраться из салона, — приехали.
Он тщательно,по-прежнему молчаливо проверил повязку на руке, нахмурился, заметив просочившуюся кровь, а затем просто ушёл, спокойно, словно никуда не торопясь. Махнув рукой и кинув короткое «будь здоров» — вовсе не так, как вроде полагается всем киношным героям. Может, потому что это было не кино, решил Клэй, глядя ему в спину, пока темнота не сожрала.
В участке Клэй позволил совершить над собой следующее: выспросить строго и подробно, с занесением всего рассказанного в протокол, обработать раны и ссадины, наложить четыре шва, наложить тугую повязку, фиксировать руку, заставить проглотить обезболивающее и даже сдать анализы на наркотики и алкоголь.
Он вернулся один к озеру. Нет, конечно, не один — в компании шерифа и пяти патрульных. Но без Тома.
О Томе он вообще предпочёл умолчать — почему-то.
— Парень, — сказал шериф, собрав всех своих подопечных, — ты вообще уверен в том, что хочешь снова это видеть?
Секретарша, принесшая чашку чёрного кофе, нескромно уставилась на Клэя, но тут же под тяжёлым взглядом шерифа осеклась и, краснея, быстро вышла из кабинета.
— Там моя сестра, — просто ответил Клэй.
Была. Чёрт, он тут же возненавидел себя за то, что только что подумал — чёрт, нет, не так!
— Хорошо, — шериф проверил рацию, накинул куртку, — пошли. Покажешь, что там и как.
Первым обнаружился тот, кого он не ожидал обнаружить — молоденький патрульный, совсем мальчик, по прикидкам Клэя, может, даже моложе его года на два-три — сказал в рацию:
— Это Милдрен, тут... Короче, давайте сюда, юго-восток, ярдов пятьдесят, — и выругался быстро.
Когда они все собрались, в свете фонарика Клэй увидел: практически лысый череп, жидкая, сальная прядь волос, морщинистая кожа, и всё это иссечено, изрублено, как одно сплошное месиво. Кроме того, тела и не было.
— Где всё остальное? — раздался голос шерифа.
Милдрен откашлялся:
— Чуть дальше, ближе к подсобке.
Тошнота торкнулась в горло, мешая дышать, голова стала снова тяжёлой, и вот Клэй был уверен на все сто, что никакое сотрясение от ушиба тут ни при чём. Он еле успел отбежать подальше, прежде чем его вывернуло желчью. И рвало долго и мучительно, пока сил совсем не осталось. Он упёрся ладонями в землю и ткнулся лбом: немного прохлады, чёрт, совсем немного!
— Эй, ты как?
Покачиваясь, он поднялся, стараясь удержаться на ногах, вытирая испачканный рот.
— Ничего. Это просто, — было горько и мерзко, но он рискнул улыбнуться, что вышло не очень, судя по всему, — просто...
— Понятно, — оборвал его шериф, махая рукой своим людям. — На, держи.
И протянул ему бутылку минералки.
К утру они нашли всех. Сначала негра с развороченной грудной клеткой. Затем китайца в той самой подсобке. Клэй смотреть не стал — и так тошнота не отпускала. Просто отхлебнул ещё глоток. В темноте они не рискнули осматривать озеро, но как только рассвело, отправились к причалу. Витни отыскали быстро: она лежала у самого берега. И точно была мертва. Шериф ничего спрашивать не стал. Просто переговаривался со своими патрульными и отчаянно ругался с кем-то по телефону. Ждали судмедэкспертов, а те по какой-то причине задерживались.
— У нас тут скоро трупы разлагаться начнут! Понятно вам! — рявкнул он наконец в трубку. — Живо!
Дженну нашли в том самом туннеле, и её лицо было именно таким, каким его запомнил Клэй перед тем, как они с Витни убежали — испуганно-изумлённым: неужели, неужели это и правда со мной? Длинные, вьющиеся волосы слиплись неряшливыми прядками от крови, а несколько здоровенных крыс метнулись во тьму туннеля, шурша лапами и хвостами.
Трент отыскался на дороге — и это была та смерть, единственная, о которой Клэй не мог жалеть.
Следующие полгода был Чикаго. Чикаго-с-июня-по-январь — можно сказать, его личный Чикаго.
Его квартира из двух комнат и кухни, его курсы реабилитационной психотерапии, где он говорил спокойно, рассказывая обстоятельно и подробно те правильные вещи, что, как подозревал, очень хотелось услышать его лечащему врачу, доктору Макрайт. Посещал собрания группы, слушал откровения своих несчастных согруппников, кивал, смотрел отстранённо в потолок или в окно напротив и думал, что неплохо было бы засадить той же мисс Макрайт. Простите, доктору Макрайт — не часто думал, но думал.
Витни умерла мгновенно, как показала судмедэкспертиза: тот удар ножом пришёлся прямо в сердце — она не успела захлебнуться водой.
— Она не мучалась, — сказал ему коронёр.
Он вроде как надеялся, что Клэю от этого должно было полегчать. Но как-то не легчало.
И вокруг — в огромном, бурлящем людьми и жизнью, и звуками людей, машин, баров, кинотеатров и прочего-прочего-прочего городе — была тишина. Та самая, как после крика Витни на проломленных мостках: тишина бесцветная, давящая, тишина ожидания, за которой должно начаться что-то настолько жуткое, каким может быть только оживление того, кто вроде бы вот-вот несколько часов назад умер.
Тишина не отпускала, шла следом, кралась тихо и неотвязно, словно они были пришиты друг к другу — он и она. Просачивалась даже в самое средоточие звука-цвета-людей — и всё гасло, голоса стихали, цвета блекли. В такие моменты хотелось одного: бежать и прятаться. Наверное, что-то не так со мной, — думал Клэй. И продолжал исправно посещать сеансы психотерапии, а тишина ютилась рядом, щурилась довольно и подбивала, подзуживала: давай, забейся уже глубже, ну, давай! Её бы это здорово устроило, стань он улиткой. Однажды, напившись виски, он просто вырубился и увидел себя таким: длинным и бесхребетно-тусклым, склизким, как нечто водянистое и бесформенное — и оно тянулось, тянулось, ползло, пряталось в бесконечном лабиринте завитков громадной раковины. Пока не исчезло там полностью.
Он проснулся от собственного крика. Во рту было солоно, и это было точно не виски — кровь.
Единственное, что спасало — бег. Ежедневно, когда только-только рассветало, он выходил из дома и бежал от самого подъезда — по любому маршруту, какой выбирал наугад, чтобы вернуться потом в квартиру, принять душ, выпить кофе, выкурить две-три сигареты и отправиться на занятия.
К декабрю он кое-как адаптировался, притерпелся, перестал думать даже в качестве просто так о том, чтобы трахнуть психотерапевта — да ну её — и понемногу разошёлся даже с самыми-самыми близкими друзьями. Нет, не было споров и размолвок, просто каждый раз терпеть эти взгляды: Клэй, что, как ты? с тобой всё хорошо? как спал? что думаешь? а сколько раз тебя приглашали давать показания? — оказалось выше его чувства дружбы. Они по-прежнему общались, болтали на дребеденьские темы, пили пиво по пятницам и иногда тусили в уикэнды, играя на тупые споры в бильярд или покер. Если он не работал.
К декабрю сон не восстановился. К декабрю не ушла жуткая и почти параноидальная боязнь воды. К декабрю он не забыл ничего — и Витни его не отпускала, и Дженна смотрела всё теми же — неужели это со мной, господи, нет! — глазами.
К декабрю умер дядя Кройк и оставил неплохое состояние в ценных бумагах: больше всего засчёт акций одной нефтяной компании, уцелевшей каким-то образом во время бушующего по всем фронтам экономического кризиса.
Однажды утром — около семи часов — Клэй стоял возле окна и смотрел на улицу: дома и окна, серое небо где-то там, забитое, стиснутое всем этим, серым и многоглазым — ел тост с апельсиновым джемом. А потом пошёл в колледж и забрал документы, написав заявление на отчисление.
Странное такое было это утро, спустя две недели после нового года, словно что-то проклёвывалось, стучало настойчиво, пусть пока плохо различимо, но не переставая.
К полудню раздался телефонный звонок — он как раз собирался на работу, была его смена:
— Клэй?
Марисса, его подружка, однокурсница.
— Да, Марси. Что у тебя?
— У меня?.. Да нет, всё хорошо, — она путалась и было заметно, что очень волновалась, с трудом подбирая слова.
Ботинок куда-то запропастился. Вот чёрт, через десять минут надо выйти!
— Марси, — он опустился на колени, пытаясь заглянуть под кровать, — я тут немного опаздываю...
— Да-да. Клэй, слушай, это правда?
Ботинок обнаружился под столом.
— Да, — сказал Клэй, — если ты о том, что...
— Именно, — Марисса перебила и тут же замолчала снова.
— Это правда.
— А как же всё?
— Да никак, Марси. Ты прости, ладно, не обижайся, — он придерживал трубку, прижав подбородок к плечу, обуваясь: только бы не опоздать. — В этом ничего такого личного нет, поверь.
— Тогда зачем всё это, Клэй? Разве тебе можно сейчас оставаться одному?
А вообще — хороший вопрос. Да только разве он всё это время был не один, а с кем-то? Разве всё, что он делал или не делал, и видел, и пережил — это он был не один? С кем-то, кого просто никак не удаётся разглядеть.
— Прости, мне пора. Марси, всё было хорошо, правда. Но я больше не вернусь.
И нажал отбой. Телефон звонил снова. Клэй сполоснул кружку. И снова. Нашёл начатую упаковку жвачки, проверил зажигалку и сигареты. И снова — звонил. Он хотел выдернуть шнур, но потом передумал и просто вышел из квартиры, закрывая дверь
Телефон звонил, не переставая.
Через два дня, когда Клэй шёл в магазин купить кофе и сигареты, на крыльце он увидел сидящего парня: пальто, вытертые на коленках джинсы, капюшон, надвинутый так низко, что непонятно, прячется ли тот от холодного ветра или от взглядов прохожих. Сердце стукнулось сильнее, и то самое, что билось где-то извне, что было таким тихим, еле-еле уловимым, вдруг тюкнуло со всей силы — и скорлупа тишины треснула, пошла неровными, рваными разломами.
Он прикрыл за собой дверь, стараясь успокоиться — здесь и сейчас, твердил сам себе, как учила доктор Макрайт, здесь и сейчас — повернулся и подошёл ближе.
— Эй, — голос почему-то звучал хрипло и низко, и на какую-то ничтожную единицу времени Клэй подумал и ужаснулся: нет, это неправда, я ошибся, это не он.
Том повернулся на голос и посмотрел молча: чего?
— Я тут хотел сказать... — у Тома лицо, как оказалось, очень бледное, и резкие брови, и нос с еле заметной горбинкой, — какое сегодня число? — выпалил Клэй буквально на одном дыхании и чуть ли не в одно слово.
Том быстро поднялся, отряхнул пальто, улыбнулся — так, на самом деле, это совсем не улыбка, просто намёк, что он всё понял.
— Четырнадцатое, — сказал он спокойно, чуть растягивая слоги, — уже вечер.
И протянул руку.
Вот потому всё так: сегодня апрель, тепло, до плюс семидесяти, если верить прогнозу, в школе закончились занятия, в кондитерской раскупили все яблочные суфле, а мисс Майклсон получила записку с тремя незабудками от своего автомеханика и готовится к очередной встрече. У мистера Салливана почему-то совсем не болит правый висок, и он отправляется на прогулку, а мальчишки всё-таки запускают разноцветного змея за его яблочным садом — и тот кружит, кружит, между сине-белым небом и зелёно-золотой землёй. И смеха там сейчас столько, что хватило бы на три мигрени мистера Салливана.
Вот потому Том гладит очень бережно Клэя по спине, между лопаток, не отстраняясь, не уходя и не вырываясь — ждёт, пока тот переведёт дыхание. Потому он отвечает, когда Клэй целует его — прямо там, где они остановились, на двух последних ступеньках, не дойдя до верхней площадки.
Вот потому нет никакой тишины, когда здесь и сейчас есть кто-то рядом — ближе и понятнее без всяких слов. Без того, чтобы подробно, путаясь в вязких и долгих объяснениях, говорить что-то такое, что не всегда можно сказать заново, чтобы заново не пережить..
Как, например, не объяснить причину, по которой Тома все, кроме них двоих, знают как Дженсена. Или — что Клэй взял и переехал однажды в январе из Чикаго в западновиргинское захолустье. И вроде бы доволен.
Есть вещи, которые надо просто делать. Молча.