Work Text:
В Муми-далене говорят, что на каждую вещь можно взглянуть с другой стороны. Что в любой беде есть что-то, что жизнь тебе подарила взамен – силу, или опыт, или знание того, что ты можешь справиться даже с такими сложностями.
Если так подумать, выходит, что наша ссора тоже подарила мне знание.
Теперь я знаю. Знаю, что никогда больше не буду пытаться сказать Снусмумрик, что мне их не хватает.
На глаза наворачиваются слёзы – снова и снова. Мне совсем нечем их вытирать, разве что кисточкой хвоста. Которая всё равно не дотягивается.
Без Снусмумрик у костра очень тихо. Конечно, они обычно говорят очень мало, но, когда сидишь у огня вдвоём с кем-то, вдвоём с ними, и греешь ножки, и, причмокивая, пьёшь горячее какао – это же совсем другое!
Но Снусмумрик ушли. Потому что я слишком сильно просила их не уходить. Потому что нельзя заставить Снусмумрик остаться.
Огонь давно погас. Я очень озябла. А они, наверно, всю ночь будут бродить по лесу в темноте.
- Снусму-умри-ик… - тихо зову я, и никто не отвечает.
Мой голос дрожит.
- Ты же знаешь, что я не могу быть с кем-то вечно, Муми. Меня зовут горы, меня зовёт море, я слышу душой все те песни, что я ещё не сыграли. Так я устроены, понимаешь?
Они говорят очень спокойно и тихо – так, как объясняли бы ребёнку, что все мы однажды умрём.
И от этого тона мне становится в тысячу раз больнее.
- Но ты же согласились провести эту зиму вместе, - упрямо повторяю я и судорожно всхлипываю. – Может быть, я сделала что-то не так? Скажи, что это было! Я хочу быть тебе хорошим другом… Больше всего на свете.
Снусмумрик качает головой и хмурится.
- Нельзя просто так уговорить кого-то всегда быть рядом. Ты думаешь, что я никогда тебя не оставлю, если ты будешь вести себя как-то по-особенному – но это же я. Я не могу проводить всё время с кем-то, даже если это очень приятный собеседник. Даже если я очень кого-то люблю.
Я вздрагиваю от этого слова и виновато опускаю голову.
- Да, я согласились провести с тобой зиму… Но это никогда не значило, что мы с тобой будем неразлучны. Мне всё ещё нужно время, чтобы побыть в одиночестве, чтобы отдохнуть. Понимаешь?
Я качаю головой. Я не понимаю…
С неба на полянку стекает мрачная ночь, но я не развожу огонь, не зажигаю фонаря и даже не встаю с земли, хотя кажется, что я уже почти примёрзла. В чём смысл беспокоиться о себе, если Снусмумрик ушли… И в чём был смысл уходить из Муми-далена, из нашего милого дома, если в конце концов меня снова оставляют одну.
Я всхлипываю.
Но это, конечно, не их вина…
Я смотрю вниз, на свои неуклюжие ноги, и поэтому только в самую последнюю секунду замечаю, что на полянку прилетел мотылёк. Он словно чувствует, что где-то здесь должен быть свет, и надеется, что он вот-вот появится… Но никак не может его поймать.
Я поднимаю руку, и мотылёк, которому совершенно некуда больше лететь, опускается на мой палец.
И я вспоминаю, как мы впервые коснулись друг друга – так, что это значило что-то особенное.
— Никому не нужно отдыхать от друзей… Если тебе правда нравиться дружить с кем-то, тебе не нужно отдыхать от этого, - обиженно отвечаю я, подбирая коленки к груди. – Тебе не нужно отдыхать… если ты правда… любишь кого-то…
Снусмумрик вздыхает. Я не вижу их лица, но слышу недовольство в этом вздохе.
— Это неправда. Невозможно всю жизнь провести в одном месте, невозможно всю жизнь говорить одно и то же… Нельзя провести всю жизнь с одним человеком.
Я перебиваю их:
— Значит, ты хочешь меня бросить? Даже если не сейчас, то – однажды? Хочешь, да?
Молчание.
- Хочешь?..
- Я не знаю, - отвечают они наконец. – Может быть.
И мне кажется, что у меня внутри трескается сердце.
Спустя какое-то время я уже не могу различить в темноте силуэты деревьев и очертания палатки. Остаётся только хмурое небо – всего на полтона светлее, чем ночь вокруг – и мотылёк, который тоже вот-вот останется один. Он расправляет крылышки и улетает – на полминуты, на минуту – но каждый раз возвращается.
Слёзы никак не кончаются, я тру и тру щёки, а грудь уже болит от рыданий.
Закрываю глаза и плачу.
Открываю глаза. Холодная ночь.
Закрываю.
- Но я не это имели в виду, - теряя терпение, продолжают они. – Я хотели сказать, что мне нужно время наедине с собой, мне нужно иногда уходить в своё собственное путешествие… Это ведь всем нужно. Неужели ты не понимаешь?
- Нет… Потому что ты мне нужны… Очень…
Я не знаю, как передать словами всё, что у меня на душе. Не знаю, что ещё сказать.
И Снусмумрик не знает. Они отворачиваются и уходят.
Я начинаю мелко дрожать от холода и от боли, когда появляется ещё один мотылёк. Потом третий. Они по очереди касаются меня крыльями, садятся прямо на мою мокрую мордочку. Помогают мне думать о чём-то ещё. Потому что самое ужасное – это не боль, а мысли о боли. Если ты можешь перестать думать, хотя бы на секунду, тебе обязательно становится немного легче.
И, как бы я ни горевала, маленькие духи леса по чуть-чуть помогают мне успокоиться.
А потом из леса появляется Снусмумрик. И они такие же, как всегда – напевают что-то вполголоса, неторопливо присаживаются на колено, чтобы зажечь костёр. Устраиваются на земле поудобнее. Снимают шляпу.
И я снова плачу, плачу, плачу, когда они заговаривают со мной, когда без единого упрёка ставят сковородку на огонь, когда подкидывают блинчик в воздух. Плачу, когда они протягивают мне тарелку.
Но это уже другие слёзы.
Мы всё-таки миримся, и Снусмумрик обещает, что пока не собираются уходить, а я извиняюсь и говорю, что буду давать им побыть одним. И когда я говорю, что очень устала, Снусмумрик идёт в палатку вместе со мной.
Я лежу на спине, укрывшись одеялом до подбородка, и смотрю на их силуэт. Они, сидя на спальнике спиной ко мне, кладут шляпу в угол палатки, а трубку – в сеточку под потолком. Развязывают шарф. Берутся за край рубашки, и я, чувствуя, что краснею, быстро закрываю глаза.
- Если хочешь, можем остаться завтра на этом месте, - слышу я вдруг. – Или можем пойти дальше. Как хочешь.
Я удивлённо распахиваю глаза. Снусмумрик всё ещё сидит спиной ко мне, выбираясь из майки.
- Что скажешь?