Work Text:
Атласная лента перетекает в руках гладкой волной, льётся между пальцами и почти падает на пол, но Рылеев успевает подхватить и намотать себе на костяшки. Розовая полоска ткани такая нежная, такая скользкая, даже странно думать, что ею можно крепко связать сильные мужские запястья, и тем не менее – действительно так и есть, никаких сомнений нет. Бледно-розовый ещё и цветом так хорошо идёт к белым княжеским запястьям с тонкими венками, любо-дорого посмотреть. Кондратий и смотрел сейчас, чего греха таить, несмотря на всю их абсолютную погружённость в деловые обсуждения. Вот они обсуждают вариации будущего государственного устройства, а вот взгляд нет-нет, да и зацепится за то, как у Трубецкого чуть заломится манжет, приоткрывая кожу. Привыкнуть бы уже, после всех раз, когда он кожу эту трогал и целовал и вылизывал, и всё равно не получается, всё равно постоянно невольное смятение всех чувств накатывает.
Рубашка у Трубецкого на ощупь такая же нежная, тонкая, одно удовольствие расстёгивать. От плаща и мундира он приучился избавляться уже сразу, едва заходит к Рылееву в дом – и это радует несказанно, прямо-таки в любой мороз греет, что князю здесь дом и свобода. Сергей Трубецкой себе всегда тут позволяет расслабиться и успокоиться, отрешиться от всего, что снаружи. Неважно даже, чем именно заняты – перечитывают какой-нибудь спорный документ или Рылеев вполголоса читает своё, пока князь, прикрыв глаза, держит его за руку, или вот подставляет свою шею, обрамлённую мягким белым воротом, под поцелуи. Ему тут просто хорошо, и Рылееву от осознания тоже.
В удовольствии переплести их пальцы лишний раз, когда он привязывает Сергея Трубецкого к спинке кровати, Рылеев себе тоже не отказывает. Князь выдыхает – шумно, глубоко, наверняка с предвкушением. На нём почти ничего нет, кроме этих розовых лент (откуда только взялись в хозяйстве? но чрезвычайно удачно, что взялись) и белья. Зрелище, думает Рылеев, оглядывая распростёртого по кровати Трубецкого с головы до ног, просто ослепительное. Хоть картину пиши, но это уже категорически не его сфера искусства.
– Стоишь, как напугался чего-то, – Трубецкой нетерпеливо дёргает ногой, сминая ткань под ней, а Рылеев зачарованным взглядом смотрит на то, как одновременно кивает в сторону розовый узел на железке. Пальцы княжеские невольно пытаются зацепиться за ткань (зачем бы, право слово, будто развязать хочет – не хочет же совершенно), но ткань-то скользкая, хитрая, вроде бы и близко, а убегает из-под касаний.
– Кондраш, – он зовёт снова. – Иди сюда?
Упрашивать слишком уж долго не приходится.
Рылеев ложится на него сверху, целует очень медленно, поочерёдно играет своим языком то с нижней, то с верхней губой Трубецкого. Запускает руку в волосы, лохматя их бездумно. Ближе к вечеру должны бы прийти другие визитёры, но они же успеют оба привести себя в порядок, чай не впервой уже. Под глуховатые стоны князя Рылеев выцеловывает ему шею, а взглядом опять косится на запястья в лентах. Ничего, манжеты длинные.
На ключице у Трубецкого появляется засос, и Рылеев чувствует сзади, как тот бессильно приподнимается и бьёт его ногами. Длинными своими, красивыми ногами. Чувствительного пинка достаётся и по икрам, и бедру, и даже по ягодицам мажет.
– Терпение, – хмыкает Рылеев. Трубецкой тянется к нему ртом – но ленты сразу придерживают на месте, так что только когда Рылеев сам наклоняется лицом к лицу, Трубецкому удаётся его мстительно куснуть в губы. С терпением тут плохо, это на людях он весь такой сдержанный и обстоятельный, а как вдвоём останутся – так сразу буря. Хоть по делу, хоть по чувствам, но по чувствам-то, конечно, особенно.
За дверью раздаются чьи-то шаги – сначала тише, потом громче, потом как будто совсем-совсем близко, и Рылееву уже даже почти чудится то ли стук в дверь, то ли совсем бесцеремонный скрип дверной ручки, но на деле нет ни того, ни другого. Есть только растерянный вопрос экономки – на сколько персон готовить вечером чайный сервиз, и в тон ему резко напрягающийся под губами Рылеева живот князя.
– Пять достаточно будет, – почти нормальным голосом открикивается Рылеев. Экономка отвечает, что поняла, а потом пускается в рассуждения о сегодняшнем походе на базар. Её бы, конечно, оборвать, но на это силы воли уже не хватает.
Рылеев целует тёмную полоску волос между пупком и пахом, легко прикусывает на самой границе трусов и кожи и с небывалым наслаждением отмечает, как живо реагирует Трубецкой. Как он дышит часто, рвано, как ноги сучат по постели ещё резче.
– Я им и сказала, что Кондратий Федорыч от меня такого не допустит, – доносится из-за двери.
– Ни за что не допущу, – смеётся Рылеев ему в живот, а потом переводит взгляд князю на лицо. Глаза полуприкрыты, рот наоборот – открытый и манящий, и внезапно по спине мурашки бегут от осознания, что Трубецкой тут весь в напряжённую струну пытается превратиться не от страха, что застать могут, а от выплеска безумного возбуждения по той же причине. Ему, чёрт возьми, нравится такая дурная, сводящая с ума непредсказуемая опасность.
– А что, если, – очень тихо шепчет ему Рылеев на ухо и впервые за всё время действия кладёт руку на член – всё ещё сквозь ткань никак не снятого белья, – я забыл запереть на замок?
Трубецкой со всей силы толкается ему в ладонь.
– Задушу тогда, – прерывисто выговаривает он и для пущей убедительности сжимает и разжимает оба кулака. Убедительность такая себе выходит – сложно грозить кому-то связанными руками, но лишний раз полюбоваться атласным узлами на запястьях всяко завораживает, и эта власть Трубецкого над Рылеевым всегда убедительнее любой угрозы.
– Придется быть тихим, – со смешком говорит Рылеев и лижет мочку уха для проверки, получится ли у князя это выполнить.
Рылееву тоже очень нравится такой Трубецкой – взволнованный и возбуждённый пуще обычного, нравится шептать ему на ухо рассуждения о том, как дверь легко открыть, нравится проводить пальцами по хватающим воздух губам, когда экономка наконец уходит и раздаются удаляющиеся шаги. Нравится управлять его удовольствием, нравится узнавать потаённые мысли и желания, нравится его томить и распалять.
Нравится самому закатывать глаза и запрокидывать шею, когда Трубецкой приподнимается сидя, упираясь спиной в ту же спинку, с которой обвязаны его руки, и берёт член Рылеева в рот. Руками он сейчас не может себе помочь, так что остаётся действовать только губами и языком – заглотить, облизать, поцеловать головку и сжать её губами. Смертельный номер, что уж тут таить. Рылеев зажмуривается, хватается рукой за загривок князя и кончает, прямо ему в рот.
– Волосы мне только не вырви, – выдыхает Трубецкой и неосознанно дёргает рукой. Вытереться, наверное, хочет, но не может, так что Рылеев наклоняется к нему и снова целует влажные блестящие губы, всё с них собирая сам.
У Трубецкого каждая точка кожи как будто сейчас ещё чувствительнее, чем обычно, когда сплетается и ограниченность в действиях, и совсем недавнее переживание о том, как чуть не попались, и нарочитая медлительность Рылеева теперь, когда у него самого пик уже пройден. Если б была сейчас воля князя, он бы себя наверняка уже трогал торопливо и дергано, а на деле приходится ждать, пока Рылеев то наиграется с его бёдрами, то припадёт ртом к связанным кистям рук.
Он ласкает языком пальцы, все десять, каждую подушечку. Возвращается обратно к ногам и засасывает кожу на внутренней стороне бедра. Потом наконец стягивает с Трубецкого трусы и ведёт ладонью по всей длине возбуждённого влажного члена. Рылеев сжимает у основания, срывая у князя замечательно громкий стон. Вторая рука Рылеева покоится на бедре Трубецкого, и тот ощутимо вздрагивает при каждом движении ладони по члену. Желание захлёстывает, а сам ничего поделать с этим не может.
А снаружи – снаружи снова шаги, и на этот раз даже со стуком, а после стука сразу беспокойная сбивчивая речь:
– Кондратий Федорыч, там…
Кондратий Федорыч сжимает член князя Трубецкого и целует одну из военных отметин на боку его тела. Князь Трубецкой, кажется, совсем на пределе.
– …там сенатор приехали, граф Мордвинов, прикажете принять? Или сказать, что заняты? Они, кажется, очень поговорить хотят.
– Я приму! – Рылеев вскидывается немедленно, почти забываясь обо всём, и уж точно забывая о том, что через дверь не видно его ошалелые глаза. Оно, впрочем, и к лучшему, потому что положение у него по-прежнему весьма компрометирующее. У них обоих. – Только попроси графа обождать немного.
За дверью раздаётся невнятный крик, дескать, принять, принять обязательно будут, сейчас спустятся, и внизу наверняка начинаются хлопоты о том, как принять да усадить, а Рылеев переводит взгляд на по-прежнему привязанного и до сих пор никак не получившего разрядки Трубецкого.
– Я бы мог знаешь что, – Рылеев чуть склоняет голову набок, и Трубецкой зеркалит его. Завитки тёмной чёлки падают князю на лоб. Рылеев их отводит своими мокрыми пальцами, а потом ложится сверху на Трубецкого, телом к телу, ягодицы прижимаются к стоящему члену, и продолжает тому прямо на ухо: – Мог бы просто встать, одеться, уйти и оставить тебя здесь так.
С губ князя срывается почти жалобное «Кондратий» и следом уже с более привычными интонациями спешит ожидаемое «Не посмеешь же». И это, конечно, правда, что не посмеет. В конце концов, лучше не давать Сергею Трубецкому какой бы то ни было повод к мести – даже такой сладкой и обоюдно услаждающей.
Трубецкой кончает быстро, пачкая постель и пачкая Рылееву ладонь. Он ещё отходит от завершения процесса, пока Рылеев его отвязывает и сам первым легонько массирует наверняка затекшие запястья, а потом одним касанием рта целует таки оставшиеся красноватые следы. Любит очень, руки его любит, лицо с томной поволокой глаз и разметавшимися кудрями на затылке, весь вид Трубецкого на своей истерзанной в очередной раз постели.
Влезть в одежду как можно скорее оказывается делом нехитрым, сложнее отказаться от того, что Трубецкой – свободный наконец-то – встаёт поцеловать его в основание шеи перед тем, как Рылеев идёт встретить важного гостя. Искушение, конечно, невыносимое пойти на второй виток.
– И всё-таки пора, – Рылеев кое-как выворачивается от Трубецкого, предельной силой воли заставляя себя не воспринимать его запах и не думать о том, что они могли бы ещё бы прямо сейчас. Выворачивается, всё равно оглядывается посмотреть на высокого нагого князя у кровати, будто они расстаются не на час-другой, а на годы. Князь рассеянно теребит уголок подушки, на которой только что лежал.
– Можешь сменить мне постель, – усмехается Рылеев. – Всё равно она, почитай, твоя, как я и весь сам, и сердце моё.