Work Text:
Кальдмеер вел машину медленно и плавно, малолитражка скользила по гладкому шоссе, ярко-зеленые поля тянулись за окнами: быстрые смазанные линии по краям дороги и медленные, словно плывущие в вдалеке холмы и домики. На пассажирском сиденье возлежал Ротгер Вальдес, пристегнутый ремнем безопасности, его голова покачивалась на шее, а во время плавных поворотов он всхрапывал, улыбаясь в полудреме, и Олаф думал, что ему снится морская прогулка. Разумеется, недостаточно быстрая для испанца.
Крупные и приземистые здания торгового центра выросли на горизонте вместе со светофорами и аккуратными зебрами на дорогах, впрочем, трафик был минимальный. И в такой ранний час на парковке возле Икеи их машина оказалась едва ли не единственной. Двигатель заглох, за окном щебетала одинокая радостная птичка. Олаф убрал руки с руля, Вальдес громко чмокнул, дернувшись и натянув ремень, и проморгался, пытаясь сфокусировать взгляд сквозь длинную челку.
— Приехали? Вы всегда так аккуратно ведете, а, Олаф? — Ротгер широко, сладко зевнул и потянулся до хруста в пояснице, откинул с лица буйные космы и с любопытством глянул в окно. В его глуши таких громадных торговых центров отроду не водилось, и живое любопытство тут же потянуло его наружу, но ремень, который, он точно помнил, он не пристегивал, удержал его. Освободившись, Вальдес выскочил из машины и с наслаждением втянул зябкий утренний воздух, с улыбкой обернулся к Олафу.
— Скажите честно, господин Кальдмеер, мы приехали до открытия, потому что вы возжелали побыть со мной наедине?
Олаф покинул машину и выпрямился около водительской двери, настолько неумолимо разводя широкие плечи, подчеркнутые белым поло с коротким рукавом, что возник закономерный вопрос — как он вообще поместился в малолитражке?
— Они уже шесть минут как открыты, — он сверился с наручными часами и поглядел на Вальдеса, продолжавшего зевать и разминаться, с какой-то внезапной горечью. Он уже планировал поцеловать этого спящего красавца, и делать бы это предпочел в комфортном тепле автомобиля, а не на стоянке, где их мог увидеть... Впрочем, глазеть на них и правда было некому.
— Пойдемте, — кивнул Кальдемеер, вынимая из заднего кармана два скрепленных степлером и аккуратно сложенных листа альбомного формата, — Икеа — первая остановка.
— О, ну это совсем меняет дело, — весело отозвался Вальдес, стягивая волосы в хвост и вспоминая, что не прихватил резинку.
Олаф Кальдмеер в белом на фоне раннего утра и серебристой малышки-опеля выглядел впечатляюще. Но еще больше Вальдеса впечатлил список покупок и понимание того, что это на весь день.
— Погодите минуту, — черные птичьи глаза лукаво блеснули, — в такое затяжное плавание нельзя отправляться без толики удачи, верно?
И, пружинисто обойдя капот, Ротгер аккуратно ухватил Олафа за воротник и поцеловал так страстно, будто и не чаял из этого плаванья вернуться.
Кальдмеер в ужасе стрельнул глазами по пустой парковке и виновато сложил русые брови:
— Ну что вы делаете, Вальдес. Потом… — онсмущенно кашлянул. — Дома.
Быстрым шагом они пошли вдоль синей стены здания, и шли долго, пока всем известный синий не сменился на желтый, зашуршали двери, и правильная геометрия стеллажей и навесных галогеновых ламп встретила двух моряков своими уютными недрами. На переднем плане веселыми полосатыми креслами-лежаками блистала инсталляция заднего двора, а за ней виднелась череда разномастных детских. Но Олаф сделал поворот на пятках и направился туда, где белело и блестело все для ванных комнат.
— Вальдес, тележку.
Ротгер вертел головой так, словно впервые попал в Икею. Торчащая на лбу длинная прядка гипнотически покачивалась. Проводив вожделющим взглядом лежаки и не рискнув отстать, Вальдес выкатил из ровного ряда грузовую тележку и окинул взглядом поле боя, сияющее фаянсовой белизной.
— Готов исполнять ваши команды, адмирал!
— Вам больше в прямую полосочку нравится или в… м-м-м... рубленую? — поинтересовался Олаф, не оборачиваясь и вперив взгляд в шторки для душа.
Ощущая странное благоговение, Вальдес застыл за спиной Олафа и уставился на шторки в тщетном стремлении понять, какая же смотрит на него в ответ.
— М-м-м… рубленая. Вполне в моем стиле. А может, с уточками?
— С уточками мне не нравится, — ответил Кальдмеер так спокойно, как будто не заметил подначки.
Выбор был сделан, но дальнейшее их продвижение бесцеремонно прервали: к ним приближалась сердитая женщина в форменной одежде.
— Молодой человек, эти тележки только для персонала.
— Слышите, Олаф? — Ничуть не смущенный, Ротгер повернулся к своему спутнику. — Меня назвали «молодым человеком». Приятно! — он повернулся к женщине и галантным жестом переправил тележку ей в руки, коснулся раскрытой ладонью груди: — Сеньора, мои извинения.
Пиратская привычка — тащить все, что плохо лежит. Улыбка Ротгера была такой белозубой, а взгляд таким умоляющим, что усомниться в его искреннем раскаянии было невозможно.
Олаф поднял бровь. Работница запыхтела, плохо разбирая среди акцента сказанное Вальдесом, попросила его пройти за ней — и выдала с рук на руки тележку стандартного размера.
— Всё-таки шведы — удивительные люди! — заявил Ротгер, не без труда найдя Олафа в белой футболке посреди светлого и блестящего великолепия для ванн.
Они шли довольно долго, тележка дребезжала, Вальдес любовался на стенды, а потом мебель сменилась стеллажами с обилием всего мелкого, хромированного, керамического и металлического.
Олаф закинул в тележку несколько губок, затем остановился и принялся изучать состав моющего средства, помеченного на этикетке как сугубо экологичное.
— Олле, Олле! — позвал Вальдес возбужденно, — а почему они все так называются?
Кальдмеер снова повел бровью, а Ротгер зачитал, старательно выговаривая шведские звуки, которых в испанском просто не было:
— Флюндра! Нюхолид! Орднинг!.. Нет, ну даже я вижу, что это стакан для ложек-вилок! Это особое шведское название?
— Простите покорно, Вальдес, но я не знаю, — пробормотал Олаф, который подобным вещам никогда не уделял внимания.
Впрочем, один грундваттнет, он же дуршлаг, он же ёмкость для сушки посуды, все-таки приобрел.
Покупки проходили гораздо быстрее, чем Вальдес предполагал, на деле он едва успевал за длинноногим Олафом. Тот прекрасно ориентировался в лабиринтах Икеи, и спустя полчаса они уже стояли возле касс. Самой крупной покупкой в корзине была полочка под обувь из красивого лакированного дерева, которую Кальдмеер при выборе некоторое время поглаживал своими рельефными ладонями. А Вальдес уже готовился заскучать возле кассы, когда увидел…
— Акула! Акула, Олле, посмотри на нее!
Акула со смешными зубами, пришитыми к пасти, была в половину тела Вальдеса. И если Ротгер улыбался, и уголки его рта стремились к потолку, то акула грустила.
— О, она такая трогательная! Мягкая! В прямом смысле трогательная. На ней можно спать!
Вальдес прижался к ткани щекой.
— Тащите её сюда.
— Что, Олле? Я не могу ее оставить!
— Несите её сюда, Вальдес, всё уже пробили. Давайте вашу акулу.
Игрушка запищала штрих-кодом, черные глаза Ротгера округлились. И, в общем-то, оставались такими следующие пару часов. В Икее, как ни странно, не было удобрений для сада (а они Олафу были нужны), не было трусов и носков (их он покупал пачками, по десятку), не было сменных кассет для ароматизатора воздуха. За всем этим пришлось идти в молл, благо, предусмотрительные шведы расположили его «с тыла» Икеи. Мыло, шампунь, зубная нить. Всего по три. Упаковка бутилированной воды, название которой Вальдес не то что на шведском – на испанском не знал. Бумажные полотенца. Средство для мытья окон. Пижама, размер которой Олаф деловито прикинул по плечам.
И как это всё в багажнике поместилось...
***
Спустя три часа Ротгер Вальдес сидел на диване, обнимая акулу из Икеи и наблюдал, как Кальдмеер плывет по комнате с открытой планировкой, чтобы подойти к рабочей поверхности кухни.
В животе заурчало. Вальдес отложил акулу, найдя для нее комфортное положение (она была как живая, рука не поднималась просто кинуть её) и подобрался – весь во внимании.
Олаф положил на локоть всё, что было в холодильнике, и с самого верха достал большую пачку хлеба, краем глаза наблюдая, как Вальдес нетерпеливо ерзает на диване, разобрал на кусочки копченую рыбу, порезал мясо, намазал на хлеб творожный сыр и с хрустом оторвал несколько листов от пучка салата.
Ротгер понял, что изнемогает, – заметно так, а не только умозрительно – и готов тащить этого невозможного шведа прямо в ЗАГС.
Насобирав стопку бутербродов, Кальдмеер тем временем вспомнил про обычный сыр, отрезал себе кусочек, и, задумчиво жуя, спросил:
— Какао?
Ротгер не выдержал.
— Олаф, выходите за меня! – он весь подался вперед, чуть не перевалившись через подлокотник дивана, чем вызвал короткую усмешку. Олаф указал серыми глазами на стол и спросил (это, видимо, была шутка, но она дошла до вопящих мозгов Вальдеса не сразу):
— А вас не смущает, что я столько ем?
Ротгер помотал головой:
— Вы пока только кусочек сыра съели!
— Я планирую съесть по крайней мере половину этой горы бутербродов, а еще мороженое, и выпить пару кружек какао.
Ротгер перелез через подлокотник дивана, игнорируя нормальный способ его обойти, приблизился и произнес внезапно севшим голосом:
— Ешьте. — Он не моргал, черные глаза буквально прожигали Олафа. — И знаете, забавно так. У нас с вами ни разу не было близости. А вы еду готовите, словно мы уже лет десять женаты.
— Да? — глаза Кальдмеера были серьезными, — а кажется, что была.
Ротгер помотал головой.
— Нормальной не было. Я бы этот торжественный миг запомнил, — его глаза расширились так, что стали видны белки вокруг темных радужек, — а всё потому что вы относитесь ко мне как к ребенку!
— А вы… — пряча улыбку, Олаф отвернулся и начал разводить какао, — взрослый самостоятельный вице-адмирал?
— Лучше!
Ротгер приплясывал на месте, иначе это было не назвать — напоминало брачный танец какой-то птицы, жутко неловкой, но одновременно пластичной и заинтересованной в происходящем.
— Я — горячий испанец! И я стою тут сзади вас… — он выделил слово «сзади», попутно утверждая руки на боках Олафа. Совершенно прямых боках. — Весь такой выразительный!
Олаф стоял очень спокойно, ложечка стучала о чашку, а потом зазвучал его голос — довольно монотонный:
— Вы же не рассердитесь, если я предложу нам пойти в постель? Где я тоже смогу побыть голым с комфортом, не рискуя разбить локти обо все жесткие поверхности кухни?
Ротгер застыл, как застигнутый врасплох самец в ходе брачного танца, и выпалил:
— Вы же не поели! И у вас убегает!
— Это «Нэсквик», и он никуда не убегает, он остается. — Олаф очень ловко при своей общей деревянности повернулся и посмотрел на Ротгера в упор.
Тактический прием того не сработал, и теперь он не знал, куда деть руки, и почувствовал вдруг, как начинает нестерпимо чесаться нос.
— Да? Показалось наверное. А как же ужин? — пробормотал он с усилившимся южным акцентом и возблагодарил своего смуглого батюшку за то, что, хотя у него пылали щеки и, кажется, даже кончики ушей, это было не слишком заметно.
— Я спокойно поужинаю после того, как мы закончим. Так что, Ротгер? У меня большая кровать. Для... испанца в самый раз.
Ротгер опустил глаза и зачастил:
— Вы же вроде на жесткой узкой койке спали? Нет? О! О, я понял, господин Кальдмеер! Вы теперь на обычной односпальной кровати, но она шире, чем на корабле, и вам кажется огромной? Но я туда точно не помещусь!
Олаф втянул носом воздух, медленно выдохнул.
— Прекратите паясничать, Вальдес.
Он взял его железными пальцами повыше запястья, повел в спальню, где продемонстрировал стоящую посреди квадратной комнаты двуспальную кровать с черной металлической спинкой, накрытую однотонным и очень мягким бежевым покрывалом. Все остальное в этой комнате, выполненное в белом, сером и хроме, выглядело минималистично и словно кричало о северных корнях Олафа, и только панорамные окна пестрили пейзажем — за ними переливался от бежевого до темно-зеленого склон, покрытый лесом.
Ротгер, деморализованный и покоренный, без сопротивления прошел за Олафом в невероятно стильную и красивую комнату, которая у него не вязалась с образом Кальдмеера, прочно засевшим в голове, да так и замер, глядя во все глаза, и спустя минуту хрипло произнес:
— ... Кажется, я словил эстетический оргазм.
Олаф стянул с себя свитер.
— Что же вы теперь, ни на что не способны? — Он криво улыбнулся, оставшись в одной тонкой футболке.
Ротгер встрепенулся всем телом и возмущенно выдохнул:
— Так эстетический же! — Воздел ладонь вверх, почти как во фламенко, мол, я способен на великие подвиги*.
Поведя бровью, Олаф взялся за свою ширинку. Вальдес, словно якорем прикованный, стоял, фактически дурак дураком и глядел на то, как адмирал, обожаемый до кончиков ногтей, обстоятельно раздевается... и задумал нечто, повергающее в трепет и легкую панику. Секс. Точно, секс. Разве не на это печально известный испанский вице-адмирал напрашивался с первого дня их знакомства? На это, однозначно! Но…
Олаф снял штаны с носками и выпрямился, длинный и костлявый, в белоснежных шортах тонкого хлопка и серой футболке с коротким рукавом — ну просто курсант на медкомиссии.
— Ротгер, я начинаю чувствовать себя неловко... Супружеский секс вам не по нраву?
Вальдес издал долгий, мучительный стон, бросился к Олафу и, схватив за руки, поднес ладони к губам и несколько раз порывисто поцеловал:
- Олаф… Олле, Олле, прости. Я не могу. Мне бы радоваться, что ты сам меня пригласил, но — не могу. Я так люблю тебя, господь, diablo y demonios, я готов башкой о ноги твои тереться, целовать... Но ты такой прямой, такой идеальный, ты как корабль! Я не могу тебя вожделеть, и сам себя перед тобой чувствую просто мальчишкой.
Дальше всё произошло стремительно. Олаф, кашлянув, освободил руки по одной, кивнул Ротгеру, подобрал брюки и проворно ушел в ванную, смежную со спальней.
Маневренности Вальдесу было не занимать. Среагировав довольно быстро, он как привязанный пошел следом, и, из-за того, что дверь перед его носом успела закрыться, сел под ней и буквально начал скрестись.
— Олле?.. — вновь позвал он несостоявшегося любовника ласковым прозвищем, — Олле, ну хочешь, я виагру приму. Хочешь?
— Не стоит, Ротгер, — четко и холодно прозвучало из-за двери. — Если так не получается, к чему себя принуждать? Не думаю, что и для здоровья это полезно.
В ванной, открыв навесной ящик, Олаф глядел на его содержимое.
Ротгер мучительно прикрыл глаза и раз-другой стукнулся затылком о дверь, чувствуя себя распоследним идиотом.
У Олафа в ящике и своих таблеток покруче виагры было достаточно (служба на флоте оставила достаточно шрамов на его внешне непрошибаемой психике), и он меланхолично перевернул их этикетками вперед (так стало спокойнее), затем закрыл ящик — и взглянул на свое лицо в зеркале. Медленно повернулся туда и сюда, силясь понять, как же он выглядит в свои сорок с хвостиком. Так ли плохо?
Ротгер продолжал упорно скрестись.
— Олле? Олле, не молчи. А то я ворвусь! — он прислонился ухом к щели, сдув лезущие в рот волосы. — Дело не в тебе. Правда.
Прозвучало так шаблонно, что он сморщился, как от лимона.
— Ну то есть в тебе! В том, какой ты. Но не в том смысле, что ты не можешь быть желанным!
— А я могу? — донеслось из-за двери, за которой Олаф нашел тряпку и принялся протирать ею сантехнику.
Ротгер уверил его, как на проповеди:
— Можешь! У тебя отличная фигура. Ну... разве что костлявая, – выпалил он и поспешно поправился, — но это совсем не минус.
— Благодарю, — нейтрально отозвался Олаф.
Он оттирал раковину под стаканом с зубными щетками, которых теперь было две. Раз в жизни он позволил такому случиться. Может, зря? К черту? Впустил человека в свой аккуратный, отмытый и выверенный мир. Надо выставить этого дурака и вернуться к тому, как жил всегда.
Почувствовав себя достаточно оскорбленным, Олаф повысил голос:
— Я могу быть привлекательным. Но не для вас.
Вальдес отозвался голосом тихим и почти убитым:
— Сексуальная привлекательность и любовь — разные вещи, Олле.
Ну да. У нас же платоника. Ведем себя то ли как друзья, то ли как мальчишки, то ли как женатая пара, которая уже ничего не может друг другу предложить. Ротгер почувствовал, что если что-то не сделает прямо сейчас, произойдет нечто страшное, потому вскочил на ноги и, отчаянно распахнув дверь, ворвался в ванну. Порывисто взяв Олафа за воротник майки и рывком потянув на себя, он выдал следующее:
— Неважно! Я никогда не был силен в размышлениях! Пошли в койку!
Угрозу реализовать удалось не сразу, потому что Олаф холодно поинтересовался:
— Вы шпингалет вырвали?
— Я всё починю! — заверил его Ротгер, не разжимая кулаков, а потом добавил, смягчив тон и блестя темными глазами. — А вы знали, что шпингалет это espagnolette? Испанская задвижка…
Тёплое дыхание обдавало Олафу щеку. Он глядел на кусок двери с прикрученным шпингалетом, который сиротливо повис на сломанной фанере, а потом с глухим стуком шмякнулся на пол.
— К черту, — произнес Олаф, перевел взгляд с пострадавшей двери на серьезное лицо Ротгера, с силой взял его обеими руками за щеки — только острые локти растопырились — и поцеловал в губы.
Ротгер согласно замычал в поцелуй — к черту задвижку, к черту всё — чувствуя, как холодные жесткие ладони давят на скулы, выпустил воротник, обнял крепко-накрепко и ответил, распахнув губы и просовывая глубоко язык. Олаф то ли фыркнул, то ли рассмеялся в поцелуй. Он прижал Ротгера к стене между висящих полотенец, сталкиваясь с ним зубами, впечатываясь телом в тело. Ощущения ударили в голову, такие сильные, что пришлось оторваться, тяжело дыша, и стрельнуть глазами на дверь. Опасливо. Будто в комнате они вновь могли бы повздорить.
Ротгер с запозданием, но оттого еще более ощутимо, осознал, что в штанах у него стояк, а Олаф в своем белье а-ля медкомиссия — такой уютный, чистый и прохладный, и немолодой, и переживает из-за этого, и не понимает что все это неважно, и что он прекрасен до последней морщинки, которые можно хорошо разглядеть, когда лицо так близко… Осознал — и не испугался. Любовь и желание у него никогда не шли бок о бок, а тут вдруг стали заодно.
— В кровать, — хрипло выдохнул Вальдес, вспоминая чужой язык. — Голым.
Облизнув саднящие губы:
— Вы хотели. Ваше желание — закон! — улыбка расплылась по смуглому лицу. — Умоляю, скажите, что у вас из смазки не только крем от ревматизма!
Голос у Олафа стал опасно-вкрадчивым:
— По мне не скажешь, но я весьма обидчивый человек, Ротгер. И у меня нет ревматизма.
Олаф гордо поднял непривычно взъерошенную русую с сединой голову.
— Но вы не ошибетесь, если скажете, что я перестраховщик.
Он снял майку и под сияющим взглядом Вальдеса кинул ее в корзину для белья. В трусах прошествовал в комнату, подошел к прикроватной тумбочке, открыл ящик и продемонстрировал аж несколько упаковок смазки и разных видов презервативов. Повернулся, капельку пьяный от поцелуя, с почти самодовольной улыбкой (на самом деле у прямых губ приподнимались только уголки) откинул покрывало. Затем стянул трусы, сел на край кровати и заколебался — закидывать ли ноги.
Вальдес, волшебным образом оставшийся в одних штанах, с любопытством заглянул в ящик, борясь с желанием перепробовать и перенюхать все сразу и проникшись восхищенным трепетом к любимому адмиралу, который всё всегда предусматривает, облизнул губы. Он проследил, как Олаф окончательно разоблачается, и, чутко определив его колебания, тотчас рухнул перед кроватью на колени и возопил:
— Не шевелитесь! — и ловко и, должно быть, внезапно, сначала обхватил член кулаком, а затем, гибко выгнувшись, — губами.
Олаф затих, мучительно хмурясь — хорошо, что этого не видел Ротгер, иначе принял бы за боль или еще что — на деле же у Олафа просто заходилось сердце от переизбытка ощущений и щемящего понимания того, что эта взъерошенная темноволосая голова нависла над его пахом. В его спальне. На его ковре, возле его кровати. И за смуглыми плечами, за отблескивающим стеклом зеленеет лес. Мог ли он мечтать о таком? И о том, как горячая влажная глубина будет обхватывать его? Так хорошо... Он вцепился в край кровати и рвано выдохнул, чувствуя, как быстро и действительно немного болезненно набухает прямо во рту Ротгера.
Тот, прикрыв глаза и расслабив горло, брал уже глубоко, ритмично, с причмокиванием, балдея от процесса, вкуса Олле, того, как увеличивается под ласками член.
— А у вас внушительный повод для гордости, господин Кальдмеер! — протянул он с широкой улыбкой, оторвавшись на миг и тыльной стороной ладони утерев с губ слюну.
— У меня XL.
То, как Ротгер смотрелся между его коленей, кажется, компенсировало все метания по поводу его сексуальной привлекательности: широкие плечи с покатыми мышцами, темная кожа, румянец от недавних эмоций еще не сошел... И неважно, насколько остры эти самые коленки.
— ...Собственно, я не знал вашего размера, поэтому взял столько видов.
Ротгер помахал рукой на уровне головы.
— Мне они сегодня не понадобятся, хотя я тронут заботой! Вы ведь так старались, Олле! — сказал он без капли иронии, с бестолковым обожанием и дурацкой улыбкой. Как хорошо, что они дома у Олафа. О бардаке в собственном доме Ротгер предпочел не вспоминать, а ситуацию с поиском любриканта — не моделировать.
— Так у вас линкор? — Зубы жемчужно поблескивали, а черные глаза сощурились до щелок, — а? А? Мне придется держаться!
Вальдес был очень доволен своей неуместной шуткой. И, не теряя времени, снова нырнул вниз, обхватив головку губами и толкнул кончик языка в отверстие на вершине. Олаф, не успев ответить, издал короткий хриплый стон и едва не согнулся пополам. Вплел длинные пальцы в шевелюру Ротгера, то ли понукая, то ли отдирая его от себя, и хриплым голосом спросил по существу:
— Предлагаете мне себя?
Ротгер насадился глубже, до горячего давления на свод горла, обхватил ладонями острые коленки, двинул головой пару раз, и, удовлетворившись результатом и испытывая острую нужду в контакте еще более плотном, оторвался.
— Не предлагаю, а ставлю перед фактом! Ну-ка расчехляйте ваши запасы!
Выпрыгнув из штанов, Ротгер продемонстрировал свою эрекцию, темные волосы в паху и красивые мышцы пресса. Олаф залюбовался и одновременно покраснел.
— Ложитесь. — Он похлопал крупной узловатой ладонью по кровати, хотел добавить «не мотайте», но не стал, с сосредоточенным видом заглянул в ящик.
— Так точно, господин адмирал! — рыкнул Ротгер, довольно покладисто забрался на постель и, улегшись на живот, повернул голову. Поглядел из-под непослушных волос с бесконечным теплом, готовый, кажется, довериться и – на всё тоже готовый.
Олаф серьезно кивнул, достал початую пачку презервативов — эти он проверял лично — выложил один на простыню рядом с подушкой, поколебался насчет смазки, выбрав наименее игривую, повернулся к Ротгеру. Смуглое тело на белых простынях смотрелось умопомрачительно. Олаф сглотнул пересохшим горлом, проследил рукой, зависшей в сантиметре над кожей, линию позвоночника и коснулся бедра.
— Мне... можно, да? — Немного суетливо, открыв смазку и выдавив ее на пальцы, он сунул тюбик Ротгеру, куда-то в волосы, где различил ладонь. — Подержите.
И, вдохнув и задержав дыхание, пролез длинными пальцами между ягодиц, коснулся входа. Дыхание со свистом вырвалось из губ и ускорилось. Поглаживая подушечками рельефное колечко мышц, он постарался ввести кончик пальца, не задевая ногтем.
Ротгер послушно взял тюбик, завороженно следя за движениями Олафа из-под паутины черных прядей. От тепла его ладони над бедром встали дыбом волоски, от пальцев, коснувшихся мышц, в первый миг рефлекторно сжавшихся, — кое-что другое. Он уткнулся лбом подушку, с присвистом выдохнул, и в два выдоха заставил себя целиком расслабится, растечься по простыням податливой волной:
— Вам можно всё. Можете делать с этим телом... со мной — всё, что пожелаете, всё, что сочтёте нужным.
Олаф, почувствовав, как расслабляется вход, ввел уже два пальца и подождал, пока мышцы перестанут сокращаться, погладил внутри. Это оказалось настолько прекрасно, что он просто поглаживал Ротгера изнутри указательным и средним пальцем минуты три, иногда принимаясь покачивать их из стороны в сторону или вводить по самые костяшки.
Потом он выдохнул, провел по лицу другой рукой, требовательно протянул ее за тюбиком. Не церемонясь, просто налил еще сверху, заставив гель потечь между смуглых ягодиц на его бледные пальцы. И сам весь подобрался, залез на постель, чувствуя, как от движений ноет вставший член. Олаф действовал сосредоточенно и решительно, разводя пальцы в стороны, ожидая, не зажмется ли Ротгер, не замычит ли от боли. Ему нужно было место, он прекрасно понимал, сколько именно, обхватив собственный член у основания и сжимая скорее для того, чтобы успокоиться и сказать себе: «Все будет, уже совсем скоро, можно будет толкнуться в это умопомрачительное тело, горячее, как нагретые солнцем камни, как…», у него перед глазами поплыло. Он наконец извлек пальцы, поднял и уронил презерватив.
— Вальдес, вы не могли бы?..
Правая рука была скользкой.
Ротгер, расслабленный и хмельной, тихо лежал в открытой, расслабленной позе, чувствуя сперва легкую боль, неприятное давление изнутри, плавно перетекшее в удовольствие, которому хотелось податься навстречу, прикусив губы и двигая бедрами, насаживаясь на бережно разминающие его пальцы. И сама возможность этого — доверять настолько, что утихает, отдаваясь в чужие руки, вечно бурлящая в нем энергия — стоит всех тех острых углов, на которые они с Олафом натыкались по пути.
— О. Конечно, — он приподнялся на локтях и лукаво улыбнулся, — мне только в радость!
И ловко — пальцы от нетерпения даже почти не подрагивали, желание сжать и ласкать твердую горячую плоть успешно преодолелось, Dios mio, он ведь будет сейчас внутри — облачил член Олафа в резину.
«Так даже лучше — подумал Олаф, ощущая прохладу латекса, — было бы неловко тут же кончить».
Мысль пропала, потому что он решительно взял Ротгера за локоть и одним движением перевернул. Ему понравилось управлять гибким телом, его теперь было не остановить: он подхватил Ротгера под одно колено, устроился между его ног, а потом взялза другое. Великолепная задница Ротгера, темный член и блестящая от смазки ложбинка между ягодиц оказались в воздухе. Пытаясь справиться с дыханием, Олаф перевел взгляд оттуда на лицо Вальдеса и обратно.
— Так нормально или слишком?
Он навалился. Наверно, это выглядело и ощущалось именно так.*
Ротгер медленно моргнул. Олаф был сильным, уж точно каждое утро начинал с зарядки за полчаса до завтрака, что ему — перевернуть как оладушек одного испанца, податливого и уже почти совсем готовенького? Ротгер ответил Олафу ободряющей улыбкой, широченной, хмельной улыбкой человека, уже мало что соображающего и плавящегося от желания. Ладони Олафа, касающиеся его ног были великолепны. Его костлявая тяжесть — великолепна, и, зацепившись пятками за великолепные, длинные и тощие лодыжки Олафа, Вальдес рывком подтянул себя к нему вплотную. Запрокинул голову и застонал, болезненно и с вожделением, когда в него вошла твердая, чертовски внушительная плоть.
Олаф не мог двигаться, потому что и проморгаться от остроты ощущений был не способен. Они замерли — соединенные — на несколько долгих мгновений: пресс Ротгера напрягся, его копчик едва касался твердых бедер Олафа — там такие красивые ямочки, о да, он видел.
Найдя баланс, упираясь руками в постель, Олаф начал двигаться, закрыв глаза, почти медитативно. И открыл их только тогда, когда из голоса Ротгера ушла болезненность. Олаф приподнялся, перенося вес, отвел бедра немного назад — и с силой вбился, заставив встретившиеся тела шлепнуться друг о друга. Еще, еще и еще раз, насаживая Ротгера на себя. Тот застонал. Это было слишком. Какая уж там выдержка... Каждое движение, каждое глубокое погружение сопровождал громкий стон.
Да... да, да, да… Давайте, Олле, не стесняйтесь ничего, вы прекрасны, вы всегда будете для меня самым прекрасным и желанным. Такие мысли проносились в голове Ротгера, мотающего растрепавшимися волосами по простыням. Ему было не за что держаться, простыни уезжали из-под пальцев, да и сам он словно находился в качке, в центре сильнейшего шторма, и как же это было великолепно!
— Я же сейчас… кончу, — выстонал он хрипло, мучительно изогнув шею и суча босыми ступнями. Его член стоял торчком, прижатый к животу, перед глазами, скрадывая поле зрения, сужала круг темнота, сердце билось у горла.
Олаф вместо того, чтобы сказать: «Так кончайте, Вальдес, не стесняйтесь», вышел из горячего тела. У него с непривычки ныла поясница, хмурясь, он стянул с себя резинку, лег на Ротгера полубоком, все еще удерживая на себе смуглую ногу, и принялся дрочить им обоим.
Ротгер уже не понимал, что происходит. Внутри все было настолько заполнено и горячо, что ощущение не прошло и после того, как Олаф – благослови, господи, его чуткость — улегся сверху и рядом всем своим угловатым телом, и пальцы, его чудесные, прохладные пальцы сжали изнывающую плоть. Темнота... Вспышка, изогнутый до хруста позвоночник, кажется, вопль... Снова темнота.
Крепко зажмурившись и тяжело, загнанно дыша, Ротгер валялся на запачканных спермой только-сегодня-из-стирки простынях и до последней клеточки был влюблен в своего адмирала. Олаф тяжело дышал, лежал лбом на ключицах Ротгера — и был доволен первым «супружеским» разом.